Цена бессмертия

Она скользнула взглядом по нему, кружке, стеллажу за его спиной и полке, где лежал старый разобранный револьвер. Решила что-то про него — быстро, холодно — и шагнула вперёд.

— Веритис? — голос сорвался на первом слоге. — Спрячьте меня.

В её голосе не было ни просьбы, ни мольбы. Это был короткий приказ — скорее себе, чем ему.

За её спиной в коридоре уже шли ботинки. Тяжёлые. Двое. Шаг ровный, скоординированный: не бег, не паника. Они знали, куда она свернула, и шли добрать.

Алиса не ждала ответа. Она шагнула в щель между прогнившим шкафом и стеной — туда, где взрослому человеку не спрятаться, — и сложилась в зазоре плотнее, чем он мог ожидать. Кулак у груди она не разжала.

Дверной проём заполнили двое.

Оба из одной породы: высокие, бритые, в чёрных тактических куртках со встроенной бронёй. На правом плече — жёлтый шеврон со стилизованной буквой D. Оружие в кобурах. Они не собирались стрелять. Они шли брать живой груз.

— Эй, старый хрыч.

Первый занёс руку, чтобы сбросить Веритиса со стула, как сбрасывают со стола старую посуду. Ни приветствия, ни вопроса — просто лишнее препятствие на маршруте.

Веритис смотрел на него.

Он смотрел не как человек, которому сейчас сломают лицо, а как тот, кто с трудом замечает чужую руку и вдруг понимает: рука движется медленно.

Миг. Ещё один.

Он не думал: «Сейчас я убью их». Он вообще не думал. В голове было пусто — так бывает у людей слишком пьяных для мыслей или слишком трезвых, чтобы мысли могли за чем-то угнаться.

Годы, которые он заливал бормотухой, никуда не делись. Они ушли под кожу, в суставы, в плохо сросшиеся рёбра, в левое колено, которое давно не слушалось с первого раза. Тело было не то. Плечи онемели. Пальцы стали неточными. Дыхания хватало ненадолго, и это «ненадолго» уже началось.

А вот рефлексы остались.

Он встал рывком — и едва не рухнул. Левая нога запоздала, колено щёлкнуло, как сырое дерево, вес ушёл не туда. Веритиса повело вбок. Первый шагнул в пустоту и начал разворачивать корпус.

Этого хватило.

Правая рука Веритиса пошла от плеча крюком. Пальцы сложились жёстко, под костный стык. Он не бил — цеплял.

И почти сорвался. Пальцы скользнули по тактической ткани, не нашли опоры, соскочили. В голове успело вспыхнуть одно слово: «Поздно». Потом тело забрало управление.

Он не поймал запястье, как хотел. Поймал локоть. Ошибка должна была стоить ему лица, но старое тело вспомнило другой ход: плечо через рычаг, точка опоры — его собственный бедренный гребень. Не сила. Вес. Грязное знание, которое не вымывается ни пойлом, ни временем.

В плече первого что-то хрустнуло — смято, мокро. Наёмник не крикнул. Только выдохнул, будто ему внезапно стало нечем дышать.

Второй среагировал быстрее, чем обычный санитар D. Значит, не совсем санитар. Он понял, что старик не один, и пошёл вперёд коротким шагом, без замаха, правильно.

Веритис не действовал правильно. Он действовал по-старому.

Он шагнул не назад, а влево, пропуская второго мимо себя, как жёсткий мяч. В этот проход левая ладонь пошла под кадык — не ребром, как учили инструкторы, а основанием, плашмя, со всем весом тела и коленом вперёд. Некрасиво. Грязно. Так делают, когда на красивое уже не осталось воздуха.

Звук был влажный и короткий. Второй захлебнулся. Ноги у него подломились.

У Веритиса закружилась голова. Он отметил это сразу: ресурс кончается. То, что он вливал в себя годами, теперь возвращало счёт. Надо было закончить быстрее, чем тело вспомнит, сколько ему лет.

Он не заметил, как первый с разорванным плечом левой рукой тянется к кобуре. Поймал движение только боковым зрением. Оно и спасло.

И тут он сорвался.

Он не стал считать дистанцию и целиться. Развернулся на пятке, левая нога снова запнулась, и Веритис ударил со всего маха — не туда, куда хотел, а туда, куда успел: за ухо, под край черепа.

