Рай находится в тени мечты

Имя — это всегда некий образ, но он и суть — разные значения. Ты веришь, что человека, которого назовут добрым, будет добрым? Сильным? Здоровым? Говорят, что имя может предопределить судьбу человека, поэтому каждое имя означает непременно что-то хорошее. Словно зовя по имени, люди пытаются себе это привлечь или же пытаются внушить человеку его предназначение. Но если бы это работало, у нас давно все профессии срослись бы разными именами. Если твоё имя не Феррариус, то нечего становиться кузнецом. За годы создалась и вправду бы иллюзия, мол, любой Феррариус — это прирождённый кузнец. Но ни для кого не секрет, что человек с любым именем может реализоваться в кузнечном деле. Ну, если это предрассудок, предположение, то единственный ли он? Или имеются такие, что давно в нас закоренились, что перестали их считать?

***

Не знаю, хорошо ли, что это вспомнил сейчас или нет, мне так хочется, чтобы это узнал как можно раньше, а с другой стороны, услышал бы раньше это или пропустил мимо ушей? А сейчас во мне тлеется очень сильный голод.

Хотя и течение тоже предрассудок, тогда боялся потока из-за его бурного течения, а сейчас, мне следовало провести время на лошадях, и почему-то, когда на лошади мчусь куда-то, то кажется, что свободен от всех проблем, и это случается лишь на быстрых лошадях, тем быстрей, тем сильнее облегчение. А может, те, кто любят течение, чувствуют то же самое — движение без силы, край прагматизма.

Но у всего имеется конец, жаль, к сожалению, что сейчас не у прагматизма, а у моих наслаждений. И мне пришлось спешиться и привязать лошадь к стойлу, и хотя в ней, как и в моей крови, ещё бурлила потребность в скорости, всё же был вынужден подчиниться.

— Вижу, тебе пришлась по душе медьерская лошадь, — заботливо говорил со мной конник. — Как говорится, самая быстрая на свете.

— Как вы догадались или просто сказали наугад? По мне, она не отличается внешне от других пород.

— У вас в жилах течет кровь правителя, а у меня — конника. Нас буквально с детства учат определять все возможные тонкости пород. Это ты видишь перед собой просто лошадь без отличительных примет, а мои глаза видят кисбера — известную лошадь из страны Медьер. Хотя большинство конников не отличаются от тебя. Лишь те, кто любит своё дело, будут отличаться.

Но нашу беседу прервала она…

— Ты лошадь точно привязал к стойлу? — заботливо-навязчиво спрашивает мать.

— Да-да, — пытаясь скрыться от разговора, отвечаю ей.

— Вечно твои «да-да», и что потом оказывается? — сверхназидательно мне она продиктовала. — Вечно мне за тебя краснеть. Дай лучше пройду, проверю за тобой. Когда ты уже наконец вырастешь? — полушепотом добавила она.

Волочась из стороны в сторону, думал про себя: «Тебя не переубедить, это мы с тобой уже многократно проходили». Немного пройдя вперед, обернулся посмотреть, где же она. Но нет, она опять развязала и завязала по-своему! Как стыдно, как неприятно, вот провалиться бы сейчас сквозь землю.

— Ну, кто так завязывает! — возмущенно моя мать кричала, возвращаясь ко мне. — Опять на свой хлипкий узел, благо завязала его нормально. Ты ведь знаешь своего отца, и ты понимаешь, что это дорогой конь из Медьера! — обхватившись за моё плечо, мне назидала мать.

— Как день прошёл, было ли что-нибудь интересное? — любезно поинтересовался ее судьбой, смотря прямо в её глаза.

— Ничего, обычный день, — с легкой улыбкой ответила она.

— Эй, юноша, — сказал советник, неожиданно преградивший им путь, — тебя отец ждёт, это срочно.

И пока советник меня сопровождал до отца, у меня выкроилось время спокойно порассуждать, дабы скрасить рутинный подъем по лестнице.

Интересно, для чего меня сегодня вызвал отец? У меня сегодня имеется как повод похвалить, так и поругать, но за что в принципе ругать? Да, надеюсь, что это связанно с недавним разговором с учителем по тактике, где он сказал, что у меня имеется к этому талант, нужно лишь усерднее работать над собой. А ему похвастался, что не зря читал про великих полководцев. Меня похвали!

Войди один, — сурово перебил мои рассуждения советник. — Таков приказ.

