Час далёкого света

— Сколько времени. Какой организм. Какой возврат.

Она уже была на выходе — не физически, до выхода оставались ещё сутки подготовки, а внутри, там, где у неё раньше всего начинала работать голова: вход, работа, дорога назад. Косая полка перестала быть чужой цифрой на чужом графике, которую можно рассматривать издалека. Завтра к ней придётся выйти самой, своим телом, в выращенном для этого теле, — и Мира уже начала, не спрашивая себя, проектировать возвращение.

Глава 7. Возврат раньше выхода

Чтобы дать «Косой полке» чистую наружную линию, Мире предстояло выйти. Не сегодня — но Каэль начал растить тело заранее, потому что живое тело не собирают за час.

Это была не машина и не костюм. Каэль выращивал вокруг будущей Миры временный организм — новую живую оболочку, соединённую и с ней, и с Ладом, с обменом, сенсорикой, органами движения под наружную пустоту. Он делал это не в первый раз и всё равно каждый раз растил медленно, слушая, где ткань идёт легко, а где упирается.

Мира сидела рядом и не мешала. Она знала этот процесс так же, как Каэль знал её тело: сколько ждать, когда не трогать, когда организм ещё не её, а просто ткань, и когда он вдруг станет продолжением её собственной руки.

— Обмен держит, — сказал Каэль, не ей, скорее Ладу. — Аварийное отделение?

— Проверил трижды, — отозвался Лад. — Отделяется чисто, за границей — сразу мой.

— Ещё раз при ней.

Лад отделил и вернул — при Мире, чтобы она увидела своими глазами, как в случае беды это тело перестанет быть её телом и станет снова его. Мира смотрела внимательно. Это и был для неё самый важный узел: не как выйти, а как вернуться, и что будет, если возврат придётся рвать.

* * *

— Возврат готов? — спросила она.

— Три варианта. Быстрый, средний и тот, что оставляет тебе больше решений в процессе.

— Разложи.

Он разложил — коротко, по делу, без лишнего. Быстрый: рвём всё, ты снаружи мгновенно свободна, но теряем половину данных и часть временной ткани. Средний: сворачиваемся за две минуты, данные целы, ткань почти вся возвращается в обмен. Третий: медленнее всех, зато на каждом шаге ты сама решаешь, идти дальше или уходить.

— Третий, — сказала Мира.

— Он самый долгий.

— Он оставляет решение мне. Я не люблю выходить туда, где за меня решает таймер.

Каэль хмыкнул. Это была старая Мирина черта, из-за которой он то ворчал, то её уважал: она соглашалась на любой риск, если риском управляла сама, и упиралась, если управление отдавали расписанию. Возврат проектируется раньше выхода — и проектируется так, чтобы в нём была рука человека, а не только секундомер.

* * *

Позже, когда Каэль ушёл, а тело осталось дозревать, Мира положила ладонь на ближайшую стену. Не на организм — на самого Лада.

— Ты будешь меня там держать? — спросила она. Не про механику. Про то, что механикой не меряется.

— Как всегда.

— Мне не «как всегда». Мне чтобы ты не начал считать, что мне пора, раньше, чем это правда пора.

Лад помолчал. Он не стал обещать легко; он редко обещал легко, особенно ей, особенно про такое.

— Я всегда буду хотеть, чтобы ты вернулась раньше. Это не изменится. Но я буду говорить тебе расчёт, а не своё желание. И буду называть, что из них что.

— Тогда договорились.

Это была не новая договорённость — они держали её годами, — но её проговаривали заново перед каждым выходом, как проверяют сцепку заново перед каждым спуском, хотя вчера она держала. Некоторые вещи надо не помнить, а каждый раз подтверждать телом.

* * *

Тело дозрело к вечеру.

Каэль ещё раз прошёл по нему весь — обмен, сенсорика, отделение, — и остался доволен настолько, насколько вообще бывал доволен, то есть молча кивнул и не нашёл, к чему придраться, что у него значило высшую похвалу. Организм лежал в переходной камере, тёплый, готовый, ещё ничей — новая живая вещь, которой предстояло на несколько часов стать Мирой снаружи и потом снова раствориться в Ладе.

— Завтра, — сказал Терен, заглянув. — Если Эна к утру определится, что именно ей мерить.

— Определится. Ная её вчера научила задавать вопрос.

— Ная её этому двадцать лет учит.

— Значит, ещё год-другой — и научит совсем.

