В своем мире

«Это нормально, – сказала Диана, встречая её взгляд. – То, что ты чувствуешь. Или не чувствуешь. Это способ твоего разума защитить тебя. Он поставил щит. Очень толстый, очень прочный. Пока он нужен. Но когда-нибудь, Кейт, его придется понемногу опускать. Иначе за этим щитом останешься только ты одна. Навсегда».

«Мне и так одна», – хрипло вырвалось у Кейт. Первое за несколько дней полноценное предложение.

Диана кивнула. «Да. Сейчас – да. Физически и эмоционально ты одна. Но мир по ту сторону щита – он всё ещё там. Он другой. Он никогда уже не будет прежним. Но он есть. И в нем есть другие люди. Не такие, как твои родители. Другие. И возможно, когда-нибудь, ты захочешь их увидеть. Услышать».

Кейт снова отвернулась к окну. «Не хочу».

«Я знаю, – мягко сказала Диана. – Сейчас не хочешь. Я буду приходить, Кейт. Не чтобы мучить тебя вопросами. А чтобы просто быть здесь. Чтобы ты знала: есть кто-то, кто сидит по эту сторону твоего щита. И видит тебя. Даже если ты не хочешь, чтобы тебя видели».

Она посидела ещё несколько минут в тишине, потом встала. «До завтра».

После её ухода в палате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. В ней остался след… присутствия. Не навязчивого, а просто факта: есть другой человек, который знает про щит. Который не пытается его сломать или перелезть через него, а просто признает его существование.

В тот же день вечером случился первый «провал».

Медсестра принесла ужин – перетертое пюре с котлетой, кисель. Кейт, как всегда, лишь поковырялась в еде. Медсестра, цокнув языком, забрала поднос и вышла. Кейт осталась одна. Она смотрела на экран монитора, где зеленым зубцом бежала её жизнь – кардиограмма. Ритмично, монотонно.

И вдруг… провал.

Не в памяти. Во времени.

Одна секунда она смотрела на зеленую линию, а следующее сознательное мгновение – она смотрела уже на темный экран. Монитор был выключен. За окном была уже не серая мгла, а черная ночь. На столике рядом стоял нетронутый стакан с водой, которого, она была уверена, секунду назад не было.

Пропало время. Минут десять? Пятнадцать? Полчаса?

Сердце ёкнуло от странного, холодного страха. Она ничего не помнила. Не было снов, не было мыслей. Был просто белый шум, а потом – прыжок вперед. Как будто кто-то вырезал кусок кинопленки и склеил концы.

Она замерла, прислушиваясь к себе. Голова не болела. Ничего не болело. Она просто… отключилась. Диссоциация. Она где-то слышала это слово. Отделение себя от происходящего. От своих чувств, от своего тела, от времени.

Это был первый звоночек. Первая трещина в реальности, рожденная невыносимым давлением горя. Её разум, не сумев переварить утрату, начал отказываться переваривать что бы то ни было. Просто выключаться.

Кейт медленно подняла свою здоровую руку перед лицом. Посмотрела на неё. Свою? Да, её. Но ощущение было странным. Будто она смотрела на руку через толстое, волнистое стекло. Будто эта рука была куклой, а она сама находилась где-то сзади, внутри черепа, наблюдая за марионеткой по имени Кейт.

Она убрала руку. Лучше не смотреть. Лучше ничего не чувствовать.

Ночью пришли видения снова. На этот раз не фары, а лица. Лица отца и матери. Они были не мертвыми и не искаженными ужасом. Они были такими, как всегда. Отец улыбался, поправляя очки. Мама что-то говорила, жестикулируя. Они были яркими, почти живыми. Но они молчали. Или она не слышала? Они просто смотрели на неё из темноты, и в их глазах было… ничего. Ни упрека, ни любви, ни печали. Пустота. И это было страшнее любых кошмаров.

Она зажмурилась, зарылась лицом в подушку, которая пахла больницей. «Уйдите, – прошептала она в ткань. – Пожалуйста, уйдите».

Но они не уходили. Они просто стояли там, в углу её сознания, немые, пустые призраки.

И снова, как тогда, в самое отчаянное мгновение, когда ей казалось, что она сойдет с ума прямо сейчас, от этой немой пытки…

Кейт…

Голос. Тот самый.

«…здесь темно. Но ты не одна».

И видения рассеялись. Осталась только темнота палаты и тихий писк монитора, к которому её снова подключили. Она лежала, тяжело дыша, и слушала. Больше голос не звучал. Но обещание, странное, иррациональное обещание, повисло в воздухе: ты не одна.

