Механик

Механик

Глава 1: Фартовый

Москва, апрель 1991 года. Соколиная Гора.

В тот год весна никак не могла определиться, кто она такая. То ударит солнцем, так что снег сходит за два дня, обнажая прошлогодний мусор, собачье дерьмо и ржавые банки из-под кильки. То снова накинется снег с дождём — и идёшь по улице: хлюпаешь, как по болоту, а ветер дует такой, что кости ломит.

По вечерам из открытых окон на всю Соколиную Гору гремело на разной громкости одно и то же: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы» Кто-то уже открыл дачный сезон, кто-то копал огороды за МКАДом, но большинство просто сидело у телевизоров и с ужасом смотрело новости. По ящику каждый день показывали очереди за сахаром, мылом и спичками. Говорили, что в магазинах скоро вообще ничего не останется. Люди сметали с полок консервы, крупы и тушёнку — по карточкам, по талонам, по блату.

Фархад Шеибов — для пацанов во дворе Фарик, а для тех, кто выламывал язык на восточном «х» — Турок — стоял у раскрытого капота «копейки» во дворе на Соколиной Горе. Руки по локоть в масле, шея затекла так, что повернуть голову — больно. На спине рубаха взмокла, прилипла к лопаткам. Из динамика чьей-то «шестёрки» напротив хрипел «Ласковый май», бабка у подъезда торговала семечками — стакан за рубль, мешочек за три.

Фарику было восемнадцать. В начале апреля исполнилось. Не гуляли — денег не было. Мать, Эльмира Каримовна, испекла пирог с капустой — вот и весь подарок. Сестрёнки нарисовали открытку: Лейла, тринадцатилетняя девочка с чёрными кудряшками, вывела фломастером «Дорогой братик, с днём рождения!»; Сабрина, которой только-только стукнуло восемь, тощая, бледная, с аметистовыми глазами, прилепила на открытку засушенный цветок, который сама нашла прошлым летом.

Сабрина болела. Туберкулёз лёгких в закрытой форме. Врачи в районной поликлинике разводили руками: запущенный, переход в фиброзно-кавернозную форму. Нужны были дорогие лекарства — стрептомицин импортный, изониазид, рифампицин. В аптеке на Семёновской, если по блату, можно было достать флакон за тридцать рублей.

Деньги требовались такие, что у отца, Сабира Алиевича, зарплаты водителя начальника Главка — всего двести двадцать рублей — хватало только на еду и коммуналку. Да и те с задержками. Начальник, которого отец возил на чёрной «Чайке» с тонированными стёклами, стал прижимистый, нервный. Уволил отца. Перестройка, мать её.

Фарик вытер тряпкой пальцы, сунул руку в карман куртки-«аляски», которую носил уже третий год. Дыра на локте, замок сломан, застёгиваешь на булавку. Нащупал смятую пачку «Астры». Прикурил от зажигалки «Zippo», подаренной Черепом на прошлый Новый год. Затянулся. Горький дым обжёг горло.

«Надо что-то делать, — подумал он, глядя в грязное небо. — Иначе Сабрина закашляется насмерть. Мать не спит ночами, слушает, как дочь дышит. Отец без работы»

Из-за угла дома вышел Серёга Черепанов — Череп. Рыжий, конопатый, шире в кости, чем Фарик, но с тонкой шеей и вечно прищуренными глазами. Штаны тренировочные, кеды «Adibas» — китайские, с тремя полосками, которые уже через неделю отклеились, но всё равно понты. Фуфайка на молнии, под ней — тельняшка полосатая. Череп любил понтоваться флотским прошлым, хотя сам в армии не служил — справку дали по зрению. Отца у него не было, жил он с матерью и двумя сёстрами-близняшками в коммуналке.

— Слышь, Фара, — Череп подошёл, закурил «Беломор», сплюнул под ноги. — Ты чего такой смурной? День рождения недавно был, а ты как на похоронах.

— А оно мне, это день рождение? — Фарик сплюнул. — Сабрине опять лекарства нужны. Мать вчера весь вечер смотрела в окно, считала, где взять. Отец без работы. Мне в техникуме за практику не платят, а если и заплатят — копейки.

Череп помолчал, покрутил в пальцах окурок.

