Энергормы. 3 том. «Город мёртвых тел»

Евгений оглянулся.

Миланы и Леры не было.

– Где Милана и Лера? – спросил он Володю.

– Отправил за дверь. Пока всё не кончится.

– Что не кончится? Что такого в извинениях этого человека?

Володя закатил глаза.

– Просто решил не травмировать психику детям. И всё.

Евгений не стал спорить. Но внутри – всё сжалось. Что-то было больше, чем просто извинения. Что-то, что не должно было происходить при Милане.

Когда Кирилл закончил, Володя кивнул.

– Можно.

И тут же к нему бросились женщина и двое детей. Малыш вцепился в отца, старший – стеснялся, но тоже прижался.

Кирилл поднял младшего.

– О, какой здоровяк, – прошептал он, и голос его дрогнул.

К старшему обернулся:

– А у тебя как дела? Выучил алфавит?

– Не а, – ответил тот.

– Почему?

Ребёнок пожал плечами.

Жена тяжело вздохнула:

– Оставь его. Кто учить-то будет, когда никто не знает алфавита?

Кирилл задумался. Потом сказал:

– Ну как же… А Милана?

Тишина. Полная. Густая. Как будто воздух стал свинцом.

Все замерли. Даже дети. Александр и Михаил вскочили с мест. Евгений почувствовал, как по спине побежал холод.

Володя спокойным голосом декламировал.

– А Милана… ушла.

– Чего? – вырвалось у Евгения.

Он уже был у выхода. Быстрыми шагами. Сердце билось, как молот.

Володя кивнул Хромому. Тот последовал за Евгением. Закрыл дверь за ними.

Тод остался. Перегородил выход перед Александром и Михаилом.

– Стойте, – сказал он, выдыхая звучно, как пар из трубы.

Михаил сжал кулаки. Александр – смотрел, как на врага.

– Да-авайте, только без драк, ладно? – скрипел ломающимся голосом подростка Дима, вставая рядом между ними.

Атмосфера накалилась до предела. Воздух трещал. В глазах – ненависть, страх, боль.

А Кирилл стоял посреди комнаты, обнимал своих детей, улыбался. Улыбался, как человек, который не знает, что его имя – причина чужой трагедии.

Полумрак проходной за баррикадами был плотным, как туман в каньоне. Свет от колбы с тонитруумом падал рваными полосами, выхватывая из тени лица, руки, края оружия. В углу сидели дети – Тима, старший дозорный, с серьёзным, слишком взрослым лицом, Лера, тихая, как мышь, и Милана. Она сидела чуть в стороне, спиной к стене, руки сложены на коленях – правая, парализованная, лежала, как чужая. Левая слегка дрожала. Глаза – в пол. Но Евгений знал: она слышит. Она всё слышит.

Хромой стоял у железной двери, прислонившись к косяку. Закурил. Глаза пронзительные, как у хищника, который видит не только глазами.

– Ты лжёшь, – сказал Евгений. Голос был тихим, но резким, как нож по стеклу.

Хромой не шевельнулся.

– Ты о чём?

– О Милане. – Евгений кивнул в её сторону. – Ты сказал, её не отдали на растерзание главарю банды. Что она была ценна. Что её спасли. Это ложь.

– А что, по-твоему, правда?

– Правда в том, что вы боитесь её. Вы её выгнали. Не из-за Кирилла. Не из-за его психики. Вы боитесь того, что она вспомнит. Что скажет.

Хромой сжал челюсти. В полумраке его лицо стало маской.

– Володя решил, что её вид может пошатнуть Кирилла. Он только-только возвращается. А ты знаешь, что с ним было? Он был влюблён в неё. Тайно. А когда случилось… он рухнул. Скатился. И если он увидит её – он снова станет Си-Джеем. Тупицей. И тогда не будет ни радио, ни света, ни шанса.

Евгений медленно повернул голову. Посмотрел на Милану.

Она не шевельнулась. Но левая рука её сжалась. Пальцы впились в колено. И на долю секунды – самую короткую, как вспышка – её взгляд поднялся. На Хромого. И в нём было не страдание. Был упрёк.

Евгений вернулся к Хромому.

– Слишком красивая история, – сказал он. – Главарь, геройский поступок, тайная любовь… Это не правда. Это вымысел. Чтобы оправдать то, что вы сделали. А сделали вы вот что: вы покрываете убийцу.

Хромой не ответил. Только его палец чуть дёрнулся на папиросе.