Кто это был? Продукт её сломанной психики? Ангел-хранитель? Голос её собственного умирающего детства?

Она не знала. Но в тот момент, впервые за все дни боли, страха и пустоты, это принесло не страх, а слабое, почти неуловимое облегчение. Кто-то был там, в темноте. Даже если это была только её темнота.

На следующее утро пришла Диана. Она принесла с собой не цветы и не конфеты, а небольшую, гладкую речную гальку, темно-серую, с белой прожилкой.

«Вот, – сказала она, положив камень на прикроватный столик. – Это якорь».

Кейт с недоумением посмотрела на камень, потом на женщину.

«Когда чувствуешь, что начинаешь уплывать – в мысли, в воспоминания, в пустоту, – возьми его в руку. Почувствуй его вес. Его текстуру. Он холодный? Теплый? Гладкий? Шероховатый? Он реальный. Он здесь и сейчас. Он может помочь вернуться. В это место. В этот момент».

Кейт не потянулась к камню. Но она смотрела на него. На этот невзрачный, простой предмет. Якорь. Чтобы не уплыть.

«Вчера… время пропало», – вдруг сказала она тихо, не отрывая взгляда от гальки.

Диана не выразила удивления. Она лишь слегка наклонила голову. «На сколько?»

«Не знаю. Не помню».

«Ты была напугана?»

Кейт задумалась. «Нет. Было… ничего. Потом стало страшно, когда поняла».

«Это тоже способ защиты, Кейт. Провалы во времени, диссоциация. Твой мозг так отдыхает от боли, которой не может избежать. Он просто… отключает питание».

«Это ненормально», – прошептала Кейт.

«Это – реакция на ненормальную ситуацию, – поправила её Диана. – В рамках того, что с тобой случилось, это нормально. Но наша с тобой задача – мягко, без насилия, сделать так, чтобы такие «отключения» случались все реже. Чтобы ты могла жить в непрерывном времени. Даже если это время будет болезненным».

«Не хочу, чтобы оно было болезненным».

«Я знаю, – снова сказала Диана. – Никто не хочет. Но боль – это часть жизни. Так же, как и радость. Щит защищает от боли, но он не пропускает и радость. Он оставляет тебя в вакууме».

Кейт молчала. Она снова смотрела в окно. Дождь, казалось, шёл вечно. Он смыл тот мир, в котором она жила. И теперь поливал этот – новый, без родителей, без будущего, с белыми стенами и пищащими мониторами.

«Мне скоро выписывают?» – спросила она.

«Через несколько дней, когда врачи будут уверены, что с твоими переломами всё в порядке. Потом… тебя ждет детский дом. Временное размещение. Пока не решится вопрос с опекой».

«Опеку не надо решать, – быстро, почти резко сказала Кейт. – Мне почти восемнадцать. Я справлюсь сама».

Диана внимательно посмотрела на неё. «Ты уверена?»

«Да».

В этом «да» была вся её новая, хрупкая, но уже формирующаяся философия. Никого не впускать. Ни к кому не привязываться. Не давать миру возможности нанести новый удар. Если ты один, терять нечего. Стены щита должны стать крепостными стенами. И жить она будет внутри них. Одна.

«Хорошо, – сказала Диана, не споря. – Тогда мы будем работать над тем, чтобы ты справлялась. Не просто существовала за щитом, а именно справлялась. В мире. С миром».

Она ушла, оставив камень на столике.

Кейт долго лежала, глядя в потолок. Потом медленно, преодолевая боль в ключице, потянулась и взяла гальку. Она была прохладной, тяжеловатой для своего размера, абсолютно гладкой, кроме одной шероховатой грани. Реальная. Конкретная. Якорь.

Она сжала её в ладони так сильно, что побелели костяшки пальцев. Боль от сжатия была острой, живой, настоящей. И в этой боли, в этом простом физическом ощущении, был странный, горький комфорт.

Да, она здесь. В больничной палате. Родители мертвы. Её тело сломано. Её разум дает сбои. Но этот камень в её руке – реален. Её боль – реальна. И её одиночество – реально.

Это было начало. Начало жизни в новом, усеченном мире. Мире после «после». Мире, где главным и единственным жителем была она сама. И её призраки. И голос в темноте, который говорил «не бойся».

Она не знала тогда, что этот голос станет для нее и спасением, и проклятием. Что он приведет к ней Питера. И что именно он окажется самым большим предательством из всех возможных.