— Слушай, Фара. Я тут тачку одну приметил. На автобазе 3 на Кирпичной улице. «Волга» тридцать девятая, чёрная. Резина новая. Движок — зверь. Стоит месяц. Хозяин, вернее начальник, которого на ней возят, на больничном — инфаркт. Охрана — Петрович, он каждую ночь в сторожке квасит до отключки. — Череп понизил голос до шёпота. — Если мы её того. Толкнём в Люблино. Там есть один армянин, Вахтанг, держит разборку. Бабки получим — и делу конец.

Фарик сжал челюсти так, что желваки заходили под скулами. Раньше он об этом думал, прогонял в голове сотни раз, особенно ночами на кухне. Но никогда не говорил вслух. А теперь Череп сказал. И от этого слова стало страшно и в то же время легко — будто скинул с плеч мешок с камнями.

— А если мусора? — спросил он наконец.

— А если твоя сестра завтра не встанет? — в тон ему ответил Череп. — Ты думаешь, мне охота тачку угонять? Мне на флоте хотелось служить. А теперь вместо флота — тачки воровать буду. Потому что выбора нет, Фара. Нет выбора.

Фарик молчал. Долго, очень долго. Смотрел на окна своей квартиры на пятом этаже. В их двухкомнатной хрущёвке родители жили в одной комнате, сёстры — в другой, а он, Фарик, с восьмого класса обитал на кухне. Шесть метров, раскладушка в углу, между плитой и столом, на которой он спал, делал уроки, мечтал о мотоцикле и целовал Настю, когда родителей не было дома.

— В субботу? — спросил он тихо.

— В субботу, — кивнул Череп. — Петрович в субботу всегда пьян в стельку. Жена в гости к матери уезжает, он с горя нажирается. Идеальные условия.

— Лады, — Фарик кивнул. — В субботу.

Они ударили по рукам. Крепко, по-мужски.

Глава 2: Ночь угона

Суббота, 4 мая 1991 года

В тот год майские праздники растянулись на четыре дня — с 1 по 4 мая включительно. Первое мая выпало на среду, и гуляли с размахом, хотя уже не с прежним энтузиазмом. По телевизору показывали демонстрации: колонны трудящихся с портретами Ленина и Горбачёва, но в кадр то и дело попадали люди с плакатами «Долой антинародную программу» и «КПСС — на свалку истории» . Ветераны выходили на Красную площадь с орденами на пиджаках и со слезами на глазах — рушилась стена Новгородского кремля, рушилась и страна . Кто-то шёл на митинги, кто-то — на маёвки с шашлыками, а большинство просто сидело по домам, потому что на улице было холодно и сыро.

В пятницу, третьего мая, ещё моросило. Погода стояла неустойчивая — то солнце проглянет, то снова тучи набегут . Но к субботе, четвёртому числу, обещало потеплеть. Фарик знал это, потому что мать слушала прогноз по радио каждое утро.

Ночь выдалась душная, хоть ножом режь. Жара, накопленная за день, к вечеру не спала, а только налилась тяжестью, влажностью. Над Москвой нависли низкие тучи, но дождь так и не пролился — только воздух стоял плотный, как вата, липкий к коже. Пахло бензином, нагретым асфальтом и почему-то сиренью, которая вот-вот должна была зацвести, и запах этот висел в переулках, как призрак приходящего лета.

Фарик не спал. Он лежал на кухне на своей раскладушке, смотрел в потолок с жёлтыми пятнами от протекавшей крыши и слушал, как за стенкой кашляет Сабрина. Этот кашель — сухой, надрывный, с присвистом — въелся ему в память. Он уже не замечал его днём, но по ночам, когда всё затихало, каждый выдох сестры отдавался у него в груди. Мать вставала трижды за ночь — он слышал, как она шлёпает босыми ногами в коридор, открывает дверь в комнату сестёр, шепчет что-то успокаивающее.

В половине первого ночи Фарик тихо поднялся. Раскладушка жалобно скрипнула, он замер на секунду, прислушался. В квартире было тихо — отец храпел в своей комнате, мать затихла, Сабрина дышала тяжело, но ровно.

Он оделся в темноте: старые джинсы, вытертые на коленях, тяжёлые армейские ботинки — единственная обувь, в которой можно было бегать по гравию, и куртку-«аляску», в карман которой сунул отмычку, плоскогубцы, изоленту и фонарик. Фонарик был китайский, дешёвый, но светил ярко.