– Ты знаешь, кто это, – продолжил Евгений. – Володя знает. И ты – тоже. Вы взяли чужую вину на себя. Но настоящий убийца – не ты и не главарь. Это Кирилл. И вы боитесь, что Милана укажет на него. Что её молчание – не из-за травмы. А из-за страха перед вами.

Тишина.

Только шум вентиляции. Где-то далеко – стук капель.

Хромой закрыл глаза. Долго стоял так. Потом открыл. Взгляд был пустым. Усталым. Как у человека, который слишком долго держал дверь, за которой бушует ад.

– Да, – сказал он. – Это правда. Почти.

Евгений не дышал.

– Милана… – Хромой посмотрел на неё. Впервые – прямо. – Она была не просто жильцом. Она была всем для нас. Ей было пятнадцать. Но она умнее всех нас. Учёт, распределение, безопасность – всё было на ней. Володя только сидел и кивал. А она работала.

Он замолчал. Проглотил ком.

– Мы пошли торговать, как вчера. Попали в засаду. Ловушка мне перебила ногу. А старшему сыну Кирилла… повезло меньше. Ему вовсе оторвало. Он истекал кровью прямо у отца на руках. Кирилл кричал. Молил. Но помочь было нечем. Он вернулся… сломленным. И тогда начал уходить в небытие. Сначала запой. Потом традиционные наркотики. Дальше хлеще, экзотичнее. Последнее эта вонючая плесень – зараза пропитанная немо… мнемозином.

Хромой сглотнул.

– Милана терпела. Володя терпел. Кирилл был ценным кадром. Инженер – электрик. Без него – ни света, ни связи. Но потом… она нашла дозу. Прямо в комнате для радио. Сожгла. Перед всеми. Кирилл… точнее уже Си-Джей, он взорвался. Схватил колбу с тонитруумом. Разбил о её затылок. Удар был не смертельный.Но… – он кивнул на парализованную руку Миланы, – этого хватило. Она перестала говорить. Перестала быть собой.

Евгений смотрел на Милану. Она не плакала. Но слеза скатилась по щеке. Одна. Тихая.

– Володя мог убить его, – продолжил Хромой. – Мог выгнать. Но он не стал. Потому что нужен был. А Милана… она не могла работать. Стала бременем. Но он не мог просто выгнать её. За что? За то, что была преданной? За то, что поплатилась за свои идеалы? И тогда он принял решение: Милану держать по дальше от Кирилла.

– Чтобы он не сорвался, – прошептал Евгений.

– Да. Каждый раз, когда он её видит… в нём что-то ломается. Он плачет. Кричит. Говорит: «Я не хотел… Я всего лишь хотел напугать.» А потом – снова плесень. Снова Си-Джей. Снова Тупица.

Хромой опустил голову.

– Мы не убийцы. Мы – сталкеры. Мы сделали то, что должны были. Милана не вернётся. А Кирилл… может. И если он вернётся – у нас будет шанс. Свет. Связь. Надежда.

Евгений долго молчал. Потом шагнул вперёд.

– А если шанс – не в нём? – спросил он. – А в ней?

Хромой поднял глаза.

– Что?

– Что, если настоящая сила – не в инженере, а в той, кто умела руководить? В той, кто помнит всё? В той, кто молчит не из-за травмы… а потому что знает, кто настоящий враг?

– Ты вообще слушал, о чём я говорил? – его голос был хриплым, как скрежет арматуры. – Нет никакого внутреннего врага. Нет интриг, нет заговоров. Есть только Кирилл. Я. Ты. Володя. Милана. И трагедия. Это данность. Понимаешь? – Он шагнул ближе, смотрел прямо в глаза Евгению. – Ты вроде умный человек, детектив. Очнись! Тут всё по-другому. Здесь либо ты убиваешь ради наживы, либо живёшь, как придётся. Нет тут расследований. Нечего раскрывать. Есть только выживание.

Евгений не отвёл взгляда.

– Тогда впусти Милану, – сказал он так, что каждый слог врезался в тишину, как гвоздь. – Пусть наконец в этой трагедии настанет конец. Зачем вы мучаете её? Она и так настрадалась. Зачем вы оставляете Кирилла в неведении, отбирая у него часть его жизни? А?

Хромой сжал челюсти. В его глазах дрогнуло что-то – не гнев. Боль. Старая, как само убежище.

– За тем, – прошептал он, – что Кирилл не помнит. Он думает, что потерял старшего сына. Он думает, что его средний сын, это старший, просто не повзрослевший. Но каждый раз, когда он видит Милану… память возвращается. Он вспоминает всё. Как сын кричал. Как кровь лилась на его руки. Как он не смог его спасти. И тогда он срывается. Снова и снова. Снова – Си-Джей, идиот и тупица. А мы не можем позволить себе потерять радио. Свет. Связь. Без него – мы все умрём на добыче тонитруума, один за другим.