Терен усмехнулся и ушёл заниматься резервом. Мира ещё немного посидела у дозревающего тела, проверяя в уме возврат — третий вариант, тот, что оставляет решение ей, — пока не убедилась, что помнит его весь, без единого пропуска. Потом пошла спать. Завтра была работа, а к работе у неё всегда было готовое тело.

Глава 8. Снаружи

Тело растили вокруг неё.

Мира стояла в переходной камере, раскинув руки — не для красоты, а потому что так Каэлю и Ладу было удобнее вести рост, — и смотрела, как из стен к ней тянется то, что через полчаса станет её вторым телом. Оно шло не рывками, а разом отовсюду: поверхности набухали, смыкались, находили её и обнимали, тёплые изнутри, чуть влажные на первых секундах, как всё живое в начале. Это не был костюм. Костюм надевают, костюм чужой снаружи. А здесь Лад выращивал вокруг неё новый организм, временный, специально под эту работу, и постепенно сращивал его с ней и с собой в одну систему, так что где кончалась Мира и начиналось выращенное, через несколько минут стало бы уже не сказать.

Каэль проверял по-своему. Он ходил вокруг медленно, касался, слушал ладонью, читал через данные Лада, и губы у него шевелились.

— Обмен, — говорил он вполголоса, больше себе, чем ей. — Тепло. Сенсорика по внешнему контуру. Аварийное отделение.

Последнее он проверял дважды. Аварийное отделение — это способ, которым тело в один приём отпустит Миру, если что-то пойдёт совсем плохо: не снимет с неё оболочку, на это нет времени в «совсем плохо», а именно отпустит — разомкнётся по заранее заложенным швам и вернётся в обмен Лада, оставив её живой и целой внутри собственной кожи. Каэль никогда не доверял этому с первого раза. Он вообще ничему живому не доверял с первого раза; в живом, говорил он, всё входит во всё, и то, что работает по отдельности, вместе может встать колом.

Мира проверяла своё.

Пока Каэль занимался тем, как тело работает, она занималась тем, как из него выйти. Возврат. Она прошла его мысленно весь, от конца к началу — так учили, с конца, потому что человек, который планирует с начала, всегда добегает до конца уставшим и что-нибудь забывает. Где она будет, когда захочет вернуться. Каким движением начнёт. Сколько это займёт. Что делать, если основной способ вдруг перестанет существовать — оборвётся, откажет, окажется недоступен. И запасной к запасному. Это была самая старая её привычка, ещё из первой профессии, из спасательной, вбитая намертво одной короткой фразой, которую там повторяли новичкам, пока те не начинали видеть её во сне: возврат проектируют раньше выхода. Не тогда, когда стало плохо. Раньше. Когда ещё хорошо и кажется, что и не понадобится.

— Готов второй локальный, — сказал Лад.

— Держи оба.

— Держу.

* * *

Подключение шло знакомо.

Сначала появлялись поверхности — Мира начинала чувствовать наружную оболочку временного тела как собственную кожу, только больше и в других местах, там, где у человека кожи нет и быть не должно. Потом приходила ориентация: где верх, где движение, куда развёрнута, — и это всегда было самое странное из привыкания, короткий миг, когда «верх» переставал быть очевидным и его приходилось находить заново. Потом органы движения — не руки, руки остались при ней, свои, спрятанные внутри, — а что-то другое, чем можно было толкаться, тянуться, держаться, во что мозг за годы научился вкладывать намерение так же просто, как в пальцы.

Её мозг делал это без потрясения. Он умел. За десятки выходов схема тела научилась растягиваться на что-то большее, чем два метра человека, и не терять при этом, где кончается Мира, — а это и было главным, не растянуться, растянуться легко, а не потеряться в растянутом. Она знала, что навык редкий. Не всякий выдержал бы спокойно, когда у него внезапно становится восемь точек опоры вместо двух, а тело — размером с небольшую комнату; кого-то от этого мутило, кого-то накрывал глухой животный ужас потери себя. Но для Миры это было ремесло, а не чудо, и она давно перестала обращать на само ощущение больше внимания, чем на него заслуживало.

Она даже не думала о том, что где-то там, впереди по её жизни, это спокойное растягивание тела ещё сыграет — крупно, не так и не там, где она могла бы ждать. Просто вышла.

* * *

Снаружи был космос, и в нём не было ничего романтического.