Череп ждал внизу, у подъезда. В темноте его рыжие волосы казались почти белыми. На нём были тренировочные штаны, кеды «Adidas» с отклеившимися полосками и чёрная фуфайка на молнии. Под фуфайкой — та самая тельняшка, которую он надевал по любому поводу. Череп курил «Беломор» в два затяга, окурок тлел в темноте красной точкой.

— Опаздываешь, — шепнул он, сплёвывая.

— Я на пять минут раньше вышел, — ответил Фарик так же тихо. — Идём.

До автобазы 3 на Кирпичной улице было двадцать минут ходу. Шли пустырями, задами гаражей, чтобы не нарваться на ночной патруль или на случайного прохожего. Луна то вылезала из-за туч, то снова пряталась, и тогда темнота становилась кромешной, хоть глаз выколи. Где-то лаяла собака — глухо, с надрывом, как будто чуяла неладное. Где-то за забором гаражного кооператива ухал филин.

— Слышь, Фарь, — прошептал Череп, когда они остановились перекурить у трансформаторной будки. — А ты не боишься?

— Боюсь, — честно ответил Фарик. — А толку?

— Тоже верно, — Череп глубоко затянулся, выдохнул дым в сырое небо. — Мать моя вчера сказала, что если до июня не найду работу, то пойду дворником в ЖЭК. Дворником, понимаешь? Я, который на флот хотел, на Балтийский, на эсминец... — Он горько усмехнулся. — Буду снег разгребать лопатой за сто двадцать рублей. А близняшкам в школу надо. Форма по тридцать рублей, туфли по двадцать пять, портфели... И это в мае ещё, а что осенью будет — страшно подумать.

Фарик молчал. Ему нечего было сказать. Его собственный отец, проработавший тридцать лет за рулём, теперь сидел без работы и целыми днями перебирал карбюратор на кухонном столе, потому что делать больше было нечего.

— Ладно, — сказал он наконец. — Хватит ныть. Пошли.

Автобаза 3 тянулась вдоль Кирпичной улицы на полкилометра — бетонный забор с колючей проволокой поверху, ржавые ворота на въезде и проходная с будкой охранника. Но Череп знал дыру в заборе — там, где в прошлом году грузовик вынес секцию ограждения, а местные поставили заплатку из сетки-рабицы, которую можно было отогнуть руками.

Они перелезли через забор первыми. Фарик — бесшумно, как кошка. Приземлился в высокую полынь и лопухи, которые росли вдоль забора, по самые колени. Серёга застрял наверху — зацепился штаниной за арматурину, просипел матом, повис на одной руке, потом сполз на землю, потирая ушибленное колено, с которого содрал кожу до крови. Ругался шёпотом, но в темноте его было хорошо слышно.

— Твою мать, — выдохнул Череп, морщась от боли. — Надо было кроссовки надевать, а не эти кеды. Задницу себе порвал.

— Цыц, — Фарик прижал палец к губам. — Не дрейфь. И нормально всё. До свадьбы заживёт.

Сторожка светилась жёлтым светом в дальнем конце площадки. Из приоткрытой форточки несло дешёвым портвейном «Агдам» — по рубль девяносто за бутылку, — махоркой и килькой в томате. Петрович сидел на табурете, уронив голову на стол, подперев щёку кулаком, и тонко посапывал, подвывая во сне. На столе — пустая бутылка «Три топора», смятая газета «Вечерняя Москва» с объявлениями «Куплю золото» и «Обменяю квартиру», килька в томате размазана по клеёнке. Жена уехала в Рязань к матери на все праздники — четыре дня свободы, и Петрович использовал их по полной.

— Спит, — шепнул Фарик, вглядываясь в силуэт охранника. — Как сурок. Пошли.

Автобаза 3 была огромной площадкой, заставленной грузовиками и легковушками. Ржавые контейнеры, кучи металлолома, запах мазута и старой резины. В углу, под навесом из шифера, стояли «коммерческие» машины — те, что начальство из главка ставило отдельно от обычного транспорта: три «Волги», две «Нивы» и старенький «Москвич». Чёрная «Волга» тридцать девятая стояла у самого забора — Фарик узнал её сразу.