— Отец, представь, сегодня впервые оседлал сам лошадь, да какую, из Медьера! — воодушевленно, заикаясь, ему произносил.

— Давай сразу к делу, — безразлично покашливая, отвечал он мне. — До меня дошли сведения, что ты увиливаешь от охоты на рабов, — всё более осуждающе он начинает на меня смотреть.

— Ах… это… — начиная слегка и незаметно ломать себе запястья руки, пряча их вниз, — мне кажется, вернее для меня… для меня одного… это… это… дикость, — невнятно произнёс ему, так что аж проглатывал окончания слов.

— Что?! Для тебя это дико?! — прокричал отец, резко вскочив со своего трона. А затем, видимо обратив внимание на мои руки, успокоился и вернулся на свой трон, сделав вид, что этого не видел. — Понимаешь, это ритуалы, это стиль нашей страны. Пусть враг боится и не действует, для этого мы и увешаем границы костями, для этого охотимся на своих рабов, для этого пьём из черепа убитого врага.

— Очень уважаю ритуалы, отец, но…

— Не ври мне! — грозно выкрикнул отец. — Ты проиграл экзаменационный турнир, — стукнув так сильно по поручню своего трона, что у меня чуть не остановилось сердце. — Ну как так! Он же даже был куплен! Ты даже его проиграл. Ты подвел 70 династий! Великий Нугнар, когда объединил наше страну на арене, что прокричал, хотя бы это помнишь?

— Да, кто выиграет турнир, в том живёт кровь правитель. А кровь правителей не может проиграть, словно на миг убив в себя всё живое, — ответил ему.

— Никаких «но»! Мне твой учитель всё передал, когда ты выходил на бой. Ты потратил последние минуты на какой-то бред. Ладно, что проиграл, но ты выходил без интереса, это меня убивает сильнее всего! Послушай, тебе пошёл навстречу по твоим книжным интересам, дал учителей с самым большим стажем, взамен попросил лишь проявить уважение к тому, что мне важно, и что в итоге? Лишь слышу от простолюдинов, как ты подкарауливаешь людей в лесу и пристаешь с неприличными вопросами, вон один теперь вообще боится идти, прежним путём. Ты мог стать историком, полководцем или ученым, ну что в итоге? Ученый хорошо тебя характеризует лишь, выделяет агрессивные националистические наклонности. Тактик пишет, что желание унизить и самоутвердиться за счёт противника изрядно превалирует над холодной головой. Какой из тебя полководец? Историк вообще низко оценивает твои познания в мифах, а это тебе ведь нравилось.

— Просто теряюсь в точных науках.

— Это история, какая это тебе точная наука?! Не знаю, может, ты и правда не мой сын. У меня не может быть такого. Ты мне всего больше напоминаешь не мою династию, а… а последнего из Бунддеброков.

— Но…

— Никаких «но»! Ты вышел из всякой меры. Уйди с глаз моих долой! Стража, запретите его в любой комнате. Только увидите его — быстро!

где живёт иностранец?

У меня было много времени, ведь отец сдержал своё слово. Хоть и видел жизнь лишь с улицы, не сказал бы, что меня это как-то удручало. Честно, порой забывал, что они закрыли дверь, будь даже она открыта, вряд ли воспользовался бы ею.

Времени не замечал, благо меня снабдили книгами различных сражений. В них и вчитывался, проводя весь день, особенно захватывающе было читать про победы, когда за окном чествовали очередного генерала с победой. Словно рассказы оживали: эти крики, аплодисменты, всеобщее ликование. Да, именно этого мне не хватало, хотя рассчитывал на это, когда смогу победить на арене.

Правда, иногда окно, наоборот, разрушало мой мир, когда очередные какие-то жители поднимали вопрос, а законный ли из меня наследник. Ведь каждый будущий правителей побеждал. И что, случилось, если кровь династии и победителей испортилась, или он не родной, а что, если этот знак и он нас всех погубит?

Меня не задевали, не обижали такие разговоры, но ненавидел их за разрушение моего мира. От прочтения книг чувствовал себя уверенней, а эти напоминания, будто просто не прошёл отбор. В таком ритме готов был провести всю жизнь. То ли чувство вины меня подталкивало к самонаказанию, то ли просто не хотелось возвращаться к этой теме. Но честно, задавая себе вопрос: а было бы по-другому, если бы победил? Не знаю, до сих пор лишь отвечаю.