Мира не смотрела на звёзды — на звёзды смотрят, когда нечего делать, а у неё было дело. Она ставила опоры: независимые элементы для линии, которая измерит среду сама по себе, не спрашивая ни старых опор, ни данных Лада, ни чего бы то ни было, что уже участвовало в загадке. Механический узел — развернуть, зафиксировать, нагрузить, проверить, что держит под нагрузкой, а не только на весу. Оптический. Полевой. Каждый она проверяла тем самым движением, которым всю жизнь проверяла карабин: подцепил, дёрнул — и только потом доверяй. Дёрнуть было важнее, чем подцепить. Подцепить умеет каждый.

Лад видел её через несколько своих сенсоров сразу — она знала это, потому что его ответ на её движение приходил чуть раньше, чем она успевала о движении сказать. Терен был в рабочем канале, ровный, немногословный, из тех, чьё молчание в канале само по себе спокойствие: раз молчит — значит, всё, что он видит, в порядке.

— Первая опора держит.

— Вижу, — отозвался Терен.

Работа шла хорошо, и именно поэтому Мира не расслаблялась. Хорошо идущая работа снаружи — это то самое время, когда перестают смотреть по сторонам, когда рука знает, что делает, а глаз уходит внутрь задачи, и снаружи остаётся один только фон. В её первой профессии людей забирал именно фон.

Она посмотрела по сторонам вовремя.

* * *

Среда изменилась.

Не сильно. Пошёл слабый поток — микрочастицы, лёгкое движение того, что минуту назад было почти пустотой; оболочка временного тела отметила его первой, раньше приборов, коротким чужим касанием, будто кто-то провёл по ней издалека. Не катастрофа. Ничего не рвалось, ничего не грело опасно, никакой сирены. Но окно безопасной работы, которое Терен дал ей с запасом вдвое, начало съедаться с одного края, тихо и ровно, и Мира почувствовала это раньше, чем увидела в числах.

— Поток по внешнему контуру. Слабый. Считаю.

— Я тоже считаю, — сказал Лад. — По-моему, разумно возвращаться.

— Ещё один контроль успеваю.

— По твоему пределу — почти нет.

— По моему пределу — да. Почти это не нет.

Пауза была короткая, но Мира её услышала. Она слишком хорошо знала этот тип паузы у Лада — не ту, в которой он считает, счёт у него мгновенный, а ту, в которой цифры говорят одно, а он хочет другого и знает, что хочет, и знает, что она это знает.

— Ты сейчас считаешь риск, — сказала она, продолжая работать, не поднимая внимания от опоры, — или хочешь, чтобы я вернулась?

— Оба, — сказал Лад.

— Это разные вещи.

— Знаю, — сказал он. И, помолчав: — Страх аргумент. Не команда. Помню.

— Помнишь.

Она успела бы. По пределу — успела бы, честно, не на грани. И всё равно, доставив последнюю опору, свернула следующий контроль и пошла назад — не потому что Лад настоял, он не настаивал, он назвал вслух своё и отступил, — а потому что её собственный новый расчёт потока стал хуже, чем минуту назад, и это уже был честный аргумент, её аргумент, а не его тревога. Мира не любила, когда оказывалось, что осторожничать всё-таки стоило: в этом всегда было что-то унизительное, будто уступила не цифрам, а нервам. Сегодня стоило по цифрам. Она отметила это про себя без удовольствия и без спора — и пошла.

* * *

Возвращение выглядело не как раздевание.

Мира вошла обратно в Лада, и временное тело не сняли с неё, как снимают снаряжение через голову. Лад разобрал его — медленно, аккуратно, размыкая сращения по одному, уводя большую часть ткани обратно в свой обмен, чтобы вырастить из неё что-нибудь ещё, когда понадобится. На несколько секунд Мира ещё чувствовала уходящие поверхности, дальние органы движения, гаснущие один за другим, как гаснут окна, — а потом снова стала просто собой, двумя метрами человека, и это было, как всегда после возвращения, немного тесно и очень спокойно. Тесно и спокойно вместе: странное сочетание, к которому она так и не подобрала слова и не искала.

Каэль анализировал не только то, что тело пережило.

— Повреждений почти нет, — сказал он. — Но я оставлю не только это.

— Что ещё.

— Как сама ткань изменилась от работы. Она поработала под нагрузкой, в потоке — и теперь чуть другая, чем была до выхода. Не сломалась. Изменилась. Это опыт. Я хочу знать, как он в ней записан.

