Рай находится в тени мечты

И рядом была та лошадь, что дарила мне чувство свободы.

— Имеется, — сдержанно ей сказал

— Это не стратегия — пойти в лоб. М-да, был прав тогда учитель тактики на твой счет.

И тут меня осенило: и правда, из того случая! Тех, кто атакует в лоб и без стратегии, атакуют точно так же. Это придало мне сил, но она продолжила:

— Ты ещё совсем ребенок, ибо не видишь последствий, — сказала она словно резко захлопнув передо мной дверь. — Ты видишь лишь статую на центральной площади. Соглашайся на мир! — не дождавшись ответа, она шагнула к капитану и сказала: — Всё, сворачивайтесь.

И внезапно ощутил, что остался один не с картой планов и мечтаний, а с детской картой, что кажется рисунком. С мечтой, что превращается в пыль от одного взгляда. И словно очутился в том месте, где от короля осталась пыль. Моя мечта кажется детским рисунком, а когда живопись кажется таковой, как не на первом шаге?

И кто сказал, что слова легче действий? Сел на лошадь и всё. А её обмануть не факт, что получилось бы. Да, возможно, да это был побег. А побег — всегда действие, а не слова. Самоубийцы часто не рассуждают, а действуют. Да, действия не больше чем импульсивное поведение, так что в нём может быть сложного?

Она не успела обернуться, когда крикнул войску: «Выдвигаемся!» — и топот лошадей заглушил её. Меня всю дорогу интересовало, как это будет на самом деле, как это ощутить на себе? Боевые кличи, пронзающий звон мечей, шаг в шаг, непоколебимость солдат… всё оказалось преувеличением. Не знаю, кого больше было: тех, кто бился, или тех, кто бежал, не дойдя до сближения с противником, причем с обеих сторон. Стоны, скрипы, скрежет металла, крики лошадей. Так много раздражающих звуков, отвлекающих от суждений.

До сих пор помню их толпу, двигающуюся на меня. Мотыги, топоры, вилы — всё это многократно видел у людей, но сейчас они выглядели иначе. Они шли не как на войну, а как на работу в худшем смысле этого слова. А для меня это было красочное путешествие: знакомство с людьми, природа, смена обстановки. А от них так и веяло рутиной. Для них это была работа, а для меня мечта. Видимо, поэтому и получилось.

У меня до боя была тотальная уверенность в обратном, что нас разобьют. Конечно, готовлюсь перед боем, предполагаю варианты, но так ведь делают абсолютно все! И не могу поверить, что они не видят ходов, которые так и просятся, чтобы их использовали. Помню, ждал, пока скажет полководец, ждал, когда он заметит, и боялся показаться наивным. Спросил как бы невзначай: почему мы атакуем через этот край? Он посмотрел на меня, тогда еще подсчитал, что он засмеется на весь лагерь, даже битва остановится, чтобы каждый солдат смог вдоволь насмехнуться надо мной, и эту историю будут мне вспоминать на каждом пиру. Но полководец лишь цокнул и воплотил мой план наяву, решительно крикнув мне: «Молодец!»

Эти слова меня не подбодрили, а повергли в растерянность, словно очутился в другом мире, и поковылял подальше от полководца, ожидая, что он вот-вот разразится обвинениями: «Что ты наделал?! Ты погубил всё наше войско!? Если ты не полководец, не суйся не в своё дело, ибо, в отличие от тебя, своё дело знаю. Сказал так — значит действуй так. А ты привык у себя всех побеждать, потому что тебе все поддаются лишь потому, что ты правитель, а здесь война, никто поддаваться не будет. Видишь, чего ты стоишь на самом деле?» Такие фразы ожидал от него. А мы тогда просто победили. И полководец тот взволнованно отмечал моё решение, а мне было не по себе, ожидания не совпали с реальностью. Они посчитали за скромность то, что было отрешённостью.

Правда, не знаю, как это у меня получается, и оттого, что не знаю, не могу закрепить.

— Постойте, — сказал мне один из солдат. — Неужели вы не знаете, какой план у них был? Они предложили вам самому принять командование в надежде, что вы, никогда не воевавший, потерпите поражение и сойдёте со сцены, но у вас получилось.

Не придал должного значения этим словам, мало ли, перепутал, недопонял. Меня больше тогда интересовал сон, который мне приснился.