Но это будет потом. А пока был только белый потолок, писк монитора, холодный камень в ладони и всепоглощающая, оглушающая тишина – предвестница тех семи долгих лет одиночества, что ждали её впереди.

Тишина, в которой уже начинали роиться первые, едва уловимые шёпоты другого мира. Того, что она однажды назовет своим.

Глава 3

ДетДом

Машина социальной службы была серой, как день за окном, и пахла старым пластиком, дешевым освежителем воздуха и тоской. Кейт сидела на заднем сиденье, прижавшись к двери, и смотрела на город, проплывающий мимо. Он казался чужим, подернутым пеленой, будто она смотрела на него сквозь грязное стекло. В руке, сжат в кулаке, лежал тот самый камень – её якорь. Он был единственной связью с чем-то, что она могла назвать «своим».

Её выписали из больницы. Тело заживало: ребра больше не кололи при каждом вдохе, ключица срослась, остались только желто-зеленые синяки и шрамы от порезов, тонкие, как нити. Врачи говорили о «физическом восстановлении», социальные работники – о «временном решении». Тетя Лора приезжала на выписку, говорила что-то о «тяжелых обстоятельствах» и «своих возможностях». В её глазах читалось облегчение, когда Кейт сказала, что согласна на детский дом. Просто чтобы закончить этот разговор.

Взрослеть пришлось мгновенно. В семнадцать лет и девять месяцев она уже была не ребенком, а проблемой, которую нужно было решить до её совершеннолетия. Её «делом» занималась женщина, с вечно озабоченным лицом и папкой, из которой всё время что-то выпадало.

«Дом №8, – говорила она сейчас, сидя рядом с водителем. – Хороший дом. Директор, человек строгий, но справедливый. Там есть ребята твоего возраста, готовятся к выпуску. Освоишься».

Кейт молчала. Она не хотела «осваиваться». Она хотела исчезнуть.

Машина свернула с асфальтовой дороги на гравийную, подпрыгивая на кочках. Они ехали куда-то на окраину, где многоэтажки сменялись частными домами с покосившимися заборами, а затем и вовсе появился длинный, двухэтажный кирпичный барак, обнесенный высоким забором с колючей проволокой поверху. Не тюрьма, но что-то очень на неё похожее. На воротах – вывеска, облупившаяся краска: «Социально-реабилитационный центр для детей и подростков №8».

Сердце у Кейт упало куда-то в желудок и замерло там, холодным комом.

Ворота открылись, машина заехала во двор. Двор был пустым, если не считать пару голых деревьев и качели с ободранными сиденьями. Из окна первого этажа на них уставились несколько любопытных лиц. Быстро появились и исчезли.

Женщина с папкой в руках вышла, хлопнув дверцей. «Выходи, Кейт. Встречают».

У Кейт была одна сумка. Небольшой рюкзак, который ей купили уже после аварии, с минимальным набором вещей: белье, пара футболок и джинсы из старой жизни, зубная щетка, тетрадь, которую она ни разу не открыла, и камень. Всё. Вся её жизнь умещалась в пятнадцати литрах нейлоновой ткани.

Она вышла. Холодный ветер ударил в лицо, зашевелил её коротко остриженные волосы (длинные были сбриты в больнице из-за шва на голове). Она стояла на сером, потрескавшемся асфальте и чувствовала себя голым нервом, выставленным на всеобщее обозрение.

Из двери здания вышел мужчина. Высокий, сутулый, в просторном пиджаке. Лицо длинное, усталое, с глубокими складками по бокам рта. Директор.

Директор оценивающе оглядел Кейт с ног до головы. Его взгляд был не злым, но бесконечно уставшим и безучастным, как у ветеринара, осматривающего очередную больную скотину. «Пойдем, – сказал он просто и развернулся, идя назад к двери.**

Женщина сунула Кейт в руки какую-то папку с документами. «Все вопросы к директору. Удачи, детка». И почти побежала обратно к машине. Дверца захлопнулась, двигатель заурчал, и серая машина скрылась за воротами, оставив Кейт одну наедине с директором и этим местом.

Мир сузился до размеров длинного, пахнущего капустой и хлоркой коридора. Линолеум на полу был стерт до основания в некоторых местах, стены выкрашены в два цвета: снизу – грязно-зеленая масляная краска, сверху – грязно-бежевая. Лампы дневного света под потолком мерцали, издавая назойливый гул.