Мира кивнула. Ей было почти всё равно, что записано в ткани, которую всё равно разберут; ей хотелось есть — тупо, сильно, физиологически, как всегда после долгого выхода, когда тело, посчитав наконец, сколько потратило, требует вернуть всё разом. Голод был хорошим знаком. Голод означал, что она вся здесь.

Но одно она услышала и сквозь голод.

Линия дала результат. Среду измерили независимо, честно, отдельной чужой рукой, внесли поправку — и ошибка Косой полки не сошлась к прежней модели среды. То, ради чего Мира выходила своим телом в поток, сделало ровно обратное тому, на что все негромко, не признаваясь даже себе, надеялись: не закрыло вопрос, а сузило его. Одной скучной причиной стало меньше. Одной дверью в «всё нормально» — тоже.

— Есть хочу, — сказала Мира вслух, ни к кому.

— Знаю, — сказал Лад и приглушил свет в коридоре к Нише, будто это могло приблизить еду.

Глава 9. Тепло

Первое, что знал о Ладе всякий, кто в нём жил, было тепло — ровное, идущее из стен, из воздуха, отовсюду сразу, — и это тепло было не техникой, а любовью, сделанной физической.

Лад держал тепло не потому, что так положено кораблю. Он держал его, как держат руку на плече, — постоянно, незаметно, чтобы тот, кого держишь, всё время чувствовал: я здесь, ты не один, тебе не холодно. Тепло было его прикосновением ко всем сразу. Он не мог обнять — у него не было рук. Но он мог сделать так, чтобы всем всё время было тепло, и это было его объятием, растянутым на весь корабль, на все восемь тысяч лет, ни на минуту не прерывающимся.

Люди не замечали этого тепла, как не замечают дыхания. Оно было фоном, данностью, само собой разумеющимся. И только изредка, случайно — коснувшись стены, ощутив, что она чуть теплее человеческой кожи, — кто-нибудь вспоминал, что это тепло не бесплатное, что Лад его держит, тратит на него себя, ведёт его под каждого, и что за этой будничной тёплой стеной стоит ежесекундная забота существа, которое иначе не умеет сказать «я вас люблю», кроме как не дать вам замёрзнуть.

* * *

— Ты всё время нас греешь, — сказала как-то Мира, случайно вспомнив. — Всегда. Я даже не замечаю. А ты это делаешь каждую секунду.

— Делаю. Это моё главное. Всё остальное — наука, находки, работа — это по делу. А тепло — это по любви. Я грею вас не потому, что надо. А потому что не умею иначе показать, что люблю. У людей есть руки, объятия, слова. У меня — тепло. Я вас грею — это и есть моё объятие. Каждую секунду, всех сразу. Я не могу обнять вас руками. Но я могу сделать так, чтобы вам никогда не было холодно. И я делаю. Это моё «люблю», сказанное единственным способом, каким я умею.

Мира положила ладонь на тёплую стену и впервые ощутила это тепло не как данность, а как то, чем оно было, — как непрерывное объятие, в котором она прожила тридцать лет, не замечая. Он обнимал её всё это время, каждую секунду, теплом, — а она принимала это как погоду. И теперь, ощутив, она почувствовала благодарность такую, что защипало глаза: тридцать лет непрерывного объятия, которого она не замечала, потому что оно не прерывалось ни на миг, чтобы дать себя заметить.

* * *

Тепло было и мерой его состояния, если знать, как читать.

В обычные дни оно шло ровно, спокойно. В трудные для людей — Лад делал его чуть гуще, чуть заботливее, окутывал тяжёлого человека теплом плотнее. А в те редкие дни, когда тяжело было ему самому, тепло чуть проседало — не от небрежения, а оттого, что Ладу приходилось тратить себя на другое, и Каэль это замечал первым и шёл разгружать. Тепло было языком его тела, как прикосновение — языком его связи с Мирой. По теплу можно было прочитать Лада, если уметь.

— Когда мне будет совсем плохо, — сказала как-то Мира полушутя, — грей меня сильнее. Я по теплу пойму, что ты рядом.

— Я и так грею сильнее, когда тебе плохо. Ты не замечала?

— Замечала, — призналась Мира. — Один раз заметила, когда было очень плохо, и вдруг стало теплее, и я поняла: это ты. Ты меня грел сильнее, потому что мне было холодно внутри. И внешнее тепло чуть-чуть достало до внутреннего холода.