Стою в центре сражения и не понимаю, куда идти. Везде этот шум. Отовсюду исходит опасность. Лишь брожу по трупам, поджав плечи. Почему не сверху, почему на земле, почему среди людей? Задавал себе вопросы.

А наяву у меня не было шанса запомнить дорогу назад, ибо всё время возвращался к воспоминанию о битве. А когда ощущение потеряло остроту, стал уже виден двор замка. Едва покинув его, ко мне подлетел испуганный советник и сказал: «Ваша мать погибла от сердечного удара, она не выдержала безвестие о вашей судьбе. Она сама себе накрутила петлю, только не для тела, а для сознания».

Не было радости от победы. Ведь не с кем было её разделить. Мне так хочется, чтобы они и вправду существовали и видели, что смог добиться победы. Но что, если их нет? Они так и не узнали меня победителем. Они так и не увидели мой успех. Они погибли в том мире, где из меня никто не получится. Это была их последняя реальность на земле, и в этом повинен сам.

И ради чего? Ради моей неторопливости и экономии сил!? Зачем экономил, чтобы дольше прогореть? Это ужасное правило: не выкладывай все карты сразу. Всегда до этого верил: лучше гори меньше, но дольше. А сейчас, для кого будешь догорать? Для тех, кто ещё не узнал тебя? Кто не знал тебя, когда ты был никем? И ради этого ты отказываешь пребывать в лучшей форме? Чтобы не увидели тебя те, кто верил в тебя, когда ты был никем… и это зовётся стабильностью?

Из-за моей медлительности и экономии они запомнили меня навечно никем. И ничто во веки веков их в этом не разубедит, ни одно моё достижение. Мне не с кем разделить победу.

Мне кажется, у каждого человека существует та смерть, что расстроит его больше собственной. Но её конец тебе никак не изменить. Словно они видели из башни, как в мою крепость вторгаются тёмные силы. И сердце их прихватило, желая оставить хотя бы надежду на ту реальность, в которой остаюсь жив. Кто же знал, что мне это дастся легко? Нужно было просто захотеть, и мне это поддастся. Теперь мне ясна вся тяжесть Тесеевской боли. Мне кажется, это сказки про «забыл сменить паруса, увидел корабль и покончил с собой», не дожидался ответа реальности, оставляя надежду.

Не могу себе простить, что они погибли в переломный момент. Между закатом и восходом была ночь, в которой они уснули. Все мои достижения становятся чем-то наподобие стараний того искателя, который раскопал завал, где там остались скелеты людей, что погибли, не дождавшись помощи, хоть и верили в тебя, ждали в глубине души, что приедешь… их спасти.

Но даже чтением не могу спастись. Ибо, читая «Сыновей» Фейхтвангера, проникаюсь суждением героя, что самое прекрасное свершение не заполняет пустоты, которую создало ожидание. И скромно добавляю от себя, после случившегося: только если это ожидание теперь вечно…

талассарх, или через море в жизнь

Возникла путаница и суматоха, возникшая в последнее время из-за моего отъезда, из-за костра и из-за матери. Многие просто не разобрались. Все были в панике, думая, что после потери отца неминуемо настигнет нашествие, что поработители придут в тот же миг. И восстание было воспринято как знак, как предзнаменование конца. Пока отсутствовал в походе, многие уже поверили, что меня нет в живых, плюс смерть матери. Если бы это случилось чуть позже, если бы весть о моей победе разнеслась быстрее, этого бы не было. Только так могу оправдать их поступки.

Таковы были мои суждения спустя некоторое время после рокового известия.

Советник начал: «Корабль, плавающий под нашим флагом, атаковал торговое судно ранним утром. Они атаковали, потому что решили, что началось вторжение. Они решили, что это военный корабль, так как он был оснащен подобно нашим военным кораблям. Они вырезали всех, видя в каждом из них потенциальных поработителей».

И хотел было замять такой инцидент, но на корабле было какое-то высокопоставленное лицо. И можно было дипломатически урегулировать этот вопрос, но они начали копать и выяснили первопричину нападения — хаос в королевстве и всеобщая паника в головах. Вдобавок они убедились, что их вооружение превосходит наше, и это только торговое судно. Они могут покончить с давним спором, да ещё и повод подходящий: мы, условно, первыми напали. Можно было попытаться ещё как-нибудь предотвратить предстоящую битву, но чувство раскрепощения, чувство свободы, освобождение от оков, вызванное моей прошлой победой, еще не выветрилось и повелевало мной.

