Диалог

Анжела прикрыла глаза. В этом была правда. Неприятная, но правда.

— Подруг я выбирала не вместо тебя, — сказала она. — Я выбирала места, где мне не надо раз за разом держать оборону.

— А со мной надо?

— Последние месяцы — да.

Он не спорил. И от этого стало ещё тяжелее.

Пауза затянулась, но теперь не казалась тупиком. Кажется, они перестали бить мимо и попали туда, где действительно болело.

Анжела поставила чашку.

— Я спрошу ещё одну вещь. И не уходи от ответа.

— Спрашивай.

— У тебя кто-то есть?

Он ответил быстро:

— Нет.

Эта поспешность прозвучала хуже признания.

Анжела закрыла глаза, потом снова открыла.

— Я не про физическую измену спрашиваю. Не про секс. Я спрашиваю: есть ли кто-то, с кем ты в последнее время живее, честнее и свободнее, чем со мной?

На том конце не было ни слова.

Этого молчания хватило.

Анжела опустила голову. Не из-за слёз — их пока не было. Так было легче выдержать следующие секунды.

— Есть? — спросила она.

— Это не то, что ты сейчас думаешь.

— Я пока ничего не думаю. Я жду, когда ты перестанешь выкручиваться.

Шорох. Он встал. Потом снова сел.

— У нас на работе есть Марина, — сказал он. — Мы вместе тянем один проект. Сначала переписывались по задачам. Постепенно разговоры вышли за пределы задач.

Анжела слушала молча.

— О чём? — спросила она.

— О том, что я выгорел. Что не понимаю, куда иду. Что дома я без конца чувствую себя человеком, который не дотягивает.

— И это ты рассказывал ей.

— Иногда — да.

Честность ударила сильнее любых оправданий.

Анжела встала и подошла к окну. На парковке кто-то хлопнул дверью машины. Звук долетел до восьмого этажа и распался.

— Самое мерзкое даже не в этом, — сказала она. — Самое мерзкое в том, что я это чувствовала. Не по фактам. Потом поняла: когда говорю тебе важное, ты уже мысленно куда-то ушёл. И всё время убеждала себя, что мне кажется.

— Я не уходил к ней, — сказал Анатолий беззвучно. — Я уходил от себя.

— Для меня разницы мало.

— Я не влюблён в неё.

— А во что ты влюблён? В ощущение, что с ней тебе ничего не должны?

Он не ответил.

И в этом молчании она услышала ответ.

— Было легко, — сказал он наконец. — Без ожиданий. Без чувства, что я всё время опаздываю к чьей-то нормальной жизни. Я не собирался уходить. Я вообще не думал, что это куда-то ведёт.

— Люди всегда так говорят про то, что уже куда-то ведёт, — устало сказала Анжела.

Он не спорил.

— Почему ты не сказал мне про неё? — спросила она.

— По той же причине, по которой ты не сказала сразу про Никиту. Я знал, как это прозвучит. И не хотел раскачивать то, что и так шатается.

— Только умолчание всегда делает хуже.

— Знаю.

— Нет, — сказала она тихо. — Теперь знаешь.

Они снова замолчали, но пауза изменилась. Слишком многое вышло наружу, чтобы вернуться к привычным полутонам. Десерт, сторис, случайный знакомый остались где-то в начале вечера. Между ними лежало главное: страх быть недостаточным, усталость друг от друга, чужая переписка, собственная оборона и любовь, которая ещё не кончилась, но уже перестала спасать сама по себе.

Анатолий спросил после паузы:

— Ты хочешь расстаться?

Вопрос прозвучал спокойно. Почти буднично. Будто он устал ходить вокруг этой возможности и решил наконец назвать её по имени.

Анжела прижалась лбом к холодному стеклу.

Она могла бы сказать «трудно сказать». Такой ответ был бы правдой. Могла бы сказать «да», потому что сил не осталось. Могла бы сказать «нет», потому что любовь никуда не делась. Но ни один из этих ответов ничего бы не решил.

— Я хочу, — сказала она, — чтобы мы хотя бы раз не спрятались за гордость и не свалили всё на одну сегодняшнюю ссору. Если после честного разговора окажется, что нам некуда идти — тогда разойдёмся. Но не сейчас. Не на уровне улик и полуфраз.

Пауза затянулась.

— То есть говорить дальше?

— До конца.

— До конца — это как?

