Маяк

Отец замер, словно не ожидал этих слов. Потом тяжело выдохнул.

– Мне тоже, – признался он. – Но ты держись. Слышишь? Держись.

Даниил кивнул, хотя не был уверен, что знает, что это значит – «держись» – когда тебе обещают год вместо жизни.

К вечеру они решили: в ближайшие дни сказать Егору, но подобрать слова. Марина предложила поговорить вместе, дома, без бабушки и посторонних, в спокойной обстановке. Отец сначала сопротивлялся, потом согласился, но попросил не быть рядом – «я только всё испорчу». Марина не спорила.

– Он придёт завтра после школы, – сказала она. – Мы скажем.

Ночь снова была без сна. Только теперь Даниил не смотрел в темноту один: Марина тоже лежала молча, и в этой общей тишине было что‑то прочное, как стена. Он слышал её дыхание и думал: «Она тоже не спит». Но ни один не произнёс этого вслух – не хотелось разрушать редкую хрупкую устойчивость.

На следующий день Егор пришёл домой весёлый, с рюкзаком и блестящими глазами. Он рассказал, как на робототехнике их робот «почти победил», как учительница математики поставила ему «пятёрку за контрольную», и как бабушка купила ему шоколадку, «но я её не съел, я принёс».

Даниил слушал и чувствовал, как внутри расползается боль – не физическая, а другая, от того, что сын живёт в обычном дне, а у него, у Даниила, этот обычный день уже заканчивается.

Марина поймала взгляд Даниила и чуть заметно кивнула: сейчас.

Они посадили Егора на диван в гостиной. Даниил сел рядом, Марина – напротив, на стул, чтобы смотреть сыну в лицо. На столе стояла та самая шоколадка, ещё не открытая – как символ того, что радости пока существуют, просто их надо уметь распаковывать.

– Егор, – сказала Марина. – Нам нужно с тобой поговорить. Это важно.

Егор сразу посерьёзнел. Он умел – у него была эта детская способность резко становиться взрослым, если взрослые меняют тон.

– Что? – спросил он.

Даниил вдохнул. Он заранее репетировал слова, но теперь они рассыпались.

– Слушай, – начал он. – Я был у врача. У меня… есть болезнь. Серьёзная. Называется… рак.

Егор моргнул.

– Рак – это когда… умирают? – спросил он тихо.

Даниил почувствовал, как Марина напряглась. Он хотел сказать: «Нет, не обязательно», но понимал: сын задаёт вопрос не ради информации, а ради правды.

– Иногда, – сказал Даниил. – Но сейчас мы будем лечиться. Я буду ездить на процедуры, мне может быть плохо, я могу уставать. Но мы будем вместе.

Егор смотрел на него, не плача. Это было страшнее слёз.

– Ты будешь без волос? – вдруг спросил он.

Марина выдохнула – почти облегчённо: вопрос заземлил разговор.

– Может быть, – сказала она. – Но волосы – это не главное.

Егор кивнул, потом уткнулся взглядом в свои руки.

– А я… я могу что-то сделать? – спросил он.

Даниил почувствовал, как внутри у него что-то ломается и одновременно собирается. Он обнял сына за плечи.

– Да, – сказал он. – Ты можешь быть собой. Учиться, играть, рассказывать мне про своего робота. И если я буду злиться или уставать – ты не думай, что это из-за тебя. Это из-за болезни и лекарств.

Егор снова кивнул, и вдруг у него дрогли губы.

– Я не хочу, чтобы ты умер, – сказал он и впервые за весь разговор расплакался – быстро, по-детски, без стыда.

Марина тут же подошла и обняла его вместе с Даниилом. Трое сидели, сцепившись, как будто можно было удержать друг друга от падения физически.

– Я тоже не хочу, – прошептал Даниил сыну в волосы. – Я очень не хочу. Я буду стараться.

Он сказал «стараться» и понял, как странно это звучит: будто жизнь – это домашнее задание. Но это было единственное честное слово.

В тот же вечер, когда Егор уснул, Марина нашла Даниила на кухне. Он снова писал в заметках. Теперь пунктов стало больше: «купить термометр», «узнать про порт», «спросить про противорвотные», «договориться на работе», «завещание?».

Марина посмотрела через его плечо.

– Завещание… – прочитала она и замолчала.

– Я не знаю, – сказал Даниил. – Но врач сказал: «план».

– План – да, – ответила Марина. – Но мы не будем жить как на похоронах. Понял? Мы будем жить.