Видимо, голод или жажда уверенности сыграли свою роль: мне дали кусочек, и это лишь разожгло мой спящий аппетит. И, видимо, с такой уверенностью произнес какие-то косвенные, но вдохновляющие доводы в пользу новой битвы, что совет принял мое предложение. Хотя краем уха слышал: «Но он же выиграл Пилос, видимо, знает, что делает».

Всего через несколько дней мы собрались в районе бухты, название которой так и не запомнил, хотя себе так страстно обещал.

Стою на вершине мира, но в то же время в шаге от морской пучины, смотрю на неё, и через моё отражение волнам передается мой тремор. Благо, что ветер дует так мощно, что заменяет мне дыхание. Но, черт возьми, мне нравится то положение, в котором нахожусь: позади меня обитают страх и смерть, а впереди ко мне движутся уверенность и амбиция.

Всё, не могу ждать, когда всё решится, меня так и тянет всё решить поскорее, устал жить в мучениях последние дни. Когда , когда же это произойдет? А ведь ещё решается моя судьба, одержим сомнениями, разрываюсь между двумя мирами, и живу в них до этого судьбоносного дня: в одном самозванец, в другом — успешный человек. Итак, до того дня, в котором всё будет зависеть не от меня. Всё уже решено, осталось узнать ответ.

На совещание капитанов их предводитель ко мне обратился: «Мы выполнили ваше поручение, полностью изучили тот исход битвы, какой вы предложили. Вы действительно оказались правы, наше положение способна спасти только стратегия Саламинского сражения».

— Да, — говорю ему сквозь поднявшийся ветер— Жалко только, сейчас начало осени, а у них был конец, а так ведь и правда много что сходится.

Но капитан прокашлялся и произнес: «Какая скоро осень? Вы чего? Ещё нет даже августа».

— Да, — на мгновение растерявшись, ответили, но тут же, оглянувшись, уверенно, как мне показалось, и им заявил: «Вас просто проверял, поддерживаете ли вы правителя в бреду, вы молодцы, что воспротивились, теперь точно уверен в своих решениях».

Они лишь медленно покивали головой, и один из них заявил: «Что они так и поняли».

А когда на горизонте появились они… честно, был выбит из колеи их великолепием. Хорошо, что кто-то записал их появление, и, прочитывая этот отрывок раз за разом, вновь проживаю тот день.

---

Мы были охвачены страхом. На нас двигалась не армада, а целый мир, образованный из кораблей, что был населён опытными моряками.

---

Смотря на плавное приближение этой армады, невольно ждал, когда же ко мне подойдёт советник с просьбой о сдаче. Простоял уже несколько минут, но не слышу шагов. Тогда оглянул его через левое плечо, а он стоит оцепеневший и весь побледневший, словно пытается замаскироваться под скорый снег. Но лишь облегчённой улыбкой встречаю его, так прекрасно делить с кем-то давящий страх.

Но сколько бы ни были широки их амбиции в открытом море, когда они погонятся за кораблями, что охваченными страхом, они не заметят, как выйдут на мелководье, и там не смогут реализовать своё преимущество в численности и мощности. Сколько бы ни было амбиций, проход будет узкий, через море в жизнь.

Все капитаны знали, что делать, мы это обговаривали несколько раз, меня только удивляло, что никто не слышал о таком сражении. Хоть их массивные корабли начали продавливать наши построения, но мы негласно понимали, что рано отступать, лишь когда их львиная часть ввяжется в бой. Здесь можно легко потеряться, всё ожидая, когда противник клюнет в ловушку. Не могла и у меня пробежать мысль: а что, если не клюнет? Но меня больше тревожило, что пробежит у моих подчинённых.

Наконец настал момент, когда мы должны были притворно отступить. И они, ведомые то ли своим названием, которое некоторые переводят как «ярость», то ли своей гордыней, решили, что загнали нас в ловушку, вбили в угол. В этот момент меня охватило непривычное чувство, полное противоположность тревожности, словно тебя избивают, а так надо для победы. Вот он, тот самый риск, и, правда, с ним отступает любая тревожность. Едва придя в сознание от нахлынувшего чувства, уже вижу, как вместо парадного строя они превратились в хаотичную массу. Они и правда решили, раз мы отступаем, то будем это делать до конца, не развернёмся на полпути. И спереди их мы держим, а сзади свои же их ломают.