После той битвы потерял уверенность, как будто бы поспорил с кем-то, что солнце завтра, как и всегда, взойдет, а оно не взошло.

Но всё изменил день, когда появились стражники с приказом привести меня в порядок. Забавно, привести меня в порядок — это значило вывести меня из моего порядка.

Пока меня наряжали во что-то нелепое, жутко неудобное, советник мне поведал причину моего освобождения хриплым голосом: «Ты должен произвести впечатление на юную особу знатных кровей».

А затем мы с ним несколько часов репетировали, как правильно нужно отвечать и вести себя с девушкой. Эх, надо было просто забрать у них пергамент с правилами, а не вечно переспрашивать. Столько времени знакомился с информацией на глаз, что перестал воспринимать на слух, но он, видимо, это принимал за мой нарушенный рассудок.

Только придя, сразу сажусь на свободное место, как удачно оно оказалось напротив двери. А гости уже встречали первого. Не знаю, кто он, но выглядит необычно. Но ему говорили: «О, пришел эстет и любитель искусства, прямо-таки пигмалионец к нам пожаловал!»

— Нет-нет, — отвечает ему второй, — ты присмотрись, видишь, как он держится обособленно от нас, он же истинный кеси!

Имитируя поедание супа, наблюдаю за пришедшими гостями. А ко мне кто-то подсаживается и начинает комментировать громко проходящее. Мне непонятно, то ли он уже напился, то ли у него заложило уши.

Приход герцога он прокомментировал словами: «Ой, ну надо же, ты всё-таки пришёл, а то всё работаешь и работаешь, прямо как мирмидонянин! Признайся честно, они были у тебя в роду».

А герцог ему ответил: «Конечно, неутомимо работаю, чтобы заработать себе на корабль и отправиться к своим». — После чего тот рассмеялся.

Заходит какой-то граф, а за ним сразу барон. Сосед сразу встречает их словами: «Ты что не на войне? Ты ведь воюешь лучше, чем сами тарьяны». А после поворачивается ко мне и шепчет на ухо: «А вот с этим бароном будь поосторожнее, его хитрость сравнится с кеси».

За ними последовал какой-то пугливый человек, что постоянно оглядывался, его встречали словами: «Ты смотри-ка, сам родился не в Кере, а всё время чего-то просишь».

Заходит пятый гость. А сосед комментирует его появление: «Этот непрошибаемый словно сооружение ньеков. Как-то взяли его в осаду на переговоры дней на десять, и что ты думаешь? Не пошёл на уговоры, раз бросил пить, значит, бросил, чёрт, из-за него и пропала вся рыбалка».

Заходит шестой гость, точно не знатный человек, его появление комментируют следующими словами: «Нет, да что ты, ты бы ещё голым пришёл, твоя любовь к первоначальному не сравнится даже с медьерами».

— Но может здесь, ты сбросишь свою дисциплину, ты, незаконнорожденный пешградец? — начал сосед выкрикивать уже седьмому гостю.

А тот с иронией отвечает: «Дисциплинированность придает цены в чужих глазах».

Мне показалось, что он так и будет отвлекать своими криками меня от внутреннего и нерешенного вопроса, поэтому повернулся к нему и вежливо произнес: «А вы, не устали ли?»

— Нет, ты что! — резко возразил он, мои слова не приняв всерьез: — Перед тобой же потомственный житель Кюрта, мне велено судьбой быть глашатаем.

Мне хотелось ему сказать, но он вновь отвлекся и его куда-то позвали вдаль.

Да и только своих сородичей ты с легкой руки сравнил с другими племенами. Ой, как же устал от этих сравнений: если ты трудолюбивый, то обязательно мирмидонянин, если воинственный, то тарьян, если крепкий и надежный то ньек, если ненадежный или попрошайка то обязательно кера. Если общительный то кюртанец, если обособленный то кеси, если дисциплинированный то енё, если любитель естественности то медьер. В этом нет логики. Ну, трудолюбивый человек и что, сразу мирмидонянин, как будто только они могут быть трудолюбивые.

Но со мной начал беседу подсевший ко мне человек. Он представился путешественником. Отметил во мне думающий взгляд, что привлекает в здешнем месте своей исключительностью,

— Исключительность? — начал ему говорить ворчливо. — Что исключительно может быть, кроме души? Ищите эксклюзивность, или намек на душу. Люди, вы же называете пешградцем, мирмидонянином своих сородичей, разве уже это не говорит о том, что критерии различия неверны?