Даниил кивнул. Он хотел сказать: «Я пытаюсь», но вместо этого спросил:

– Ты веришь, что может быть больше года?

Марина посмотрела на него – прямо, без красивых слов.

– Я верю, что мы сделаем всё, что в наших силах. И я верю, что у нас будут хорошие дни. Даже если их будет меньше, чем мы хотим.

Эта фраза была не обещанием, а опорой. Даниил почувствовал благодарность – тяжёлую, как кирпич в кармане: носить трудно, но без него пусто.

Через два дня ему поставили первую капельницу.

Дневной стационар выглядел почти уютно – насколько может быть уютным помещение, где люди сидят, подключенные к прозрачным трубкам. В креслах лежали пледы, у некоторых были книги, у некоторых – пустой взгляд.

Медсестра – молодая девушка с быстрыми руками – объясняла, что сейчас будет: предмедикация, потом препарат, потом промывка. Она говорила привычно, почти бодро, словно рассказывала рецепт.

– Если будет тошнить – сразу говорите, – сказала она. – Не терпите.

Даниил кивнул. Он хотел быть «хорошим пациентом»: не жаловаться, не устраивать сцен. Но когда в вену пошло что-то холодное, он вдруг почувствовал, что стал частью системы: его тело превратилось в объект, через который проходит химия.

Марина сидела рядом, держала его за руку. Она не читала телефон и не отвлекалась, просто была. Иногда это «просто быть» казалось ему самым трудным и самым сильным.

Через час его накрыло слабостью. Не драматической, а вязкой: будто в каждом суставе появилась усталость. Потом – металлический привкус во рту, и тошнота, как волна.

– Даня? – спросила Марина.

– Нормально, – автоматически сказал он.

Она поднялась и позвала медсестру.

– Ему плохо, – сказала она спокойно и твёрдо.

Даниил хотел возразить – «я справлюсь» – но в этот момент его затошнило так, что мир сузился до одной мысли: лишь бы не здесь, не при всех.

Медсестра быстро сделала укол, поправила капельницу.

– Сейчас отпустит, – сказала она. – Это нормально. Вы молодец.

Слово «молодец» вызвало в Данииле неожиданную злость. Он не хотел быть молодцом. Он хотел быть здоровым. Но злость тут же растворилась в тошноте.

Когда они вышли из стационара, было уже темно. Марина помогла ему дойти до машины. Даниил сел на пассажирское сиденье и увидел, что его руки дрожат.

– Это только начало, да? – тихо спросил он.

Марина завела двигатель.

– Да, – сказала она. – Только начало.

И в этих двух словах было всё: и борьба, и усталость, и то, что теперь их жизнь измеряется не неделями, а курсами.

Дома Егор подбежал к нему, но остановился, увидев лицо отца.

– Пап, тебе плохо? – спросил он шёпотом.

Даниил попытался улыбнуться.

– Немножко, – сказал он. – Но я дома. Это главное.

Егор кивнул и принёс ему свою любимую подушку – маленькую, с космическими ракетами. Положил её на диван так серьёзно, как будто выполнял важную миссию. Даниил лёг, прижал подушку к груди и почувствовал странное: в этом жесте сына было больше лекарства, чем во всей капельнице.

Ночью его вырвало. Марина держала таз, потом вытирала ему лицо мокрым полотенцем. Он слышал, как она шепчет: «Дыши, дыши». Он думал: «Я причиняю ей это». И это было почти невыносимо.

Когда всё немного утихло, Марина села на край кровати.

– Прости, – сказал Даниил.

– За что? – спросила она, не поднимая голоса.

– За… всё это.

– Не смей, – сказала Марина. – Это не твоя вина.

Даниил закрыл глаза. «Не моя вина» – фраза правильная, но в теле она не укладывалась. Ему казалось, что вина есть у всего: у клеток, у времени, у его привычки терпеть боль и не ходить к врачу, у его упрямства, у их с отцом ссоры, у каждого пропущенного «люблю».

Он уснул ближе к утру, с одной ясной мыслью: если ему и правда дан год, он не имеет права прожить его в стыде и молчании.

Глава 3. «Хорошие дни»

На второй курс Даниил шёл уже не как человек, которому «сейчас сделают лечение», а как человек, который знает цену слову «побочки». Утро началось с того, что он стоял у раковины и долго смотрел на зубную щётку, не понимая, зачем вообще чистить зубы, если во рту всё равно будет металлический привкус, словно он лизнул батарейку.

Марина молча положила ему в карман упаковку мятных леденцов.– Они не спасают, – сказал Даниил.