Анжела прикрыла веки. Ей было страшно от того, что она собирается сказать, но ещё страшнее — снова остановиться на полпути.

— С этого и начнём, — ответила она. — Только не как с отчёта.

Глава четвёртая

Вечер в кафе, который был не про кафе

Анжела снова села. Теперь дрожь в руках была заметнее. Она обхватила чашку ладонями, хотя чай давно остыл.

— Я расскажу тебе сегодняшний вечер целиком, — сказала она. — Не протоколом, а как он был. А ты попробуешь услышать не одни факты, но и то, почему я вела себя именно так.

— Хорошо.

— И ты не будешь перебивать.

— Постараюсь.

Она кивнула, хотя он не мог этого увидеть.

— Я поехала в кафе с нормальным настроением. Правда. Не с мыслью проверить тебя, не с планом что-то скрывать. Встретиться с девчонками. Лена приехала неожиданно, и мне хотелось её увидеть. В начале было легко. Мы смеялись, вспоминали университет, Катя жаловалась на работу, Лена рассказывала, как ей надоел Питер. Всё как обычно. А потом они начали спрашивать про нас.

— И что ты сказала?

— Я сказала, что у нас всё сложно.

Анатолий не перебил.

— Катя, конечно, сразу оживилась. Она вообще считает, что любые отношения либо надо немедленно спасать, либо немедленно бросать. Третьего у неё не существует. А Лена, наоборот, слушала тихо. И вот когда я начала говорить, у меня вырвалось больше, чем я ожидала. Про то, что ты в последнее время постоянно напряжён. Что ты уже заранее готов к худшему. Что я всё чаще чувствую: если не скажу что-то идеально, ты услышишь не меня, а собственный страх.

— Ты никогда не говорила это так прямо.

— Потому что с тобой я разучилась говорить прямо. Каждый раз выбирала слова помягче, безопаснее — такие, после которых меньше шансов, что ты захлопнешься.

Он хотел что-то вставить, но удержался.

— Лена сказала одну вещь, — продолжила Анжела. — Она спросила: «А ты рядом с ним сейчас вообще живая?» И я не сразу смогла ответить. Потому что люблю тебя. Потому что с тобой было много настоящего. Потому что я знаю, какой ты, когда не боишься. Но в последнее время — нет. Я не чувствовала себя живой. Я чувствовала себя без конца чуть виноватой.

— Господи…

— Подожди. Это ещё не всё. Потом к нам действительно подошёл Никита. Он увидел Лену через стекло, зашёл поздороваться. Сел на край стула, сказал пару дежурных фраз, похвастался какой-то работой, пошутил про то, что мы совсем не изменились. Я не разговаривала с ним. Но я увидела, как Катя потом на меня посмотрела. Она ничего не сказала, посмотрела — и я поняла, о чём она думает. О том, что есть мужчины, рядом с которыми не нужно всё время быть настороже. И меня эта мысль испугала.

Анатолий тихо спросил:

— Потому что тебе стало легче рядом с чужим человеком?

— Нет. Потому что я поняла: мне вообще стало легче в любом разговоре, где меня не ждут на ошибке. Вот это меня испугало.

Она наконец сделала глоток холодного чая и поморщилась.

— Когда Никита ушёл, Катя сказала: «Слушай, а Толик вообще замечает, что ты уже не смеёшься рядом с ним так, как раньше?» И тут я разозлилась. Не на тебя даже. На себя. Потому что увидела со стороны, до чего дошла: я уже обсуждаю нас в третьем лице, будто нас можно выложить между чашкой и пирожным, как неисправный прибор. А ты в это время, вероятно, сидишь дома и тоже не знаешь, как со мной разговаривать.

— Я был дома, — глухо сказал он. — И действительно не знал.

— Вот. Потом я вышла в туалет и там минут пять стояла у раковины. Смотрела на себя и думала, что мы оба какие-то странные. Вроде любим, а живём так, будто каждый втайне готовится к потере. Когда вернулась, Катя предложила выпить ещё вина. Я отказалась. Мне не хотелось размывать голову. Мне хотелось ясности, хоть какой-то.

Анжела подняла глаза к потолку, словно там могло сохраниться всё, что она вспоминала.

— А потом случилась самая плохая часть вечера, — сказала она. — Потому что там я действительно поступила нечестно.

Анатолий будто перестал дышать.