Евгений медленно опустился на лежанку рядом с Миланой. Сел. Согнулся, как под тяжестью. Тяжело выдохнул. Воздух вырвался с хрипом, будто из дырявого баллона.

Вот оно. Как всё закрутилось.

Не месть. Не предательство. Не заговор. А память. Самое страшное оружие в этом мире. Она не стирается. Она прячется. И рано или поздно возвращается – с долгом.

Он посмотрел на Милану. На её парализованную руку. На взгляд, в котором не было жалости к себе. Только усталость. И горечь.

– Тогда я заберу Милану с собой, – сказал он. Голос был спокоен. Решителен.

Хромой смутился.

– Что?

– Нужно раз и навсегда исключить из уравнения вредоносный фактор, – Евгений поднял голову. – Я заберу Милану в большой мир. Я, Александр, Михаил, Дима… даже Лера поможет. Мы справимся.

– Ты не понимаешь, – выдохнул Хромой. – Ты не можешь просто взять и уйти. Здесь свои законы. Здесь – наша жизнь. Ты не можешь решать всё.

– А вы уже всё решили, – сказал Евгений. – Когда выбрали свет вместо правды. Когда поставили радио выше человека. Вы не спасали Кирилла. Вы просто использовали его. А Милану – выгнали, как мусор. Но она не мусор. Она – память. И пока она здесь, вы не можете похоронить правду. А я не позволю вам похоронить её.

В этот момент дверь приоткрылась.

Из-за косяка выскользнула Молния.

Она вспыхнула, как маленькое солнце, и, весело подпрыгивая, помчалась к ногам Евгения. Искрилась, крутилась, словно не замечала напряжения, как ребёнок, который не знает, что мир сломан.

Она остановилась у его ботинка, подняла «глаза» – если это можно было назвать глазами – и посмотрела на него. С любопытством. С надеждой.

Евгений смотрел на неё. На этот сгусток света, с ручками, ножками, с лицом, которое не было лицом, но ощущалось как лицо. На своё чудо. На своё единственное доказательство, что в этом мире можно что-то спасти.

Но мысли его были далеко.

За стенами убежища. За лабиринтами руин. За пеленой лжи, которую он раз за разом пытался разорвать.

Он искал справедливость. Хотел верить, что она существует. Что можно вернуть то, что отнято. Что можно искупить вину. Что можно поставить точку.

Но теперь он понял: справедливости здесь нет. Есть только выбор. И он уже сделал свой.

Молния вцепилась лапками в штанину, будто зная, что нуждаются в её поддержке.

Евгений закрыл глаза. Как ни хотел он найти справедливость в этом мире – он не мог. Потому что справедливость – не то, что находят. Её приносят. Сквозь боль. Сквозь кровь. Сквозь тьму. И он это сделает. Даже если все убежища мира встанут на его пути.

Глава 11. Парад звёзд.

Щелчок. Шипение. Скрип, как будто старые пружины пытаются вспомнить, как звучит музыка.

И потом – голос. Чистый. Спокойный. Уверенный. Как будто за ним не было ни катастрофы, ни падения кометы, ни мёртвых городов.

«Добро пожаловать в эфир радио-проекта "Парад звёзд"! Сегодня – светлая новость из Зоны-7. На городской электростанции "Северная Пульсация" успешно внедрён пилотный проект по симбиотическому использованию энергормов. Да, вы не ослышались – фулгутты, эти крошечные сгустки чистой энергии, теперь работают рядом с людьми!

Под контролем учёных из Института Синергии, фулгутты были адаптированы к системе стабилизации напряжения. Их природная способность генерировать и накапливать электричество позволила снизить потребление тонитруума на 60%. Работники станции отмечают: монстры ведут себя спокойно, не проявляют агрессии, реагируют на команды через резонансные частоты. Никаких инцидентов. Никто не пострадал.

Это не фантастика. Это – будущее. Будущее, где человек и энергорм не враги, а партнёры. Где страх заменяется пониманием. Где насилие уступает место сотрудничеству.

Напоминаем: энергормы – не чудовища. Это часть нового мира. И мы, научное сообщество "Парад звёзд", призываем вас смотреть на них не с ужасом, а с надеждой. Вместе мы построим светлое завтра. Вместе мы победим тьму.

Оставайтесь с нами. Следующая новость – о восстановлении зелёных зон в бывшем мегаполисе "Туманный Рассвет"…»

Голос растворился в шипении помех. Словно надежда повисла в воздухе, как дым над пеплом.