Директор шел впереди, не оборачиваясь, его каблуки гулко стучали по пустому коридору. «Правила простые. Подъем в семь. Завтрак в восемь. Школа или ПТУ – по расписанию. Обязанности по дому распределяет воспитатель. Комендантский час – десять. Покидать территорию без письменного разрешения – нельзя. Конфликты – ко мне. Болезнь – к медсестре. Всё понятно?»

Кейт кивнула, хотя он этого не видел. Её голос застрял в горле.

Они поднялись на второй этаж. Здесь пахло по-другому – пылью, старым деревом и чужим потом. Директор остановился у одной из дверей, вынул из связки ключ и открыл. «Твоя комната. На четверых. Соседки уже есть. Убирайте по очереди».

Он отступил, пропуская её вперед.

Комната. Четыре кровати, застеленные одинаковыми серыми одеялами. Две тумбочки. Один шкаф на всех. На подоконнике – засохший кактус в пластиковом горшке. На стенах – следы от клея, где когда-то висели плакаты. Окно выходило на тот самый двор с качелями и забором с колючей проволокой.

В комнате никого не было. Было тихо.

«Обед через час, в столовой на первом. Воспитательница – Валентина Ильинична. К ней все вопросы. Личные вещи сдаются на хранение. Деньги, ценности, телефоны».

«У меня нет ничего ценного», – тихо сказала Кейт.

Директор кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал услышать. «Осваивайся». И ушел, закрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре.

Кейт осталась одна посреди комнаты. Она поставила рюкзак на ближайшую к двери кровать – самую неудобную, на проходе. Сняла куртку. Села на жесткий матрас. Одеяло было грубым, колючим на ощупь.

Она сидела и смотрела на свои руки. На шрам на внутренней стороне ладони, оставшийся от разбитого стекла. Он уже затянулся, стал тонкой белой нитью. Настоящее. Физическое. Всё остальное – этот дом, эти правила, эта жизнь – казалось чудовищной ошибкой, кошмаром, из которого она вот-вот проснется в своей комнате, под звуки радио из кухни, где мама готовит завтрак.

Но она не просыпалась.

Тишину нарушили шаги за дверью, голоса, смех. Резкий, громкий, немного истеричный смех. Дверь распахнулась.

В комнату ввалились три девушки. Примерно её возраста, может, чуть старше. Они замолкли, увидев её.

Первая, высокая и костлявая, с коротко выбритыми висками и пирсингом в брови, оценивающе посмотрела на Кейт. «О. Новая.»

Вторая, полная, с круглым, румяным лицом и слишком яркой помадой, ухмыльнулась. «Место заняла. Это чья?»

Третья, маленькая, тщедушная, с испуганными глазами за толстыми очками, просто прижала к груди папку с учебниками и смотрела в пол.

«Меня поселили сюда», – сказала Кейт, и её голос прозвучал тише, чем она хотела.

«С директором приехала? Значит, особенная, – фыркнула первая, та, с выбритыми висками. Её звали, как Кейт позже узнает, Бет. – Я Бет. Это Эмма – А это Джесс. Ты кто?»

«Кейт».

«Не местная, да? По акценту слышно, что из города. Что, родители кинули?»

Кейт не ответила. Она просто смотрела на них. Они были частью этого места. Частью новых правил. Они были чужими, и в их глазах не было ни капли тепла, только любопытство, смешанное с агрессией – стандартная реакция стаи на нового.

«Ну ладно, молчунья, – сказала Эмма, плюхнулась на свою кровать, снимая огромные розовые кроссовки. – Только запомни: нашу еду не трогать, косметику не трогать, с нашими пацанами не флиртовать. И убирай за собой. А то сама разберешься».

Бет подошла к своему шкафчику, стала рыться в вещах, явно демонстрируя пренебрежение. Джесс, не поднимая глаз, прошла к своей кровати в углу и села, уткнувшись в книгу. Но Кейт чувствовала, как та украдкой наблюдает за ней.

Так состоялось её холодное знакомство с новой «семьёй». Никаких объятий, никаких слов поддержки. Территория была поделена, иерархия ясна. Она была в самом низу. Новенькая. Тихая. С тенью в глазах, которую все сразу заметили, но никому не было до неё дела.

Одиночество в больничной палате было одним. Оно было чистым, стерильным, почти священным. Одиночество здесь, в этой комнате на четверых, было другим. Унизительным. Постыдным. Ты был один, но тебя всё время видели, слышали, оценивали. Ты был лишним телом в пространстве, где у каждого уже была своя роль, свои тайные союзы и вражда

Чувство вины пришло позже, в первую же ночь.