— Я написала тебе сообщение и почти стёрла его. Хотела прямо спросить: ты ещё со мной или уже нет? Не формально. По-настоящему. Хотела, чтобы ты либо честно ответил, либо приехал ко мне, либо хотя бы почувствовал, что я не железная. Но в последний момент решила ничего не писать. Я подумала: если он сам не почувствует, что со мной что-то не так, значит, уже поздно.

— То есть ты хотела, чтобы я догадался?

— Да. Глупо. Очень. Но в тот момент мне казалось, что если я ещё и это должна объяснять словами, значит между нами уже почти ничего не осталось. Понимаешь? Мне не хотелось снова быть человеком, который формулирует за двоих.

— Понимаю, — произнёс он негромко. — И от этого только хуже.

— Мне тоже.

Она встала, налила себе воды и продолжила уже стоя, опираясь ладонью о столешницу:

— Когда мы вышли из кафе, Катя закурила, Лена засобиралась к брату, и всё было какое-то растрёпанное, ночное, настоящее. И я поймала себя на мысли: если сейчас не поеду домой сразу, а похожу немного по городу одна, ты заметишь? Не по времени. Не по геолокации. Вообще. Как человек. Поймёшь, что мне плохо? И мне стало стыдно, потому что это уже была не взрослая мысль. Это была детская, болезненная потребность: проверь, нужен ли ты ещё.

На другом конце слышалось только дыхание.

— Я всё-таки не пошла гулять, — сказала Анжела. — Села в такси сразу. Но внутри эта мысль уже случилась. И когда ты начал задавать вопросы про десерт, про Катю, про Лену, я почувствовала такую обиду, что чуть не задохнулась. Потому что из всего, что могло быть важным, ты выбрал самое безопасное для себя. Не «ты в порядке?», не «что с тобой?», не «почему у тебя такой голос?». А логические несостыковки. Точно их решить проще, чем выдержать мою боль.

Она замолчала. За весь разговор ей стало не легче от сказанного, а тяжелее. Правда не освобождала. Она убирала анестезию.

— Скажи что-нибудь, — попросила она.

Анатолий помедлил.

— Я не знаю, что страшнее, — сказал он. — То, что тебе было настолько одиноко рядом со мной. Или то, что я действительно этого не заметил и вместо этого начал разбирать твои слова на части.

— Мне не было одиноко постоянно. Только в последнее время. Ты не плохой. Ты закрылся — и я вслед за тобой тоже.

— А Никита…

Анжела коротко рассмеялась.

— Вот видишь. Ты всё равно возвращаешься туда, где проще держаться за фигуру, чем за чувство.

— Прости, — глухо сказал он. — Это уже привычка.

— Я знаю.

Он помолчал, потом тихо спросил:

— Тебе понравилось, как он на тебя смотрел?

Вопрос был настолько уязвимым в своей честности, что Анжела не сразу нашла ответ.

— Не могу сказать, — сказала она. — Приятно любому человеку, когда на него смотрят без усталости. Но дело не в нём. И не в том, что кто-то там оказался легче или внимательнее. Самое страшное было в другом: на секунду мне показалось, что я могу привыкнуть жить без твоего взгляда вообще. Вот это меня по-настоящему напугало.

Она услышала в трубке шорох, словно Анатолий опустился на кровать или на пол.

— Спасибо, что сказала это, — произнёс он.

— Не за что благодарить.

— Есть. Потому что большинство людей предпочитают не доходить до этой точки словами. Они тихо уходят туда, где им легче. А потом называют это судьбой.

Анжела села обратно.

— Я не хочу уходить тихо, — сказала она. — Но и жить так больше не хочу.

— Я тоже.

На этот раз его «я тоже» прозвучало не уступкой, а откликом. Негромким, неровным, зато живым.

— Теперь твоя очередь, — сказала она. — Не про Марину формально. А про тебя. Что там произошло? Почему тебе стало легче говорить с чужим человеком, а не со мной?

Анатолий помедлил с ответом. Но когда заговорил, голос у него был уже без защитного слоя.

— Потому что рядом с ней я не боялся разочаровать того, кого люблю.

Глава пятая

Человек, который боится разочаровать

Анатолий говорил медленно, без привычной защиты в голосе. Не подбирал красивых формулировок, не искал себе скидку — наконец называл то, что чересчур долго прятал.