Оставался довольно нудный, но верный процесс: наша флотилия разбирала их по кусочкам, хотя самый неотвратимый урон они наносили себе сами.

Для многих оставшихся со мной уже ход поединка был ясен, они уже начали праздновать, слышатся песни, стук стаканов и дышится облегчённым воздухом. Они то и дело подходят, чтобы выразить мне своё почтение, но мне грустно от них слышать такое. Ибо в их речах слышу: «Молодец, как ты ловко придумал». Но это не моя тактика, она взята из истории, из общеизвестной истории. А на чём тогда вы учились? Если мастеров не знаете? Пытаюсь их спросить своим взглядом, в ответ на их почтение, но они либо молча уходят, либо их зовёт кто-то к столу. А третьи и вовсе нарекают меня прагматичным, раз не отхожу от взора боя, и всё наблюдаю за их исходом.

Но меня заворожило крушение массивных кораблей, словно это была некая терапия. Видел в их кораблях свои сомнения. Они ломали себя, а в их крушениях чувствовал, что ломали меня.

Большой корабль окружён мелкими корабликами и не знает, за что взяться. Амбиции и напор слишком велики, чтобы развернуться, мелководье, теснота, и вот уже сзади ломится твоя смерть, а ты ничего толком не успел. И вот тебя ломает так стремительно смерть, что равна тебя полностью. И труд стольких мастеров бесславно погружается на дно.

Понимаю, что смерть там пиршествует, но не вижу конкретно ни одну, поэтому представляю, а что сам бы чувствовал, оказавшись на том самом месте. Если убрать истерику и паническое поведение, оставался бы крик: «Зачем вообще в это влез?» Неустанно задавался вопросом: ведь мог бы сейчас отдыхать. Какой чёрт меня дёрнул ввязаться в эту авантюру?

И неужели это всё? А ради чего спасался, рисковал, геройствовал, раз к той жизни уже не вернуться? Хотя нет, как же мог забыть! Доказать родителям, мол, чего-то стою. Юность уже не вернуть, и мечта, ах да, мечта — покорить весь мир.

И что бы выбрал, если мог бы выбирать: не ввязываться в авантюру или ввязаться, но с исполненной мечтой? Мне стыдно в этом признаваться, но выбрал бы жизнь. А мечта? Что мечта? на неё ещё найдется время, чтобы исполнить.

И наверное, бесконечно долго бы наблюдал за потопляемыми кораблями, но наступившая ночь с холодом не дали мне этого сделать, пришлось уходить в сон. Тем более мне доложили, что нам удалось пленить их талассарха.

— Каковы следующие шаги, мой правитель? — произнес, меня будя, первый полководец, что был явно любителем тумана, судя по запаху. — Ведь нам успешно удалось захватить в плен их талассаарха.

— Что значит, какие следующие шаги? Мы победили, взяли правитель, уничтожили их флот, война окончена.

— Мы можем закончить войну, — возразил первый полководец, — но в таком случае они построят новый флот, изберут нового правителя и решат доказать, что стали лучше, чем были, и пойдут на нас войной. А у нас флот лучше не станет, у них же, в отличие от нас, имеются чертежи и навыки. А удастся ли нам вновь так же легко их победить? А если нет, то ваша победа была напрасна.

— Нет, мы не можем этого допустить, — соглашающее ответил ему.

— Мой повелитель, а можем пройти дальше и захватить новые земли, пока они не защищены? Если сейчас этого не сделаем, то всё обернется прахом.

— Это же каким буду ничтожеством, если вновь всё обращу во прах…

Мне оставалось лишь выразить согласие насчет вторжения в приморский город. Но по пути к кораблю меня окликнул кто-то. Остановился, а он ко мне бежит без устали и вручает в руку череп, с глубокой отдышкой:

— Вот, едва успел сделать череп-кувшин из поверженного вами полководца.

Лишь его невинные глаза и, как мне кажется, искренняя забота, а не подхалимство, заставили меня принять такой подарок. Оглянувшись и видя, как загружаются корабли для дальнего броска и возможной осады с моря, не мог не проводить этого милого старца, который к тому же относится ко мне, как будто мы знакомы.