— Кстати, эти замечания имеют под собой основания, — обратился ко мне путешественник. — Знаешь, объехал множество стран, и везде были смельчаки, юмористы, пессимисты, тунеядцы. Но не было таких стран, например, страна юмористов или других.

Если убрать показную шелуху у каждой страны, то всегда будет один набор людей. Даже остров Бессмертия из предания, там тоже один и тот же набор людей. Просто из-за разности взглядов властей одним будет легче жить в одной стране, другим — в другой, но то, что все живут везде, нельзя отрицать.

Вижу по твоим сомневающимся глазам, ты мне не веришь. Хорошо, давай так: чтобы страна юмористов существовала, должен хотя бы быть город юмористов, чтобы существовал город юмористов, должна быть семейство юмористов от первого до последнего, ты считаешь это реальным? По мне — нет. Ибо как же в семье не без урода. Но ведь имеются поколения людей с талантами, возможно, спросишь ты. Да, там ты просто тогда ещё молодой, у них не талант имеется, а связи их родителей. А при таких связях порой и разглядят талант. Ибо талант он у всех имеется. Просто у людей нет веры, чтобы начать разглядывать. Проблема в том, как заставить людей увидеть то, что ты или лишь только ты чувствуешь. Дело не в том, что у людей со связями нет таланта, а то, что их труды готовы разобрать в поисках его. А труды других так — пробежались, если глаз не зацепил, виноват автор, таланта нет, да и он вообще никто. И поэтому мне совершенно непонятно, зачем они возводят город памяти по затее, в котором будут жить лишь талантливые люди.

Или, смотри, ты родился в племени Енё, но по натуре ты юморист. Как тебе быть? Ты живешь там, ещё где всё по уставу, и атмосфера холодной хватки. Где там будет жить юмор? И что тебе делать: остаться и шутовствовать перед нищим и нелегально, или отправиться в страну юмористов и там себя реализовать? Второе, типичная ошибка юнцов. У тебя имеется только желание, и ты отправляешься в то место, где даже у нежелающих будет навык, кратно превышающий твой? Какие у тебя шансы? Итог: ты разочарованный отправляешься на родину, и служишь примером своему племени, что юмористом не быть. И находишь оправдание: ну, кровь не та, всё это культ — почвы и крови.

М-да, кровь не та — самое лёгкое оправдание. Неожиданно было слышать впервые мнение, что полностью совпадает с моим собственным, и не просто совпадает, а еще с аргументами. Что если культ крови и почвы это не опора, а претензия на монополию?

Но не всё печально, ты может, слышал о новомодном стиле, так его инициатор любил говорить на своих речах, что любое творчество ограничено характером, душой. Но души не повторяются, хотя любой может быть любым. Условно говоря, в каждом из нас имеется и Гёте, и Низар, и Геракл. И мы можем стать ими, но придется многое, что отнять у нас. Ты можешь воплотить 2 процента своей души, что схожи с Гёте, но стоит ли ради этого заковывать 98 процентов себя? Да и эти 2 процента, что? Нельзя стать Гёте, ибо в нём больше его самого, чем в любом из нас его. Иначе кто-то бы мог стать нами больше, чем мы сами, и тогда никакой самости нет. Сегодня ты Енон, завтра он Енон, и твои родители теперь его, а завтра уже третьи родители у вас.

— А в какой стране больше всего понравилось? — Ненавязчиво его спрашиваю.

— Конечно, в Амуроте. Это город баланса. Представь себе, не знаю, но они смогли как-то совместить монархию, аристократию и демократию. И в этом нашли баланс. Народ говорит, за них всё решает кучка аристократов. Они говорят, ими руководит царь, а он, в свою очередь, говорит, что у них люди принимают такие законы.