Когда свет погас и в комнате воцарилась тьма, нарушаемая лишь храпом Эммы и шорохами Бет, переписывающейся с кем-то по телефону, Кейт лежала, уставившись в потолок. И оно накатило. Не волной, а тихой, ядовитой сыростью, просачивающейся в каждую клетку.

Это была её вина.

Она выжила. Они – нет.

Она ненавидела эти поездки по воскресеньям, ворчала, отнекивалась. Может, если бы она была в другом настроении, если бы не сидела, уткнувшись в телефон, если бы сказала что-то доброе… Может, что-то пошло бы иначе? Цепочка событий была бы другой? Может, они задержались бы на пять минут, и тот фургон пронесся бы мимо?

Почему она не пристегнулась? Отец всегда просил. Если бы пристегнулась, травм было бы меньше, может, она могла бы… что? Помочь? Позвать на помощь громче?

Она выжила, потому что была безответственной. Потому что ненавидела ремни. Она выжила по чистой, подлой случайности, украв жизнь у тех, кто был этого достоин больше.

Мама. Папа. Они лежали под этими серебристыми одеялами, а она дышала. Её грудь поднималась и опускалась, впитывая этот воздух, который больше не принадлежал им.

Глаза оставались сухими. Слез не было. Была только эта гнетущая, каменная тяжесть в груди, чувство, что внутри неё образовалась черная дыра, которая засасывает всё: свет, звуки, желания. И эта дыра была выстлана чувством вины. Самовоспроизводящимся, вечным.

Она повернулась на бок, лицом к стене. В кармане джинс, висевших на спинке стула, лежал камень. Она сжала его в кулаке через ткань. Якорь. Но на этот раз он не помогал. Он просто был холодным камнем в кармане.

Из темноты, из угла комнаты, донесся шёпот. Бет говорила по телефону: «…ну да, новая. С приветом. Глаза как у мертвой рыбы… Не, не будешь, она страшная…»

Кейт зажмурилась. Никого. Я никого сюда не впущу, – прошептала она про себя, превращая это в мантру, в обет. Никогда. Ни за что.

Это решение созрело не в один миг. Оно кристаллизовалось за те недели, что она провела в Доме №8. Из мелких, ежедневных унижений и подтверждений.

В столовой, где всегда не хватало мест, и ей приходилось есть стоя у подоконника.

На уроках в вечерней школе (её определили туда, чтобы она могла нагнать программу), где учителя смотрели на неё с жалостью, а одноклассники – с подозрением.

В душевой, где вода была то ледяной, то обжигающе горячей, а занавески не было, и приходилось мыться, торопясь, под взглядами других.

В те редкие «воспитательные часы» с Клэр Амур, которая пыталась говорить «по душам», но её слова были заезженными, как старые пластинки: «нужно смотреть в будущее», «родители хотели бы, чтобы ты была счастлива». От этих слов тошнило.

И люди. Они были повсюду. Дети, подростки, с биографиями, разбитыми ещё более страшно, чем у неё. Кто-то был агрессивным, кто-то – забитым, кто-то – льстивым и подлым. Все они выживали как могли. И все они искали связи, создавая хрупкие, токсичные альянсы, чтобы было теплее в этом холодном доме.

Кейт отвергала все попытки сближения. Молчанием. Отстраненностью. Взглядом, который говорил: «Не подходи». Она стала призраком, тенью, которая скользит по коридорам, выполняет свои обязанности (её заставили мыть полы в коридоре на втором этаже), тихо ест, тихо спит.

Единственным живым человеком в её мире оставалась Диана. Она приезжала раз в неделю, забирала Кейт в город на сеансы. Эти поездки были глотком воздуха. Не потому, что было легко – на сеансах они начинали потихоньку касаться боли, и это было мучительно, – а потому, что машина Дианы, её кабинет с мягким светом и книгами, её спокойное присутствие были островком другой реальности. Реальности, где к ней относились как к человеку, а не как к номеру в ведомости.

Однажды, после особенно тяжелой недели, когда Алёна «случайно» вылила на её единственные чистые джинсы чашку с чаем, а Света потом долго ржала над этим, Кейт сидела в кабинете Дианы и молчала почти весь сеанс.

«Что происходит, Кейт?» – спросила Диана мягко.

«Ничего. Всё как всегда».