— С Мариной всё началось скучно, — сказал он. — Так скучно, что изнутри даже стыдно придавать этому значение. Работа, дедлайны, правки, ночные созвоны. Она из тех людей, которые умеют говорить спокойно даже тогда, когда всё горит. Я несколько раз сорвался, а она будто не заметила. Потом однажды написала: «Ты не обязан всё вывозить один». Нормальная фраза. Обычная. Но я поймал себя на том, что перечитываю её в третий раз.

Анжела слушала молча.

— Дело было не в ней, — продолжил он. — Я рядом с тобой всё чаще чувствовал себя человеком, который приносит меньше, чем должен. Ты никогда такого не говорила. Но я видел, как ты растёшь: у тебя появляется ясность, сила, вкус к жизни. А у меня всё вязло. Я будто опаздывал к собственной жизни, и рядом с тобой это особенно бросалось в глаза.

— Я никогда не сравнивала тебя с собой, — сказала Анжела ровно.

— Знаю. Проблема в том, что я сравнивал. И проигрывал даже там, где никакого соревнования не было.

Он ненадолго замолчал, словно решая, говорить ли дальше. Потом всё-таки продолжил:

— Помнишь, в сентябре я обещал, что подамся на новую позицию? С более интересными задачами, нормальными деньгами, перспективой. Я собрал документы. Написал мотивационное письмо. И не отправил. Не отправил. Неделю откладывал, потом две. А потом вакансию закрыли. И я никому об этом не сказал. Ни тебе, ни друзьям. Даже себе старался не говорить вслух. Мне было стыдно, что я снова не решился. А ты как раз тогда рассказывала, что тебя хотят взять на новый проект, и у тебя горели глаза. Я улыбался, поддерживал, а внутри у меня сидело тупое, липкое чувство несостоятельности.

Анжела опустила взгляд.

— Почему ты не рассказал мне?

— Потому что ты бы начала поддерживать. А я бы видел в этой поддержке жалость, даже если её там не было. Мужская гордость — дешёвый материал. Но лопается она громче всего.

Она ничего не ответила.

— Позже, — сказал Анатолий, — мне стало проще выглядеть рядом с тобой спокойным и немного холодным, чем признаться, что я чувствую себя маленьким. Когда человек не уверен в себе, он часто выбирает самую дурную защиту из возможных: начинает искать слабость в другом. Я не придумал это специально. Однажды заметил, что мне легче анализировать тебя, чем смотреть в себя.

— Поэтому ты так вцепился в мои мелочи.

— Да.

— И поэтому говорил с Мариной.

— Да.

Он не пытался смягчить признание, и за эту прямоту Анжела поймала себя на благодарности, хотя благодарить тут было не за что.

— Она знала про нас? — спросила она.

— Только в общих чертах. Что у нас непростой период. Что я чувствую дистанцию. Больше ничего.

— И тебе нравилось, что она видит тебя не виноватым, а уставшим.

— Да. С ней я не чувствовал, что уже опоздал на какой-то важный разговор.

Анжела медленно кивнула.

— А ты не думал, что я в это самое время чувствовала ровно то же самое? Что рядом с тобой уже точно поздно говорить откровенно, потому что ты всё равно услышишь не меня, а подтверждение своих опасений?

— Думал. Но не удерживал эту мысль. Мне было выгоднее считать, что проблема у тебя. Тогда не надо было признавать свою.

Она горько усмехнулась:

— Вот это уже по-настоящему честно.

Он тоже усмехнулся — без радости.

— Ты просила живую правду. Вот она.

На кухне стало тихо. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть.

— Ты с ней виделся вне работы? — спросила Анжела.

— Один раз. Мы пили кофе после созвона. В конце декабря.

Анжела крепче сжала телефон.

— Почему это ты не сказал мне?

— Потому что это был бы конец.

— Не обязательно.

— Для меня — да. Я бы сам себя перестал уважать, если бы произнёс это вслух.

— А сейчас?

Он ответил после короткой паузы:

— Сейчас тоже не особенно уважаю.

Эта фраза тронула её сильнее любого покаянного признания. В ней не было красивой драмы. Только усталый факт.

— Что было на этом кофе? — спросила Анжела.

— Ничего такого, о чём пишут романы. Она рассказывала, что хочет уйти из компании. Я говорил, что не понимаю, чего хочу вообще. Потом мы вышли на улицу, и она спросила: «Ты её любишь?» Я сказал: «Да». И она ответила: «Тогда либо иди к ней честно, либо не мучай ни себя, ни её». После этого я почувствовал себя последним идиотом.