Он попал. Кость коротко ответила отказом.

Наёмник упал не оседая, а всей массой сразу, как мешок с мукой. Ударился виском об угол стола, хотя был уже мёртв или почти мёртв.

Тишина.

Выдох пошёл сам. Медленно, через нос.

Кровь в ушах гудела тонко и быстро. Сердце всё ещё не поняло, что бой кончился, и гнало адреналин в пустоту. Значит, его вот-вот накроет. Надо было успеть до этого.

Он повернулся ко второму.

Тот всё ещё стоял на коленях, стараясь сделать вдох, которого не получалось. Трахея не ушла — хрящи смялись, и воздух шёл через узкую трубку с воем. Санитар не мог сказать «пожалуйста». Не мог попросить. Только водил ладонями по полу, как утопающий ищет дно.

Веритис посмотрел на него без злости и без жалости. Просто посмотрел.

Убить санитара D было не сложнее, чем задавить прусака. Сложным было то, что он уже знал, как это делается, и знание вернулось без спроса.

Он шагнул ближе. Поставил правую ногу так, чтобы тот больше не мог дёрнуть плечом. Основание ладони легло в затылочную впадину под черепом — плотно, ровно настолько, насколько нужно.

Хрипы оборвались.

Тело обмякло и завалилось на бок. Кровь из носа пошла тонкой струйкой.

Веритис постоял над ним. Потом кивнул, будто сверил внутреннюю отметку: получилось. Не у него — у того, кого он пытался утопить в бормотухе и грязи. Тот всё это время сидел у него в жилах.

Он посмотрел на свои руки.

Они не дрожали.

Это было хуже всего.

Желудок качнуло. Он едва успел повернуться: его стошнило в угол каморки, на пустые ящики. Сухо и кисло, без еды — он давно не ел. Веритис опёрся о стеллаж и постоял, пока комната перестала плыть. Потом выпрямился.

На полу лежали два тела. Из одного уже натекало под стол тёмным.

Веритис выглянул в коридор и прислушался. Пока чисто. Но «пока» уже кончалось: в Лабиринте кто-нибудь наверняка слушал канал D. Эти двое не выйдут на связь — значит, сюда придут другие.

Он сорвал комм-браслет с запястья первого, бросил на пол и раздавил каблуком. Пластик хрустнул.

Хорошо, старик, — подумал он. — Ты снова здесь. В грязи и крови. Как будто никогда не уходил. Идиот.

Он вытащил девушку из щели одним движением. Не грубо, но и не осторожно: её пальцы вцепились в угол стеллажа, и он просто разжал их. Дрожали только те пальцы, которыми она держалась. Кулак у груди оставался ровным.

Он заметил это сразу.

— Кто ты? — голос был хриплый, в горле ещё першило от рвоты. — Что ты принесла мне на порог?

Он несильно тряхнул её за плечи — не чтобы напугать, а чтобы вернуть из того далёкого места, куда сознание уходит, когда рядом убивают. Глаза у неё оставались собранными, но зрачки не ловили фокус. Они смотрели на что-то за его плечом, чего там не было.

В голове у Веритиса шло простое и неприятное: выгони её. Вытолкни за дверь. Уходи. Через запасной лаз ещё можно уйти в нижние переходы. Эти двое на полу уже давно мёртвы. Люди D не простят даже старика. Твой жалкий покой умер вместе с ними. Уходи.

Но ноги не двинулись.

— Алиса, — выдохнула она и дважды сглотнула. — Меня зовут Алиса. Отец послал. Артур из «Генезиса». Велел найти Веритиса. Передать… — голос сбился, но она собрала его обратно: — «Долг Артура из „Генезиса“ теперь твой. Кровь за кровь».

Веритис отпустил её плечи, как от ожога.

Имя ударило первым. Артур. Артур Вольт. Он гнал это имя из памяти так же упорно, как своё собственное.

Формула догнала вторым ударом: «Кровь за кровь». Тогда, под завалом, когда Артур вытащил его из-под плиты, эти слова прозвучали почти буднично: «Когда-нибудь». Веритис ответил тем же. Он не верил, что это «когда-нибудь» доживёт до него.

Теперь долг стоял в его каморке — в лице дочери Артура, со ссадиной на скуле и сжатым кулаком у груди.