Она блестела под луной, как новогодняя ёлка. Чистая, намытая, с тонированными стёклами. Колёса — новые, японские «Yokohama», широкие, с низким профилем, таких в обычных магазинах не купишь — только по блату или на чёрном рынке. Хозяин, какой-то замначальника главка, любил свою тачку. У него был инфаркт, говорили, тяжёлый, в реанимации лежал. До машины ли сейчас? Правильно, не до неё.

Фарик подошёл к ней, провёл рукой по капоту — металл был ещё тёплым от дневного солнца. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало так, что, казалось, на всю автобазу слышно. Но руки не дрожали — бокс научил держать себя в руках. Когда разбираешь двигатель на скорость, когда каждое движение на счету, когда от точности пальцев зависит, заведётся машина или нет — дрожать нельзя.

— Отмычка? — шепнул Череп, оглядываясь по сторонам. Его глаза в темноте были круглыми, как у испуганного зверька.

— Отмычка.

Отмычку Фарик сделал сам, из трёхмиллиметровой стальной пластины, которую выточил в мастерской техникума. Работал над ней два вечера, подгонял под личинку замка «Волги» — благо, у отца была такая же машина, двадцать четвёртая, которую он разбирал по винтикам. Фарик знал «Волгу» как свои пять пальцев: где какие провода идут от замка зажигания, где какой болт на карбюраторе, где какая защёлка на обшивке двери. Он мог собрать её с закрытыми глазами.

Он вставил отмычку в замок водительской двери. Чувствовал пальцами, как нащупывают сувальды — внутренние пластины замка, которые должны встать в нужное положение. Щелчок. Второй. Третий. Замок поддался с мягким, маслянистым звуком. Дверь открылась бесшумно — хозяин смазывал петли, не экономил.

В салоне пахло кожзамом, нагретым за день солнцем, старой резиной и ещё чем-то неуловимо знакомым — отцовским одеколоном «Шипр». В девяностые годы каждый второй мужчина в СССР пользовался «Шипром» — резкий, терпкий запах, который въедался в одежду и не выветривался неделями. Фарик замер на миг, сжал зубы до скрежета. В груди что-то кольнуло — не то совесть, не то тоска по тому времени, когда отец приезжал с работы на своей «Волге», пахнущей бензином и этим самым одеколоном, и они всей семьёй садились ужинать.

— Ты чего? — шепнул Череп, хватаясь за плечо. — Завис?

— Не ссы. Всё нормально. Я без замыканий, — ответил Фарик, проглатывая комок в горле.

Он нырнул под руль, пригнувшись, чтобы его не было видно через стекло. Пальцы нашарили провода замка зажигания. Их было три: красный — аккумулятор, синий — зажигание, чёрный — стартер. Можно было, конечно, вырвать весь замок, но это долго и шумно. Фарик сделал по-другому: скрутил красный с синим, замкнул напрямую. Приборная панель загорелась тусклым зелёным светом — спидометр, указатель температуры, датчик давления масла. Стрелки дёрнулись и замерли.

Сердце колотилось уже где-то в горле, но руки работали чётко, без лишних движений. Фарик проверил: бензин есть — стрелка на четверти бака, аккумулятор заряжен — лампочки горят ярко, не тускнеют. Всё в порядке. Хозяин готовил машину к лету, не жалел денег.

— Сцепление выжал? Толкаем.

Масса «Волги» — полторы тонны, почти 1420 килограммов по техническому паспорту . На стоянке — гравий, мелкий, скользкий, который скрипел под шинами предательски громко, как будто кто-то шёл по битому стеклу. Спина у Фарика взмокла за секунды, рубаха прилипла к лопаткам, волосы на затылке стали мокрыми, как после душа. Череп упирался ногами в асфальт, пыхтел, матерился шёпотом, вытирая пот с лица грязным рукавом.

— Давай, родная, давай, сучка, пошла... — шептал он, упираясь в задний бампер.

Ещё метр. Ещё. Скорость. «Волга» начала катиться легче, накатом, колёса зашуршали по асфальту, когда они выехали с гравийной насыпи на бетонную дорожку.

— Прыгай!

