До того как откроются глаза

А ещё — и вот это она никому не сказала — когда она вошла в город, ведя за собой всех четверых: Элиана, Тильду с её двумя тенями, Карманыча, придерживающего тянущий карман, и Раньше, — в ней поднялось старое, тёмное. Будто она уже вела эту четвёрку домой. Будто это уже было.

«Не снова», — подумала Илма и сама испугалась своей мысли. И не поняла до конца, откуда та взялась.

Дома, в жилой части Дома Первых Вещей, Илма первым делом поставила чайник. Обычай был старый и добрый: вернувшемуся — первый чай, раньше всяких расспросов. «Сперва согрейся, потом рассказывай». Холодную дорогу отогревают, а уж потом её пересказывают.

Она разлила по кружкам. Тепло, пар, знакомые стены, деревянная птица Элиана на своём месте на полке. Всё было домашнее, доброе — то самое, ради чего идут домой.

И тут она посмотрела на стол — и вздрогнула.

За столом сидели четверо. Элиан, подперев щёку. Тильда, и обе её тени легли на скатерть, чуть не совпадая. Карманыч, машинально гладящий зашитый карман, что всё тянул к чему-то. Раньше под столом, поджав шесть лап. И это расположение — эти четверо, за этим столом, в этот час — было ей знакомо до дрожи. Она уже видела эту картину. Однажды. И в тот раз всё кончилось белой комнатой и тем, что наутро они забыли друг друга.

Чайник стукнул о стол чуть сильнее, чем надо.

Илма помнила кое-что, чего не помнил никто из них. Она помнила, что был уговор — что однажды она должна будет рассказать Элиану одну вещь, когда придёт срок. И сейчас, глядя на этот стол, она чувствовала: срок, кажется, пришёл. Или почти.

Она открыла рот — и не сказала. Вместо этого налила Элиану второй кружки, подоткнула Раньше под бок старый плед, поправила Тильде воротник. Руки делали доброе, а язык молчал. Потому что сказать — значило пустить в тёплый дом ту самую белую комнату. А Илма столько лет берегла сына именно от неё. Она молчала не по злобе. Она молчала, потому что любила и боялась потерять.

— Спите пока, — сказала она тихо. — Утро вечера мудренее. — И, укрывая, чуть слышно напела, как в детстве: — «Что забылось — не значит ушло… держит мама начало за нас…» — И на этой строчке голос у неё дрогнул, будто песня знала больше самой Илмы.

Ниву Элиан встретил во дворе Дома Первых Вещей наутро. Она подросла с тех пор, как он уходил, — но всё равно была маленькая, и в руке крепко держала свою Первую вещь: гладкий речной камешек с дыркой посередине.

— Ты вернулся, — сказала Нива. Не удивилась — обрадовалась. И сразу, как дети, без подхода, выложила то, что её мучило: — Элиан, а ты помнишь, каким был, когда уходил? Ты долго ходил. Ты не забыл себя тамошнего?

— Вроде помню, — сказал Элиан осторожно. — А что?

— А я боюсь, — сказала Нива и сжала камешек. — Я расту. И боюсь: вырасту — и забуду, какая была маленькой. Совсем. И тогда я буду уже не я, а какая-то большая тётя, а маленькой меня никто и не вспомнит. Даже я сама. Как будто маленькой меня и не было. — Она подняла на него глаза. — Ты большой. Тебе не страшно, что маленького тебя больше нет?