Евгений и его люди, ведя за собой Диму и Леру, уводили Милану прочь из убежища. Он не жалел о своём решении. Более того – он не видел другого пути. Оставить её здесь значило бы предать не только её, но и всё, что он считал правильным. Возможно, в большом мире она найдёт себя. Это было лучше, чем быть тенью собственной тени – молчаливым призраком, прикованным к прошлому телом и страхом.

А в углу убежища, у отремонтированного радио, Кирилл сидел, опустив голову. Его пальцы дрожали. Он не слышал слов. Он слышал только тишину там, где должна была быть Милана.

Глава 12. Слеза дождя

Глава 12. Слеза дождя.

Теперь их было семеро. Семь теней, семь сердец, семь судеб, скреплённых не клятвами, а общей дорогой – той, что ведёт сквозь руины мира, где каждый шаг – как выстрел в тишину, а каждый вдох – словно глоток пыли и прошлого.

Евгений шёл третьим. Его шаги несли в себе вес привычки – шаг детектива, охотника, того, кто умеет читать следы на бетоне, как поэмах. Он не оглядывался. Назад было только пепел – пепел убежища, пепел слов, пепел взгляда Володи, холодного, как лезвие, вонзённого в спину. Тот взгляд говорил яснее любого выстрела: «Уходите? Прежде чем возвращаться, дважды подумайте. Вам тут не рады.»

Первый – Александр, с автоматом на сгибе руки, словно это была продолжение его самого. Михаил замыкал колонну, молчаливый, как стена, но с глазами, что видели всё. Глаза военного. Глаза того, кто знает: покой – это ловушка. А покой под землёй – приговор.

Между ними – Милана. Она шла, держа за руку Леру. Маленькую. Хрупкую. Девочку, что уже слишком многое повидала, чтобы бояться темноты. Но всё равно сжимала пальцы Миланы, как будто та была не человеком, а маяком. Милана не говорила. Не могла. Её голос ушёл в тот день, когда кристалл электричества коснулся её головы, когда её отец схватил её за руку в момент удара, когда для неё мир сгорел. Но она слышала. И видела. И в её единственном открытом глазе, глубина, как провал в асфальте, отражалась вся боль этого пути.

А вторым шёл Дима.

На его плечах – рюкзак. Тяжёлый. Не столько от вещей, сколько от воспоминаний. В нём – его рубашка, сухой паёк, фонарик. Вещи Леры. И вещи Вали.

Вали, которую больше нет.

Он взял с собой её куртку, потрёпанную, с заплаткой на локте – ту, что она сама зашивала нитками из старой тряпки. Взял её чайничек, тот, в котором она кипятила воду. Взял её ловец снов, самодельный, из алюминиевой проволоки и проводов. Взял всё, что осталось.

Потому что они когда-то пообещали. Там, в подвале, под грохот обвалов, когда голод сводил с ума, они пообещали: «Куда я – туда и ты. Куда ты – туда и я.» Обещание было простым. Детским.

Но Дима знал: обещания – это не то, что можно нарушить. Это – вера. Даже если один уже не может идти. Даже если один уже не может дышать.

Валя была мертва. Он знал это. Чувствовал это в каждом ударе сердца. Но он не мог отпустить. Потому что, если он отпустит – он станет как все. Теми, кто забывает. Теми, кто выживает, но перестаёт жить.

Они шли. Тоннели были как вены забытого тела – тёмные, влажные, пульсирующие чем-то древним. С потолка капала вода. Медленно. Упрямо. Как будто сама земля плакала. Иногда потоки срывались с обломков железа, бежали по трещинам, исчезали под завалами, оставляя после себя слизь и ржавчину. А где-то наверху, сквозь трещины в бетоне, доносился звук дождя. Голос неба. Холодный. Безразличный.

Их путь лежал в «Рощу» – в поселение, что выросло среди обломков у центра города, как гриб на гнилом дереве. Возможно там, где когда-то был парк, теперь – баррикады. Где был фонтан – огневая точка. Где были скамейки – окопы. Но там была вода. Там был свет. Там – люди.

Дима знал дорогу. Не самую короткую.

Самая короткая вела через закрытую зону метро – тоннель, где рельсы всё ещё под напряжением, где по ночам шевелятся тени, а утром находят тела. Где живёт что-то необъяснимое. Возможно монстр. А возможно что-то страшнее.

Он выбрал обходной путь.

Через старые коммуникации. Через заброшенные подвалы. Через тоннели, вырытые вручную – кривые, узкие, как кишки.