«Ты выглядишь… истощенной. Не только физически».

Кейт сжала в руке камень, который теперь всегда носила с собой. «Там… нельзя расслабиться. Ни на секунду. Все смотрят. Все чего-то ждут. Или хотят что-то забрать».

«Что они могут забрать?»

«Всё, что осталось», – выдохнула Кейт.

Диана помолчала. «А что осталось, Кейт?»

Этот вопрос повис в воздухе. Что осталось? Боль? Вина? Пустота? Страх? Призраки родителей? Голос в темноте, который иногда всё ещё шептал ей «не бойся» по ночам?

«Ничего, – сказала она наконец. – И поэтому я никого не впущу. Чтобы и этого ничего никто не отнял. Чтобы… чтобы не пришлось снова терять».

Она впервые сформулировала это вслух. Свою новую, железную истину.

Диана не стала спорить. Она лишь кивнула. «Это твоя крепость, Кейт. Ты строишь стены, чтобы защитить то, что внутри. Я понимаю. Но помни: в крепости можно умереть от голода и холода, даже если снаружи враг её не возьмет».

«Лучше умереть в своей крепости, чем быть преданным на чужом поле», – парировала Кейт, и её голос прозвучал чуть ли не дерзко.

Диана улыбнулась, но в улыбке была грусть. «Ты говоришь, как настоящая королева-изгнанница. Но даже королевам нужны хоть какие-то подданные. Хотя бы один верный оруженосец».

«Оруженосцы предают», – сказала Кейт, глядя в окно. Она думала не об историях, а о взгляде тети Лоры, о быстром отъезде социального работника, о хищных глазах Алёны.

«Не все», – тихо сказала Диана. Но Кейт уже не слушала.

Решение было принято. Окончательно. Никого не впускать. Держать дистанцию. Пережить. Дожить до восемнадцати, получить свою квартиру (социальную, положенную сироте), уйти и замкнуться в своем мирке навсегда. Стать тихим, незаметным призраком в большом городе. Это был план. Единственный, какой она могла придумать.

Вернувшись в тот вечер в Дом №8, она застала в комнате сцену. Джесс, та самая тихоня в очках, плакала, прижавшись в углу. Бет и Эмма стояли над ней, что-то выкрикивая. На полу валялась разорванная тетрадь – та самая, с конспектами, которые Джесс так берегла.

«Что? Наябедничаешь Клэр, что мы списываем? Да?» – шипела Бет.

«Я… я не…» – всхлипывала Джесс.

Кейт остановилась на пороге. Она встретилась взглядом с Джесс. В её глазах был немой крик о помощи. Чистый, животный страх.

И Кейт… сделала шаг назад. Взяла свой полотенец и туалетные принадлежности.

«Иду в душ», – сказала она ровным, безразличным голосом и вышла в коридор, закрыв за собой дверь.

За дверью ещё какое-то время слышались приглушенные крики и плач. Потом всё стихло.

Кейт стояла в пустом коридоре, прислонившись лбом к холодной стене. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Она чувствовала себя подлой. Трусливой. Но вместе с этим – безопасной. Она не ввязалась. Не приняла чью-то сторону. Она сохранила свой хрупкий, но драгоценный нейтралитет. Она защитила своё Ничего.

Это была цена. И она была готова её платить. Снова и снова.

Лучше одиночество, преломленное через призму собственной подлости, чем боль от новой потери.

Она пошла в душ, включила воду и стояла под струями, не чувствуя ни тепла, ни холода, пока вода не стала ледяной. Дрожа, она вытерлась, вернулась в комнату.

Бет и Эмма уже спали. Джесс лежала, отвернувшись к стене, её плечи иногда вздрагивали.

Кейт молча легла на свою кровать. Она сжала в руке камень так сильно, что он врезался в ладонь.

«Я никого не впущу, – прошептала она в темноту, словно давая клятву. – Никогда. Ни за что».

И тишина комнаты, нарушаемая лишь чужим дыханием, стала ответом и приговором. Её крепость была построена. Стены возведены. Мост поднят. Теперь оставалось только ждать, когда закончится эта осада под названием «детство», и начатся долгие, тихие годы жизни в своей, выстраданной, одинокой крепости.

Она не знала тогда, что самые прочные стены иногда рушатся изнутри. И что самый страшный враг может прийти не с мечом и огнем, а с карандашом и тихой улыбкой, и постучаться в самые потаенные двери её души, которые она сама же и забыла запереть накрепко.