– Не спасают, – согласилась Марина. – Но помогают пережить.

Пережить. Это было теперь главным глаголом.

В стационаре было почти привычно. Те же кресла, те же пледы, те же люди – но теперь Даниил начал их различать: женщина с красным шарфом, которая каждый раз приносила с собой термос и книгу; мужчина в спортивном костюме, всегда один, всегда с наушниками, взгляд в одну точку; пожилая пара, где жена сидела на капельнице, а муж стоял рядом, как столб, и держал её сумку.

Медсестра узнала Даниила.

– Как после первого? – спросила она, готовя систему.

– Как… – он хотел пошутить, но не получилось. – Тяжело.

– Второй часто переносится чуть хуже, – сказала она без драматизма. – Но у нас всё есть. Сразу говорите.

Марина села рядом. На этот раз она принесла планшет с фильмом – какую‑то лёгкую комедию, которую они когда‑то смотрели ещё до Егора, в той другой жизни, где главной проблемой было «надо ли брать ипотеку».

Даниил смотрел в экран и не понимал, почему люди на экране смеются. Он слышал смех – чужой, записанный – и чувствовал только усталость. В какой‑то момент он выключил звук.

– Не идёт? – спросила Марина.

– Не могу, – признался он. – Как будто… не про меня.

Марина кивнула, не обидевшись. Она давно перестала требовать от него «держать настроение». Она просто была рядом – и это, как ни странно, иногда раздражало Даниила сильнее всего. Не потому что он не хотел её рядом, а потому что рядом с ней он особенно остро чувствовал свою беспомощность.

После капельницы его отпустило не сразу. Они вышли на улицу, и Даниил внезапно понял, что не выносит запаха выхлопных газов. Раньше он не замечал. Теперь казалось, что воздух царапает горло.

– Поехали не по проспекту, – попросил он. – Давай дворами.

– Хорошо, – сказала Марина, и развернула машину.

Дома Егор ждал их у окна – как всегда, когда знал, что папа «на лечении». Он махнул рукой, увидел машину, побежал к двери. Марина успела шепнуть:

– Скажи ему, что ты рад его видеть. Просто скажи.

Даниил кивнул. Ему казалось, что это очевидно – но он заметил, что в последние недели слова «рад», «люблю», «спасибо» стали не выходить автоматически. Их приходилось доставать, как документы из глубины ящика.

Егор открыл дверь, и сразу притих, увидев лицо отца.

– Привет, – сказал он осторожно.

– Привет, – ответил Даниил и заставил себя улыбнуться. – Я рад тебя видеть.

Егор чуть оживился. Эта фраза была для него как сигнал: папа здесь, папа не исчез. Он принес Даниилу воду, потом – как маленький взрослый – спросил Марину, чем помочь. Марина дала ему простую задачу: нарезать хлеб к ужину.

Позже, когда Егор ушёл делать уроки, Марина закрыла кухонную дверь и сказала:

– Даня, давай обсудим.

Даниил заранее напрягся. После каждой процедуры обсуждения стали неизбежны: как он себя чувствует, что болит, что нужно купить, кому позвонить.

– Анализы, – сказала Марина. – Врач просит пересдать в среду. И ещё… он говорил про порт.

– Я помню, – сказал Даниил. – Я не хочу.

– Я знаю, – тихо сказала Марина. – Но с венами будет хуже. Они уже… – она посмотрела на его руки, на синеву от уколов. – Я не хочу, чтобы тебе каждый раз ковыряли. Это не геройство – терпеть.

Он хотел возразить, но не нашёл сил. Терпеть действительно не было героизмом. Это было просто… привычкой.

– Ладно, – сказал он. – Поговорим с врачом.

Марина кивнула – коротко, сдержанно, как человек, который получил маленькую победу и не смеет радоваться слишком громко.

В ту ночь Даниил впервые заметил волосы на подушке. Сначала один, потом два, потом – тонкая прядь, как будто кто‑то специально рассыпал чёрные ниточки.

Он долго сидел на кровати и смотрел. Волосы были его частью, но лежали отдельно, чужими. Он провёл рукой по голове – и ладонь осталась с несколькими волосками. Так просто. Как будто тело само решило постепенно сдавать позиции.

– Началось, – сказал он.

Марина проснулась от его голоса, приподнялась на локте.

– Да, – сказала она, посмотрела на подушку. – Это нормально.

– Нормально, – повторил он с горечью. – Нормально, что я лысею из‑за яда, которым меня лечат.

Марина молчала секунду.