А вход в тронный зал узок, едва пройдет один человек, хотя если бы высота его стала шириной, туда спокойно вошли одновременно несколько людей. Сделано так, чтобы всякий входящий помнил, ибо царь один, а над ними проходят высшие силы. Выполнен из переливающегося золота, посмотришь на него и увидишь своё мутное отражение, да настолько мутное, что, засмотревшись, начнёт мутить тебя, и голова будет кружиться, словно перебрал ты с пагубным напитком. А от света из зала такая яркая, что за тобой порождается титаническая тень. Словно её, отдаляя от тебя, показывает, как ты далёк, чтобы войти туда. А внутри, как у вас, дорожка к трону ведёт, а по бокам её стерегут бесчисленные колонны, что собой удерживают потолок. А на троне восседает пустота, и больше ничего в той комнате нет. На колоннах на уровне глаз изображены картины, а потолок пребывает в вечном мраке. Ибо золото что под нашими ногами мутит наш рассудок. На уровне глаз, у нас всегда искусство, какое оно не было бы. Ну а небо в непроглядной темноте, ибо неизвестен замысел у небесных сил.

Там меня хотя бы приняли, а везде было одно и то же неприятие, если ты иностранец. Был в одной стране, а там захотел посетить, ну, выразимся так, двор удовольствий, а мне сказали: нет, это только для нас, а вы идите ищите дворовые варианты. А в других, наоборот, легче было быть туристом, ибо многое позволялось, лишь бы посещали вы вновь и вновь. Хорошо, что тебя не удалось прочувствовать, что это значит быть иностранцем.

Нет, мне это удалось.

— А куда дальше ты держишь свой путь?

— Знаешь, побывал везде, кроме полусуществующих мест. Имеется такой остров, говорят, ступишь туда и станешь бессмертным, а находится он к западу от Амурота. И поговаривают, отшельникам запада удалось однажды до него добраться. Интересно, если люди одинаковые и этого не изменить, каждый смертный играет свою роль, то будет ли такое наблюдаться среди бессмертных.

Знаешь моё мнение? А что, если рай — точно такая же страна, как и любая? Ну, знаешь ли, раньше называли потусторонним миром и соединяли страну, до которой не добраться, но которую видно. Ну подумай, что такое рай? Место, где все счастливы, — слишком обобщённо, не правда ли? Чем-то напоминает мне место, где все шутят, место, где все врут.

— Хочешь сказать, в раю несколько стран?

— Пожалуй, путешествие туда обернётся таким же разочарованием, как и в любую страну. Образ сменится рутиной, а рутина кардинально не отличается от места её ощущения. Ты как считаешь, какая изнанка может быть у рая?

— Ад, разве нет? — спрашиваю его.

— То бишь ад — это нищие, зажиточные в раю — так это получается чуть ли не любая страна.

— Но там по моральным принципам же?

— И что? А у нас — по родственным. И тогда что получается? А если власть в раю тебя развратит, то куда ты? В ад? А оттуда можно уйти? Если нет, то какая-то обманка века: за хорошее поведение ты попал в место, где возможны все блага, но нельзя иначе — ты попадёшь в ад, а оттуда уже нельзя. То бишь или будут нас выживать из рая, или вовсе не важно, где ты будешь вначале, там или там.

— Интересно, а если ты разочаруешься в раю, то тебе куда? В другой рай? И сколько их там, а конкуренция между ними имеется? Мол, самая святая душа поддерживает всё. А если их несколько, можно ли создать личный? А если центр его — наша личность, то почему он не может быть с нами здесь?

— Вот здесь ты как раз-таки не будешь сейчас, у тебя встреча, не оставляющая места для сомнения, — устало мне произнёс стражник.

— О, ясно, какие у тебя дела, не зря же принцесса приехала. Ну, удачи тебе.

Длинный коридор, ночь за окнами слева, а справа дорогие картины в сиянии свечей. И гармонию эту разрушают доносящиеся шаги.

— Вам не кажется, что это слишком сухое описание моей красоты?! — не довольствовала всем видом принцесса, на мой сказанный комплимент.

— Нет, не кажется. Именно так вас увидел мой глаз, — с тяжестью в голосе произношу и слабозаметными намеками в мимике показываю своё безразличие к этому вопросу.

— Вы больны неизвестной болезнью, что отразилась на ваших глазах, раз вы отказываетесь замечать красоту вокруг себя, — назойливо продолжала принцесса.

— Нет, каждый видит по-разному. Вы способны рассказывать про любое место до утра, мне достаточно сказать, что мы шли по длинному коридору, — хоть говорил ей, но все же смотрел себе под ноги.

— А что напротив нас были картины ваших предков и стоят антикварные вазы, уж нельзя ли упомянуть ни слова?! — она всё продолжала возмущаться.