Анжела прикрыла веки.

— И всё равно ничего не сказал мне.

— Потому что после таких слов признаться стало ещё страшнее. Это всё равно как если бы кто-то показал тебе дверь, а ты увидел её, но остался стоять в коридоре.

За окном проехала машина; свет фар скользнул по потолку кухни и исчез.

— Ты хоть раз хотел меня бросить? — спросила она.

— Нет. Я думал об этом как о возможности, когда совсем накрывала злость. Но не хотел. Хотеть — другое. Хотеть — это когда внутри появляется направление. А у меня не было направления. Была только паника.

Анжела выдохнула. Странно, но этот ответ не успокоил её. Скорее, сделал боль более точной.

— Знаешь, что самое неприятное? — сказала она. — Что ты, оказывается, тоже давно жил где-то в стороне. Только я думала, будто схожу с ума, потому что не могу это доказать. А теперь получается, что мне не казалось.

— Не казалось.

— И мы оба одновременно искали воздух не друг в друге.

— Да.

Она несколько секунд молчала. Потом сказала:

— Мне хочется разозлиться на тебя по-настоящему. Громко. С правом на всю ту обиду, которая накопилась. Но я больше чувствую не злость, а жалость. К тебе. К себе. К нам. Будто мы долго стояли спинами друг к другу и оба были уверены, что остались одни.

Анатолий тихо ответил:

— Так и было.

В этой простой фразе было больше близости, чем во многих их последних неделях.

Анжела подошла к окну. Во дворе кто-то выгуливал маленькую собаку в ярком дождевике; собака упиралась, хозяин терпеливо ждал. Мир продолжал заниматься своими мелкими делами, пока два человека пытались не разломать собственную жизнь окончательно.

— Марина знает, что ты сейчас мне всё рассказал? — спросила она.

— Нет. И знать не должна.

— Ты прекратишь с ней это?

— Да.

Он ответил так быстро, что она невольно поверила: некоторые решения созревают задолго до того, как человек находит в себе мужество их озвучить.

— Не из чувства вины? — уточнила она.

— Из него тоже. Но дело не сводится к вине. Я не хочу больше жить в расщеплении. Не хочу говорить важное не тому человеку. Не хочу быть тем мужчиной, который ждёт, что отношения сохранятся сами собой, пока он втайне выносит из них самое живое.

Анжела села обратно и наконец сделала несколько глотков воды.

— Тогда мне тоже нужно сказать неприятную вещь, — произнесла она. — Я сегодня действительно хотела не чтобы ты почувствовал мою боль. На секунду мне захотелось, чтобы ты ревновал.

Анатолий молчал.

— Не из-за другого мужчины, — быстро добавила она. — Я устала быть уверенной в своей любви и неуверенной в твоём внимании. Мне хотелось, чтобы хоть что-то пробило твою броню. Пусть даже самый неправильный способ.

— То есть ты всё-таки в каком-то смысле проверяла меня.

— Скорее, искушалась этой мыслью. Разница небольшая, но для меня есть. Я не сделала ничего, за что мне было бы стыдно как за измену. Но да — в той минуте у выхода из кафе было что-то тёмное. Подростковое. «Посмотрим, заметит ли он». И я ненавижу в себе это.

— Я тоже знаю это чувство, — сказал Анатолий глухо. — Когда вместо честного «мне больно» хочется сделать так, чтобы второй сам догадался, и ещё желательно с опозданием. Это разрушительная форма гордости.

— И человеческая.

— К сожалению.

Они помолчали.

Анатолий спросил после паузы:

— Если отбросить обиду и всё остальное… ты всё ещё хочешь быть со мной?

Вопрос прозвучал без нажима. В нём не было требования клятвы — только просьба дать хоть какой-то ориентир в темноте.

Анжела честно прислушалась к себе.

Там было многое: утомление, раненая гордость, нежность, недоверие, память о том, какими они были, и страх перед тем, какими могут стать. Но под всем этим, глубже боли, всё ещё жило простое и неумное желание — не расставаться сейчас.

— Да, — сказала она. — Но не на тех условиях, на которых мы жили последние месяцы.

Анатолий выдохнул так, словно долго стоял под водой.

— И я, — сказал он, — хочу быть с тобой. Но, кажется, для этого нам обоим придётся перестать быть удобными версиями себя.