Артур. Чёрт возьми.

Веритис провёл языком по пересохшим губам. Во рту осталось пойло, рвота и старый металл.

— Нам надо бежать, — сказала Алиса. Голос выровнялся, стал сухим. — Они знают, что я здесь. Придут другие. С ними… «Счётчик».

У Веритиса по спине прошла холодная струйка.

Вен. Если в дело зашёл Вен, это уже не зачистка — это охота по персональному контракту. Вен не отпускал. Вен доводил цель или ломался сам. Третьего про него не рассказывали.

Веритис посмотрел на Алису. На её руку, прижатую к груди. На два тела на полу. На пожелтевшее фото, выскользнувшее из-под папки: угол фотографии уже лежал в крови.

Он поднял фото, стёр кровь большим пальцем и сунул его во внутренний карман.

Выбор оставался простой: умереть здесь быстро или бежать и тянуть смерть за собой. Молодой он назвал бы первое разумным. Сейчас разумность почему-то не двигала ни руками, ни ногами.

Он снова посмотрел на Алису — и увидел то, что вначале пропустил. Она была не просто напугана. Она уже ушла в отсечённость, куда уходят после первой большой беды: лицо держится, голос держится, а внутри всё ещё падает. Он сам когда-то выбирался оттуда не сразу.

Значит, пока она не сломается. Дальше — как повезёт.

Он пнул пустую бутылку. Та со звоном укатилась в угол и не разбилась — плохая бутылка, из тех, что делают для пьяниц, чтобы дольше пили.

— Собирайся, — сказал он, не глядя на неё и уже обшаривая взглядом каморку. — Быстро. Если отстанешь, замешкаешься или начнёшь истерить — оставлю. Поняла?

Она кивнула.

Он взял со стола жестяную кружку. На дне оставался последний глоток. Веритис подошёл к первому убитому — к тому, с разорванным плечом и виском в стол. Постоял над ним. Лицо было молодое. Обычное лицо из сотни таких же, что ходили по Нижнему в чёрных куртках. Сюда он пришёл не за личной историей. Он пришёл брать девчонку и получать премию.

Веритис наклонился и вылил бормотуху ему на лицо. Не в издёвку — в поминки. По этому мальчику, который пришёл брать девчонку и получать премию. И по пьянице, который его за это убил.

Он выпрямился. Посмотрел на Алису. Она смотрела на него без страха, без осуждения, но и без иллюзий. Её глаза читали его быстрее, чем он успевал чувствовать.

— Меня зовут Кейн, — сказал он.

После долгого молчания имя прозвучало чужим. Словно он поднял из подвала старый инструмент и только теперь вспомнил, насколько тот тяжёлый.

Алиса не кивнула.

Она только сказала:

— Я знаю. Папа сказал.

ГЛАВА 2. Приговор

ГЛАВА 2. Приговор

Он повернулся и встретился с её взглядом.

На полу остывали тела, в коридоре в любой момент могла появиться новая группа. Алиса стояла уже не в щели за шкафом, а у стола. Фотографию она не трогала. Просто смотрела на неё, будто ждала объяснения.

Фото выскользнуло из-под папки, когда он ударил по столу. Пожелтевшая бумага. Рамка с отколотым углом. На снимке — женщина в домашней кофте и ребёнок у неё на коленях. Светлые волосы торчком, на щеке след от фломастера. Ребёнок показывал фотографу язык.

Ни видов, ни парадного фона. Кухня. Жёлтая занавеска за спиной.

Кейн подошёл к столу. Торопливость вдруг ушла. Он накрыл фото ладонью — не выхватил, а просто закрыл, чтобы Алиса больше не смотрела.

На секунду он сам увидел снимок.

Лицо почти не изменилось. Только уголок рта дёрнулся, а желвак у виска сжался и отпустил. На этом всё.

Он не сказал ни слова. Сложил фото вчетверо — по старым, слежавшимся сгибам — и задвинул во внутренний карман куртки, глубоко.

Алиса молчала.

Алиса поняла достаточно: женщина была важна, ребёнок — тем более. И ещё она поняла, что спрашивать сейчас нельзя. В этом она была похожа на Артура: если перед ней закрывали дверь, она не ломилась. Запоминала, где дверь.

— Не твоё, — сказал Кейн. Голос вышел суше, чем он хотел. — Стой там.