Вытерпевши и искренне удивленно произнеся: «А картины предков, где!? Ах, вот они», — посмотрев, бросив ненавязчивый взгляд вправо, где вроде бы что-то стояло.

— Серьезно, вы по этому замку ходите каждый день и не знаете, что висит у вас на стене? — сказала она небрежно. — Посмотрите на эти картины, сколько в них труда художника. Посмотрите на эту раму, а одеяния правителей, — начала перечислять элементы, что она видит.

Но сдерживался, чтобы едва не зазевать, пребывая душой где-то в другом месте, пока меня не вернула её фраза: «Неужели вы не видите этой красоты?!»

— Если честно, вижу в этих портретах лишь формальность.

— Как может человек видеть так сухо? — возмутилась она.

— А вы верите в баланс? Верите ли в то, что, не видя одного, можно увидеть другое?! Вы абсолютно правы, да, мне не суждено видеть этот мир, но не говорите, что не вижу красоту этого мира.

— Да, мне всё ясно про вас, вы не обращаете внимания на быт, ибо вам он ненавистен, вы от него бежите. Вы очередной мечтатель, которому мир затей и мыслей дороже реального.

— Не реального, а материального, это важно.

— Неужели вам всё равно, какая на вас одежда, какое время года за окном, что вас окружает?

— Если нет в этом смысла для меня, а лишь просто быт, то да.

— Но нельзя не обращать внимание на свой быт — это отражение вас, без него вы не познаете себя.

— Не согласен, быт — это просто необходимость, условность жизни для человека, который видит подобно мне. Вам кажется, быт отражает вас, а по мне, он обманывает вас. Вспомните, когда вы выбираете одежду, вы руководствуетесь эмоцией, не так ли? Но разве будете ли вы в этой эмоции всё время? Вы были грустны, когда выбирали платье?

— Вообще-то, была в радости! Разве не видно по его солнечным оттенкам?!

— М-да, — бросаю вскользь взгляд на её платье и лишь добавляю: — Но не суть. Но вы были счастливы, когда выбирали платье, а после всё может измениться. Вы можете быть грустны, веселы, печальны, глубоко подавлены, эмоционально раздавлены, сердечно опустошены, а на вас будет всё то же платье.

— Да вы оптимист! Хотя нет, обыкновенный мечтатель!

— Быт для меня — ложь и только. Отражение импульсивного момента. Мне интересна больше душа и её суждения о мире, там устойчивость воззрений, ибо платье можно сменить вмиг, а суждения так быстро не меняются.

— Быт для вас — ложь и только? Да вы совсем погрязли в мечтах, а может, уже теряете связь с реальностью.

— Может, и так, но что приобретаю взамен! — сказал ей грубо. — Как говорит мой отец: «Что-то теряя, мы непременно приобретаем». Даже будучи бездомным, мы приобретаем столько свободного времени. И… или стоит время безопасности? Стоит ли дом твоего времени? Если что-то приобретаешь, то неизменно теряешь, но мне больше нравится: что-то теряя, неизменно получаешь. Нельзя видеть одновременно моими и вашими глазами.

— Красота суждений и описание душ!? — произнесла она с лёгким презрением и откровенным неверием. — Очень точное сравнение, тогда, с бездомным и его свободным временем.

Успевая произнести лишь в голове, потому что дом — это наш быт!?

— Ну и скажите, мечтатель, о чём вы мечтаете!? Вновь о мире во всём мире!?

— Ну, почти… о военных походах во всём мире.

— Честно признайтесь, вы начитались книжек о полководцах!?

— Да, — опустив голову, сказал ей с интонацией, которой признаются в тяжёлой зависимости.

— Ну, вы знаете, сколько там макулатуры надо описывать, каждый сантиметр поля боя, дабы получить согласие воплотить битву.

— Знаю… но вдруг… быть может, представится там случай, не знаю, пока не разбирал этот вопрос…

— Всё ясно, вдруг быть может — произнесла она пренебрежительно, перефразируя мои слова. Затем сцепила руки в замок, посмотрев на потолок с тяжёлым взглядом, словно там ища баланс. А через мгновение уставилась в окно и, не отводя взгляда, произнесла: «Тогда мне, пожалуй, пора домой».

Но сделав пару шагом от меня, затем вновь обернулась ко мне и произнесла:

— Разве вам не интересно, что за окном? Или у вас слишком туннельное зрение, не находите?

— Скорее, целеустремлённое.

— Видите цель и ничего вокруг?