Череп рванул дверь с пассажирской стороны, влетел в салон, чуть не свалившись с сиденья. Фарик одновременно с этим нырнул за руль, нашарил педали босыми ногами — он скинул ботинки, чтобы чувствовать сцепление, — выжал левую педаль до упора, правой нажал на газ, воткнул вторую передачу — первую не надо, её легко заглушить, лучше со второй.

Резко бросил педаль сцепления.

Двигатель чихнул. Кашлянул. Чихнул снова — Фарик уже хотел повторить попытку, молясь всем богам, которых не знал. В голове пронеслось: «Только не сейчас, только не заглохни, не здесь, не здесь...»

И вдруг — схватил. Зарычал ровно, сыто, утробно, как большой зверь после спячки. На холостых оборотах «ЗМЗ» запел, замурлыкал, завибрировал чуть-чуть, передавая дрожь на руль, на педали, на сиденье. Эта вибрация — живая, настоящая — Фарик знал её с детства.

«Волга» ГАЗ-24, которую они угнали, была не простой машиной. Это был, пожалуй, самый престижный советский автомобиль конца 1960-х — начала 1970-х, солидный по европейским меркам седан длиной 4,76 метра . Под капотом у неё стоял четырёхцилиндровый двигатель ЗМЗ-24Д объёмом 2,45 литра, выдававший 95 лошадиных сил при 4500 оборотах в минуту . Карбюратор двухкамерный, распределитель зажигания контактный — старый, но надёжный, как всё советское. Максимальная скорость — 145 километров в час, разгон до сотни — 25 секунд, не быстро по сегодняшним меркам, но в те годы этого хватало за глаза .

Четырёхступенчатая механическая коробка передач с синхронизаторами на всех передачах — даже на первой, что для советского автопрома было прогрессом. Тормоза — барабанные, с гидровакуумным усилителем, но всё равно слабоватые, особенно для такой тяжёлой машины . Подвеска — передняя независимая, пружинная, задняя — на продольных рессорах, как у грузовика. Поэтому «Волга» и славилась плавностью хода — рессоры сзади гасили любые неровности лучше всяких там пружин.

Фарик знал эту машину наизусть. Он перебирал такой же двигатель у дяди Васи в гараже, менял сцепление, регулировал клапана, прочищал карбюратор. Знал, что она любит (высокие обороты, качественный бензин АИ-93, своевременную замену масла) и чего боится (перегрева, грязного топлива и резких стартов с места).

Череп рухнул на пассажирское сиденье. Трясущимися руками ухватился за бардачок. Глаза квадратные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Губы пересохли, облизнул их, снова облизнул.

— Едем, Фарик, едем, мать твою! Едем! — прохрипел он, не своим голосом.

— Не ори, — прошипел Фарик, хотя сам едва сдерживал нервную улыбку, которая лезла на лицо откуда-то изнутри, как болезненный тик. — Ещё не всё.

Он выкрутил руль левой рукой, правой плавно нажал газ — без рывков, чтобы не зашуметь. «Волга» выкатилась со стоянки, прошуршала шинами по разбитому асфальту. Фарик объехал сторожку по широкой дуге — чтобы фары не попали в окно, хотя Петрович всё равно спал, и разбудить его мог только артиллерийский залп. Нырнул под арку ворот. Левое зеркало заднего вида чуть не задело кирпичную кладку — Череп охнул и вжал голову в плечи, как черепаха в панцирь.

Выехали на Кирпичную улицу. Пустынно, тихо. Только луна светит сквозь рваные тучи, да редкие фонари мигают жёлтым светом. Впереди — путепровод, за ним — поворот на шоссе Энтузиастов, а там — рукой подать до Люблино.

Сторожка осталась позади. Петрович спал, уронив голову на стол, и, наверное, видел десятый сон.

Ночная Москва встретила их пустыми трамваями, желтыми огнями редких фонарей, запахом нагретого за день города и приближающейся грозы, которая так и не разразилась. Фарик вёл машину спокойно, не превышая скорость, не нарушая правил. Сорок километров в час — не больше. Ни к чему привлекать внимание ночных патрулей ГАИ, которые, впрочем, в эти майские праздники сами были пьяны и смотрели на дорогу сквозь пальцы.

Череп молчал, смотрел в окно. За стеклом проплывали пятиэтажки, гаражи-ракушки, пустыри с редкими фонарями. Потом сказал, глядя в темноту:

— Фаря, а ты знаешь, что мы только что перешли черту?