Она и не сдвинулась.

Он перевернул стол одним движением. Ящики разъехались, бутылка скатилась и чудом не разбилась. Одна боковая доска треснула по старому шву; из расщепа торчал обломок сука, которым Кейн когда-то подпирал стол, чтобы тот не шатался.

Кейн взял сук и подошёл к стене с выцветшим постером. На бумаге ещё угадывались лес и озеро, но зелень выгорела, а в небе расплылось жирное пятно. Такие картинки клеили там, где людям продавали иллюзию окна.

Он поддел край. Бумага лопнула. За постером обнаружилась выдолбленная в гипсокартоне ниша, закрытая свинцовой пластиной. Кейн упёрся плечом. Пластина подалась не сразу; левое колено дрогнуло, зубы щёлкнули от боли. Он нажал ещё раз — и только тогда замок сорвался.

В нише лежала коробка.

Плоская, из серого сплава, с матовой поверхностью, которую время почти не взяло. На крышке — две латунные пластины. Верхняя: «ЗА ОТЛИЧНУЮ СЛУЖБУ». Нижняя — имя и шифр, стёртые до впадинок под пальцами. Кейн не смотрел туда. Он и так знал, что там написано.

Такие коробки вручали тем, кого проект считал образцовыми. Кейн помнил зал, белые перчатки, чужие ладони на плечах и запах полировки. Тогда ему казалось, что коробка тяжёлая из-за металла. Теперь он понимал: металл тут ни при чём.

Замки щёлкнули. Изнутри коротко выдохнул воздух — слабое давление ещё держалось. Хорошая довоенная герметика: люди давно сгнили, а коробки всё ещё работали.

Под крышкой лежал тёмно-серый бархат, с вырубленными гнёздами под каждый предмет. Всё отдельно. Всё по размеру. Слишком аккуратно для вещей, которыми когда-то решали чужие жизни.

Верхнее гнездо — «Гвардия-5».

Угловатая, тяжёлая, в смазке. Офицерский наградной вариант: чёрные полимерные щёчки с насечкой под мокрую ладонь, на стволе — герб исчезнувшего государства и девиз, который Кейн больше не перечитывал. Калибр 10.5×19. Боеприпас редкий, почти музейный. В магазине — полный ряд. В запасном — ещё один. Всё, что осталось для «Гвардии», лежало здесь.

Сбоку, в отдельном гнезде, — медали в чёрном металле. За выслугу. За операцию. За ранение. Он не поднял ни одну: пальцы и так знали их вес.

Ниже — кожаная тубочка с золотыми довоенными монетами. Раньше на такую премию покупали дом. В Нижнем за одну монету покупали время, еду и чужое молчание.

В самом нижнем гнезде, под тонкой полированной пластиной, лежал цилиндр инъектора. Чёрный матовый корпус. Одна белая буква на боку: «Ω».

А поверх медального гнезда, не на своём месте, лежал маленький круглый значок. Металлический, с эмалью. На жёлтом фоне — чёрный кот с поднятой лапкой. Эмаль скололась, по краям пошла сетка трещин. Булавка на обороте заржавела.

Значок не принадлежал коробке. Для него не было гнезда. Кейн положил его туда сам. На место медали.

Кейн работал руками, пока голова считала звуки за дверью. Руки помнили лучше него: выщелкнуть магазин, проверить пружину, вставить обратно. На патроннике он сбился — большой палец соскользнул, кожа треснула у ногтя. Кейн выругался беззвучно, повторил движение медленнее. «Гвардия» взвелась сухим щелчком, от которого у него на затылке поднялись волосы.

Запасной магазин — в левый карман. Тяжесть легла к бедру привычно и неприятно.

Золото — во внутренние карманы, не всё в один. Если обыщут, пусть ищут дважды.

Медали он оставил.

Потом пальцы сами потянулись к значку.

Он не взял его сразу. Смотрел долго, близоруко сощурившись. Кот всё ещё улыбался. Поднятая лапка всё ещё была поднята.

Кейн отстегнул подкладку куртки изнутри и приколол значок туда, где его не увидят ни при беглом осмотре, ни при обыске. Булавка поддалась плохо. Он не торопил её. Подогнал крепёж так, чтобы значок лежал плашмя и не царапал ткань.