— Удобными для кого?

— Для собственной защиты.

После этих слов пауза стала плотнее. Анжела поставила чашку ближе к краю стола, Анатолий задержал дыхание. Разговор упирался не в Марину и не в Никиту, а глубже.

— Тогда давай глубже, — сказала Анжела.

— Давай.

За окном темнел мокрый двор. Отступать было некуда.

Глава шестая

Откуда берётся недоверие

— Ты когда-нибудь думал, — спросила Анжела, — что человек приходит в отношения не один, а со всем домом, в котором вырос? Со страхами, чужими фразами, способами молчать.

Анатолий выдержал паузу.

— Думал. Но старался не копать.

— А зря.

Она сама удивилась тому, как спокойно прозвучал её голос. Видимо, после определённой дозы боли внутри человека действительно возникает особая ясность — не исцеляющая, но дисциплинирующая.

— У меня дома, — сказала Анжела, — никогда не было громких скандалов. Я этим долго гордилась. Всем рассказывала: «Мои родители интеллигентные люди, они не бьют посуду, не кричат». Только позже поняла, что есть вещи хуже крика. Например, когда люди неделями разговаривают так вежливо, что между ними становится морозно. Отец мог обидеться и уйти в работу. Мама делала вид, что её это не задевает, становилась ещё аккуратнее, ещё суше, ещё тише. И весь дом жил в состоянии паузы. Ты входишь на кухню, а там всё как обычно: суп, хлеб, новости по радио. Только воздух такой, точно кто-то давно умер и никто не хочет называть имя.

Анатолий слушал тихо.

— В детстве я думала, что главное — не устраивать сцен, — продолжала она. — Что любовь — это прежде всего самообладание. Не мешать. Не быть громкой. Не доставлять проблем. Если тебе больно — лучше сначала самой понять, имеешь ли ты вообще право эту боль предъявлять. А потом, когда мы с тобой познакомились, я почувствовала, что можно иначе. Ты был не про холод. С тобой можно было смеяться, спорить, даже плакать — и это не превращалось в стыд. Поэтому я так сильно к тебе и привязалась. Ты будто отменял то, с чем я выросла.

— А потом сам это вернул, — произнёс он.

— Не сразу. Но да. Когда ты стал уходить в свой холод, меня накрыло с невероятной силой. Потому что удар пришёл не от тебя одного. От всего сразу. Про дом, где тишина всегда означала опасность. Про необходимость угадывать настроение до первого слова. Про вечное внутреннее: «Только не усугубляй».

Она перевела дыхание.

— Поэтому я и не говорила прямо. Не один страх тебя ранить. Где-то глубоко во мне сидит старое убеждение: если скажешь о своей боли открыто, тебя либо посчитают истеричной, либо отвернутся. И я до последнего выбирала обходные пути. Молчание, намёки, обиды, надежду, что ты сам догадаешься. Это моя ответственность. Но корни у неё давние.

Анатолий выдержал паузу. Потом сказал:

— У нас дома было наоборот. Кричали много. Много.

Анжела медленно села ровнее.

— Мама могла вспылить из-за любой мелочи, — говорил он. — Не от злости. У неё всё всегда было на поверхности. Отец сперва отвечал тем же, потом уходил курить на лестницу, потом возвращался и делал вид, что ничего не произошло. Я рос с чувством, что близость — это когда вот-вот рванёт. Что люди любят друг друга, но в любой момент могут сказать что-то такое, после чего уже не собрать. И я поклялся себе, что никогда не буду как они. Не буду кричать, не буду устраивать сцен, не буду душить человека своим страхом.

— Поэтому начал душить анализом, — произнесла Анжела.

Он хмыкнул.

— Выходит, да. Потому что есть вещи, которые невозможно вычеркнуть одним решением. Я всю жизнь боялся быть отцом — резким, грубым, вскипающим. И в итоге выбрал другую крайность: контролировать себя до онемения. А когда чувства всё-таки становились сильнее, я не умел их называть. Я умел только искать причину вовне. Находить нестыковку. Цепляться за логику. Словно если доказать себе, что проблема объективна, тогда можно не признаться, что ты испуган.

Анжела слушала и ясно увидела его мальчиком: худым, настороженным, рано научившимся держать лицо. Эта картина не отменяла боли, которую он ей причинил. Но делала её менее безличной.