— Знаю, — ответил Фарик, не отрывая глаз от дороги. Голос его был спокоен — на удивление спокоен. — Но выхода не было.

Они ехали молча минут пять. Потом Череп заёрзал на сиденье, покрутил ручку стеклоподъёмника, опустил окно до половины. В салон ворвался сырой ночной воздух с запахом сирени и бензина.

— Слышь, Фарь, — сказал он уже почти нормальным голосом, без шёпота. — А как ты думаешь, сколько Вахтанг даст?

— За такую? — Фарик кивнул на приборную панель. — Ты посмотри: резина новая, японская. Движок форсированный, чувствуешь? На слух — лошадей сто, не меньше. Салон в идеале. Думаю, тысячи три-четыре даст. Может, пять, если торговаться умеем.

— Пять тысяч, — Череп присвистнул. — Мать моя за год две тысячи не зарабатывает. Полторы сотни в месяц, если повезёт.

— А моя и того меньше, — Фарик сжал руль. — Она же в поликлинике поломойкой работает — сто двадцать рублей, и те задерживают.

Он помолчал, переключая передачу на подъёме. «Волга» послушно ускорилась, ровно заурчала на трёх тысячах оборотов. Красивая машина. Надёжная. Фарик даже поймал себя на мысли, что не хотел бы с ней расставаться. Но выхода не было.

— Ладно, — сказал он, выдыхая. — В Люблино так в Люблино. Сколько дадут — поделим пополам. Сабрине — на лекарства, матери — на продукты, Лейле — на форму. Отцу — на жизнь, пока работу не найдёт. А себе... себе хоть мотоцикл куплю когда-нибудь. «Иж Планета-Спорт», красный. Настя сядет сзади, обнимет — и ветер в лицо.

— Мечтатель ты, Фаря, — усмехнулся Череп, но усмехнулся не зло, а грустно, как-то по-доброму. — Ладно, мечтай. Может, и сбудется когда.

Они свернули на шоссе Энтузиастов. Впереди маячили огни Люблино — кооперативы, гаражи, промзона. Там, в одном из боксов, их ждал Вахтанг — армянин с золотыми зубами и холодными глазами, который никогда не задавал лишних вопросов. У него была разборка, куда свозили краденые машины со всего Юго-Востока. За сутки «Волгу» разберут на запчасти до винтика, и никто ничего не найдёт.

Фарик включил поворотник — и тут же выключил. На дороге никого не было. Зачем сигналить? Они и так всё делали правильно. Нет, неправильно. Но по-другому было нельзя.

— Череп, — позвал он.

— А?

— Ты не жалеешь?

Череп помолчал. Посмотрел на свои руки — грязные, с ободранными костяшками, мозолистые. Потом сказал:

— А чего жалеть-то? У меня выбора не было. У тебя — тоже. Мы не злые, Фарь. Мы просто... фартовые. Сегодня — фартовые. А завтра — неизвестно.

Они въехали в промзону. Тёмные корпуса, ржавые ворота, запах мазута и сырости. Где-то вдалеке завыла собака — тоскливо, протяжно, как будто чуяла приближающуюся беду.

Фарик выключил фары, проехал последние метры на габаритных огнях. Подкатил к железному гаражу с номером «23», нацарапанным белой краской на воротах. Три раза мигнул дальним светом — условный сигнал. Изнутри гаража послышался шум — лязг засова, скрип несмазанных петель.

Дверь открылась. В проёме стоял Вахтанг — невысокий, коренастый, в кожаном пиджаке, надетом на голое тело, с массивной золотой цепью на шее. В зубах — сигарета, дым щиплет глаза. Он посмотрел на «Волгу», обошёл её кругом, потрогал шины, заглянул в салон через тонированное стекло, поцокал языком.

— Хорошая тачка, — сказал он наконец с лёгким акцентом. — Очень хорошая. Хозяин жалел, это видно.

— Сколько дашь? — спросил Фарик, выходя из машины.

Вахтанг пожевал губу, посмотрел на небо, потом снова на «Волгу».

— Четыре косаря, — сказал он. — Дороже не могу. Сам понимаешь, время такое — ни у кого денег нет.