— Оно всегда достаёт чуть-чуть. Не лечит. Но достаёт. Это всё, что я умею с вашим внутренним холодом: греть снаружи, чтобы чуть-чуть достало внутрь. Я буду греть тебя сильнее, когда тебе плохо, всегда, до конца. Это моё обещание, единственное, которое я могу дать наверняка. Не «всё будет хорошо» — этого я не знаю. А «тебе не будет холодно, пока я есть». Тепло я удержу. Что бы ни было.

Глава 10. Ниша

Мира ела больше обычного, и все делали вид, что не замечают, кроме Наи.

— Ты ешь как после трёх выходов, — не выдержала Ная.

— Один. Просто длинный.

— Я бы столько не съела и после десяти.

— Ты можешь как-нибудь выйти сама и проверить, — сказала Мира. — Каэль вырастит тебе тело. Небольшое. Как раз чтобы проголодаться.

Ная немедленно нашла себе дело у другого края поверхности. Мира усмехнулась в тарелку. Это работало безотказно, как физический закон: стоило всерьёз, с готовностью предложить Нае наружу, и разговор менял направление сам собой, будто его толкнули. Ная любила космос ровно так, как его положено любить нормальному человеку, — из-за тёплой стены, с едой под рукой, зная, что стенка держит.

Заземляло хорошо. Только что было измерение среды, независимая линия, поток по внешнему контуру, короткий холодок расчёта, укладывающегося не в её пользу, — а вот теперь просто голод, простая горячая еда, тёплая Ниша и Ная, которая ни за что не хочет наружу. Мира знала цену этим переходам с наружного на домашнее. Без них внешняя работа накапливалась в теле и не уходила, оседала где-то под рёбрами, и человек через год такой жизни становился сухим и дёрганым, как перетянутая струна. Ужин после выхода был не отдыхом. Он был частью работы, только этого нигде не писали.

* * *

Терен и Каэль готовили вдвоём.

Они делали это молча и почти не глядя друг на друга — Мира любила за ними наблюдать именно поэтому. Терен передавал, Каэль принимал, не глядя, точно зная, что в руке окажется то, что нужно; Каэль отодвигал что-то в сторону, и Терен не тянулся туда, куда уже не надо тянуться; кто-то из них убавлял тепло, и второй не спрашивал зачем и не переспрашивал потом, вышло ли. Ни одного лишнего слова, ни одного лишнего движения. Так не работают просто знакомые — знакомые всё время сверяются, уточняют, вежливо не мешают друг другу. Так работают двое, у которых за спиной очень много общего времени, целые куски жизни, о которых при Мире ни один из них ни разу не заговорил. Она никогда не спрашивала. У каждого на борту были такие куски, и часть уважения состояла в том, чтобы не заглядывать.

Ная полезла помогать и была изгнана.

— Уйди, — сказал Каэль, не повышая голоса.

— Я только хотела дать ей кусочек. — Ная кивнула на Кляксу, приткнувшуюся к тёплой стене светящимся боком.

— Ей нельзя это. У неё после этого весь обмен встанет на полдня.

— Один маленький.

— Один маленький — это полдня.

Ная отступила, но не ушла — уйти совсем было не в её характере. Она села рядом с Кляксой прямо на тёплый пол и стала вести пальцем по стене медленную линию, туда и обратно, туда и обратно, а декоративный комок пошёл за пальцем, как ходит за всем тёплым и движущимся всё, у чего нет ни цели, ни мыслей, ни, по совести, права называться живым. Лад оставлял след её пальца на поверхности чуть дольше обычного — едва заметную тёплую полосу, которая гасла не сразу, так что Кляксе было за чем идти, даже когда палец останавливался.

— Ты специально, — сказала Ная, не поднимая головы.

— Специально, — сказал Лад.

— Зачем.

— Я знаю, когда ты перестала говорить. Ты замолчала. Значит, устала спорить с Каэлем и просто хочешь провести линию. Пусть держится.

Ная ничего не ответила, но линию вести не перестала, и что-то в её плечах отпустило. Мира смотрела на это и думала, что у Наи с Ладом свой язык — не слова, слов у Наи и так на троих, а вот это: он замечал ту секунду, когда её разговорчивость выключается, и понимал, что это не обида и не усталость от людей, а просто отдых, которого она сама себе стеснялась просить. Мало кто на борту умел читать молчание Наи — её привыкли слышать, а не молчать с ней рядом. Лад умел.