По дороге к его морской лачуге он то и дело говорил, что всегда верил в меня, и восхищался моим спокойствием, когда смотрел с утёса на поле боя. Мне не хотелось портить о себе впечатление, ибо моё спокойствие было на самом деле не уверенностью, а инертностью. От меня уже ничего не зависело.

Но, войдя в его полуразрушенную берлогу, сразу обратил внимание на стену, на которой висели чучела разных зверей. Вспомнил, что тут прежде был…когда-то в молодости.

Меня поразила эта комната трофеев. Мне так не хочется стать предметом коллекционирования. Да, помню, обхватывая клыки волков, медведей, какими страшными были про них рассказы, и как беспомощны они сейчас даже для ребенка. И лишь две фразы вспоминаются мне из того периода: «Не бойся их, ты можешь с ними поиграть», — говорил мне молодой охотник, — и прозвучавшее тогда же: «А чего мне бояться?».

М-да, тогда ночами боялся засыпать, всё предполагал, что эти звери придут мстить и сделают из нас сами чучела. И понимаю, почему так противился охоте на рабов. Понимал: если трону, придется терпеть ответный удар. А не хочется висеть у кого-то на стене в виде чучела.

И только теперь вижу в когда-то гордом, не боящемся ничего охотнике старца, восхищающегося моей стойкостью. Мне становится стыдно за свои фантазии быть как он, всегда. Заметив моё стеснение, он спросил: «Чего стесняешься?» И прямо ему ответил: «Былых меч», — смотря на всё ту же стену с трофеями.

И спросил его, о чём он мечтает. А он, не задумываясь, ответил: «Быть счастливым». Немного потерявшись от ответа, спросил его: «Разве исполнить мечту не значит стать счастливым? Кто исполнял мечту и не стал счастливым? Разве счастье — не следствие мечты? А как следствие может быть причиной?» Он немного замешкался после моего ответа, но, не теряя времени, тут же его спросил: «А для чего ты тогда живешь?»

Он безмятежно ответил: «Для других».

И ему ненавязчиво добавил: «Вечно».

Но разве этого можно достичь? Да, в быту нет места мечтам. Как люди могут посвятить себя быту, если он вечен, а они нет? А мечты, поскольку наши, то тоже имеют свой конец. Как жаль, что некоторые путают мечты и условия быта.

Кто действительно мечтатель? Тот, кто мечтает пребывать или достигать, пусть даже мимолётно? По мне, второй, ибо первый — это мечтатель быта, те, кто действительно летает в облаках, ибо даже мир можно будет завоевать, а вот вечно пребывать в мире — невозможно.

И довольно символично, что именно мертвец мне подарил череп, ибо не вижу в нём человека. И не от возраста моё суждение, а от его цели пребывания на земле — цели, которую нельзя просрочить и нельзя выполнить.

И мне было легко решиться отплывать через море. Так много чего связывало меня с домом, жаль, ничего из этого не было положительным. Позади меня был только быт, а впереди — некий смысл, пусть ради него и предстояло переплыть море.

В море мне приснилось, что плыву по какому-то туннелю в лодке, ей гребут мои полководцы. Мы всё плывём и плывём, лишь слышен звук весел, бьющихся о стоячую воду, как другим что-то сказал, но они никак не отреагировали, словно меня нет. Тогда подошёл к борту лодки и вдруг приметил, что на стенках туннеля изображены какие-то рисунки. Присмотревшись повнимательнее, увидел, что их стиль напоминает наскальную живопись, но их сюжет… он словно высмеивает меня. Но наблюдение за ними меня завораживает, и, присмотревшись к одному фрагменту, говорю им: «Остановитесь, это приказ!», а они продолжают молча работать веслами. Дальше мы заплыли слишком далеко, куда не проникал даже лунный свет. Нащупав факел, его разжёг, не знаю как это вышло, словно его просто надо было взять в руки, развернулся с факелом в руках к носу лодки… а там стоял он. То ли морской змей, то ли дракон, была видна лишь его шея с головой, которая возвышалась над водой, да так, что он ушами достигал потолка, а у пасти такая величина, в которую способен с лёгкостью поместиться целый корабль. Хотел вразумить своих полководцев остановиться, а они лишь так же всё продолжали молча работать веслами, направляя лодку к нему, словно меня нет. И как бы ни паниковал, не мог покинуть лодку, а после лишь безнадежно взглянул на него и увидел медленно появляющуюся улыбку. Это было последнее, что видел в том сне, а последнее, что услышал: «Зря ты разжёг огонь». Даже не знаю, что может означать этот сон.

