Стальное братство. Дорога на Берлин.

Он был уже другой.

За полтора месяца его расширили до сорока четырёх километров по фронту и до десяти в глубину, соединили с южным, а сам Кюстрин к тому времени взяли — старую крепость додавили тридцатого марта.

На плацдарме стояло столько, что Родин, объезжая свой район, три раза сбивался со счёта.

Батальон получил пополнение: девять машин и сорок одного человека.

Стало восемнадцать машин.

С пополнением пришли трое новых командиров взводов, и все трое были из училища выпуска февраля сорок пятого года.

Родин посмотрел их документы и обнаружил, что старшему двадцать лет.

Он занимался с ними лично, каждый день по два часа, с тридцатого марта до одиннадцатого апреля, и занятия эти были не по программе.

Он им рассказывал бои.

Он начал с того, с чего начинал всегда: с просеки в Брянских лесах в сорок втором, где вторая машина пошла на помощь первой и обе сгорели.

Потом отметка двести три, где он сам назвал вслух не ту дистанцию.

Потом днепровский лёд и восемь минут.

Потом Магнушев и машины, поставленные в восьмидесяти метрах вместо полутораста.

На пятый день один из них не выдержал.

— Товарищ майор, разрешите.

— Разрешаю.

— Вы нам пятый день рассказываете, как вы ошибались, — произнес лейтенант. Он был из Саратова, круглолицый и очень серьёзный. — А когда вы будете рассказывать, как надо?

Родин отложил карандаш.

— А я вам это и рассказываю.

— Я не понимаю.

— Правильно вы всё равно не запомните, — ответил Родин. — Правильных решений в бою двадцать штук, и все они друг на друга похожи, и никакое из них вам в голову не влезет. А ошибка запоминается. Она запоминается потому, что за ней стоит фамилия.

Он посмотрел на них.

— Я вам сейчас говорю фамилию Ситников. Вы её через год не вспомните. А через год вы будете отрывать аппарель в песке, и вам будет некогда, и вы решите одеть крутости потом. И вот в эту секунду у вас в голове что-нибудь щёлкнет. Не фамилия. Что-нибудь.

Лейтенант молчал.

— И вот на это «что-нибудь» я и работаю, — произнес Родин. — Больше мне вам предложить нечего.

Из этих троих до мая дошли двое.

Первого апреля в бригаду вызвали командиров батальонов и выдали то, чего Родин не ожидал, хотя должен был.

Им выдали план города.

Он был отпечатан на хорошей бумаге, в масштабе, с кварталами, разбитыми на пронумерованные секторы, с обозначенными мостами, каналами, парками, вокзалами, станциями подземной дороги.

Он был большой, развёрнутый и занимал весь стол.

Родин расписался в получении и всю дорогу вёз его в планшете, а вечером, в блиндаже, разложил и просидел над ним три часа один.

Он смотрел на него не как командир батальона.

Он смотрел на него как человек, которому дали чертёж незнакомого сооружения и сказали, что через две недели придётся в нём работать.

Каналы. Река с двумя рукавами. Двадцать с чем-то мостов в центре. Насыпи железных дорог, идущие через город как валы. Кварталы сплошной застройки в пять и шесть этажей, с внутренними дворами, к которым нет подъезда.

Он считал ширину улиц по масштабной линейке и получал двадцать-тридцать метров.

Двадцать-тридцать метров — это значило, что стрелять придётся с двадцати метров и что фаустник будет в каждом четвёртом окне.

Он подсчитал ещё одно, уже к ночи, и от этого подсчёта у него испортилось настроение окончательно.

От восточной окраины до центра было двенадцать километров.

Двенадцать километров городской застройки.

Он вспомнил Поныри, где улицу брали четверо суток, и попробовал перевести одно в другое, и получил цифру, которую даже не стал записывать.

Он свернул план, убрал и вышел на воздух.

Ночь была тёплая, апрельская, и с запада, из-за реки, не доносилось ничего.

Он постоял и подумал о том, что всю войну прошёл по местности, а теперь ему выдали чертёж, и что это первый случай за четыре года, когда он заранее знает, куда идёт.

Он не понял, легче ему от этого или тяжелее.

Конец десятой главы.