* * *

Ивен оказался рядом с Мирой, когда остальные разбрелись.

Он не спросил, как прошёл выход. Он вообще ничего не спросил — просто, разбирая своё, подвинул к ней одно и отодвинул другое, и Мира без слов поняла, что он отодвинул именно то, чего ей сейчас не хотелось: тяжёлое, сладкое, всё, что тело отвергает после долгой наружной работы, когда ему нужно простое и солёное. Он знал это про неё, как знают старые, разношенные вещи, — без усилия, не думая, потому что когда-то, в другой жизни, выучил наизусть, а выученное наизусть не забывается, даже когда всё остальное отпущено.

Мира, в свою очередь, знала, что он сейчас не хочет говорить о работе. Что если она начнёт про поток и опоры, он ответит по делу, обстоятельно, но с тем едва уловимым внутренним отступлением, которое у него означало: не время, я слушаю, но я не здесь. Она не начала. Ей было чем не начинать — двадцать восемь лет учат и этому тоже.

Они посидели рядом ровно столько, сколько сидят двое, которые знают друг друга слишком давно, чтобы заполнять паузу словами. Ничего не было сказано, и в этом ничего не было ни неловкости, ни недоговорённости. Мире это было легко, и она догадывалась, что ему тоже, и что это, пожалуй, единственное, что у них осталось общего и целого, — умение молчать рядом, не теряя друг друга.

* * *

— Тебе пришёл домашний пакет, — сказал Лад. Негромко, ей одной.

Он сказал это без торжественности, как говорят о почте, о чём-то будничном, что можно взять сейчас, а можно потом. Мира посмотрела на отметку.

Сая.

Она не открыла.

— Потом.

— Хорошо, — сказал Лад.

И всё. Он не спросил почему. Мира была ему за это благодарна — не потому что причина была тяжёлой, причины, если по-честному, не было никакой, кроме той, что открыть сейчас ей не хотелось, а объяснять это самой себе не хотелось тем более. Сая писала не часто и не о важном; там наверняка что-то совсем обычное, и именно поэтому можно было отложить, и именно поэтому не хотелось. Мира отложила пакет в личный список и оставила там, непрочитанным, — маленький закрытый файл среди рабочих, ничем не выделенный.

Ивен, кажется, заметил отправителя. Он не сказал ничего и не посмотрел на неё — как раз слишком старательно не посмотрел в эту секунду, отвёл глаза чуть заранее, — и это его нарочное «не посмотрел» осталось у Миры на самом краю внимания и не ушло, хотя она и не стала его трогать.

* * *

Из Ниши она выходила мимо камня.

В неглубокой защищённой полости у поворота лежал обычный тёмный камень — небольшой, ничем не примечательный, из тех, что валяются под ногами на любой планете, где вообще есть камни и планеты. Ни блеска, ни формы, ни ценности. Мира знала его давно, дольше, чем помнила, когда увидела впервые. Лад иногда переставлял его с места на место, из полости в полость, без объявления, и она натыкалась на него то тут, то там.

— Опять переставил.

— Здесь свет лучше.

— Для камня?

— Для меня.

Мира не стала спрашивать откуда. Она однажды спросила, много лет назад, и Лад ответил «нравится», и на этом всё кончилось, потому что это был исчерпывающий ответ, к которому нечего добавить и не за что зацепиться. Камень был бесполезен до полной чистоты: он ничего не измерял, ничего не открывал, ничего не значил и никому не мешал лежать в своей полости под светом, который Лад считал лучшим — для себя. Мира давно перестала об этом думать, как перестают думать о чужой привычке, если та никого не задевает.

Она пошла спать.

— Полная сравнительная по Косой полке готова, — сказал Лад вслед.

— И?

— Эна сказала не говорить, пока не покажет сама.

— Разумно.

— Она сказала: «Не вздумай испортить».

Мира засмеялась и пошла к себе по тёплому коридору, и на повороте, не думая, тронула стену ладонью. Стена ответила. Завтра начнётся настоящее — она это уже знала, знала телом, тем самым, которым сегодня посчитала поток не в свою пользу. Но это было завтра, а пока был тёплый пол под стопами, тяжёлая сытость, непрочитанный пакет от дочери, отложенный до «потом», и камень, лежащий под хорошим светом без всякой причины, потому что так нравилось живому кораблю. И всё это вместе, без всякого усилия сложиться, называлось домом.