Недолго приходя в себя, прогуливаюсь по палубе и долго опираюсь на борт. Какой-то моряк ко мне подбежал с криками ликования: «Фроноаспис, мы решили вас не будить и сами начали высадку на сушу, уже несколько часов назад. И, судя по тому, какие нам посылают знаки с суши, всё более чем чудесно». Лишь улыбнулся ему ненавязчиво в ответ, вспоминая, что недавно во сне плавал на лодке, где так же за меня приняли решение.

---

В замке в первый день понесли статуи и картины, и хоть планировалось, что их повесят за один день, на самом же деле их несли и в другие дни, уж так велика оказалась добыча. На второй день везли на повозках бочки, засыпанные доверху серебром, а на третий день пошли бочки, засыпанные уже золотом. И то для чего собрались все граждане — парад рабов! Они идут в кандалах и видят лишь большие ворота, что распахнуты перед ними. Ещё вчера у них были надежды, и мечты, и планы на жизнь, а сейчас они лишь орудия для исполнения чужих планов. И каждый знает, что его ждёт, едва он зайдёт за ворота — пожизненное рабство и жизнь в унижениях. Ладно для молодых, но многие понимают, что это не их место. Много кто думал среди них о суициде, но никто на него не решился, не хватило мужества. Другие решили бежать. «Если не сбежим, так убьют нас», — думали они. Наивные, их ловили нелетальным оружием, а после с удовольствием избивали. Теперь они ничтожества в мире рабов, даже те, кто станут рабами, будут с презрением относиться к ним, ведь станут для них хозяевами, а у тех не будет даже глаз, они будут в масках, чтоб никто из рабов их не узнал. И будет свободен лишь рот, но язык будет удалён. Решили они схитрить. Но это случится нескоро, а пока они входят за ворота и видят толпу людей и чувствуют, как каждый из собравшихся в этой толпе испытывает чувство самоутверждения, ведь видят они тех, кто отныне и навсегда ниже их. Но от того, что у людей реакция была неприкрытой, рабы получали глубоко ранящие душу унижения. Они понимают — теперь их никто не спасёт, надо было лучше сражаться, хотя бы ради того, чтобы погибнуть. А теперь они увидят, как разбирают при них их же плоды труда, кому-то достанется дом просто так, кому-то дело. Но поскольку это им досталось просто так, так и будут они к этому относиться, как к бесплатному. Весь их многовековой труд отныне обесценился, весь труд присвоен другим.

А за ними идёт войско, распевая победные песни. И за ними увенчанный в лавровый венок фроноаспис. А за ним ворота закрываются, и теперь все те рабы стали рабами навсегда, никто их не спасёт, даже если кто-то отвоюет город, он встретит лишь рабов и не будет разбираться, кто это — жители старого города или неисправимые убийцы, раб значит раб для каждого. И от осознания, что спасения не будет, а только всё усиливающаяся потеря будущего, кто-то бросается на стражу, кто-то в истерике, другие в плаче. И прозвучал первый приказ: «К ноге!». Большинство обмякло и не сразу поняло, что надо делать, ничего, скоро каждый из них выучит этот приказ. И уже следом понеслись приказы новых хозяев. А те, кому их жалко, просто обходят другой улицей и благополучно забывают.

А добычи́ столько, что отменили все налоги и простили долги, ведь злата так много, что если Енон будет вести всю войну, причём нерационально и излишне дорогую, то всё равно хватит с лихвой на столетия, и это только то, что привезли в первый день; картины только дорожают со временем. Но не из-за денег они продолжат завоевания, а из-за удовлетворения чувства превосходства, ведь его не бывает мало.

---

Услышав такой отчёт, нескромно удивился: неужели так люди меня видят — и главное — запомнили тот день? Мне это было не близко ни по стилю, ни по содержанию ,не по сути — денег не так много как сказано, да и меня тогда в тот день не было, мне понравился только финальный отрывок: «Они продолжали завоевания». Мне, конечно, приятно, что общество одобрило мою мечту, но… мы ещё не продолжали, и не факт, что у нас получится, и не ради чувства превосходства, а ради одной мечты.