Он не рисковал. Не ради себя. А ради Леры. Ради Миланы. Ради тех, кто ещё мог жить.

Позади него, на плече Евгения, сидела Молния.

Маленькая. Яркая. Как капля солнца в этой вечной ночи.

Фулгутта – существо из света и электричества, живой пучок, сгусток энергии, что мог вспыхнуть, как лампочка, или померкнуть, как свеча.

Но сейчас она была… весёлая. Её свет мерцал тёплым жёлтым, с искорками синего, будто она смеялась. Она касалась пальцем плеча Евгения, и от этого прикосновения по коже шёл лёгкий, слегка приятный разряд.

Она не понимала горя. Не знала смерти. Для неё Валя – просто отсутствие.

Они шли.

Впереди – тьма. Позади – прошлое. По бокам – стены, пропитанные страхом и пылью. Но они шли. Потому что впереди – Роща. Потому что впереди – надежда. Потому что, если остановиться – значит, признать, что мир закончился. А он не закончился. Он просто стал другим.

И в этом новом мире – есть место для семерых. Даже если одно из сердец уже не бьётся. Даже если один из путей – в никуда.

Они идут.

Потому что вперёд – это единственный путь, который остаётся.

Александр нарушил молчание, грубое, как наждак:

– Роща, значит.

Он оглянулся на Евгения, идущего чуть позади, с ружьём, прикрытым тряпьём.

– Женя, ты уверен, что нас не развернут на пороге? Как бродяг?

Евгений покачал головой. Движение было медленным, почти усталым.

– Не уверен. Но Тод говорил – там не пускают сброд. Только тех, кто «прилично выглядит». Что-то в таком духе.

Он усмехнулся без радости.

– Видимо, у них есть хоть какие-то стандарты. Даже в конце света.

– Ха! – фыркнул Александр, поправляя лямку автомата. – А по мне, тут все подряд – сброд. И если в Роще считают, что кто-то «не сброд», значит, мы ещё не видели настоящего ада.

Дима вышел вперёд. Он не обернулся, но голос его прозвучал чётко, будто выточен из камня:

– Бывают.

Пауза.

– В нашем бункере… где я родился… был свод правил. Нельзя было брать чужое. Нельзя драться без причины.

Он замолчал. Где-то в глубине тоннеля скрипнула арматура.

– Мальчишек старше меня учили стрелять. Но всегда говорили: «Каждая жизнь важна».

Александр хмыкнул, но в голосе уже не было насмешки.

– А чего не остались? – спросил он, будто не слышал эту историю.

Дима замер. Плечи его напряглись.

– Ты уже спрашивал.

Ещё пауза. Длинная.

– Рейдеры. Не знаю, чьей группировки. Напали ночью. Прорвались через вентиляционный коллектор.

Он сглотнул.

– Убили всех. Родители… они остались. Защищали наш побег.

Он не добавил, что видел, как отец закрывает за ним дверь. Как мать кричит: «Беги!». Как потом выстрелы. А потом – лишь тоннели и голод.

Александр опустил взгляд.

– Да. Прости. Я часто забываю… о чём спрашивал. Память, как вода сквозь пальцы.

Он посмотрел на Диму.

– А эта «Роща»… ты знаешь о ней что-нибудь?

– Мало, – ответил тот. – Ходил туда раз – с Хромым. Пополняли провизию, покупали кожу, ткани. Но в само поселение не заходили. Только бартер у ворот.

Евгений провёл рукой по браслету на запястье. Тот молчал. Как и всё вокруг.

– Этот тонитруум… – сказал он. – Похоже, ходовой товар.

– Да, – кивнул Дима. – Только опасный. И не на долго хватает.

Он осмотрелся, как бы требуя внимания.

– Тот, что в карьере – высший сорт. Заряд плотный, мощный. А у нас, у опоры ЛЭП… это считай мусор. Нестабильный. Поэтому убежище собирает его только для себя.

Он опустил взгляд, в его памяти вспыхнуло, что-то мрачное и он добавил:

– Однажды один парень попробовал воткнуть в фонарь колбу. Тот взорвался. Глаз вынесло наружу.

Все слушали. В этом мире такие истории не требовали комментариев.

В этот момент они достигли выхода. Бетонная плита лежала под углом, как сломанная челюсть. Через провал пробивался свет – серый, мутный, но настоящий. Вода стекала по скату, журчала, как живая. Снаружи моросил дождь. Лёгкий. Весенний. Такой, который раньше радовал, а теперь казался издёвкой.

Александр поднял голову. Его лицо исказилось.

– Дальше… наверх? – спросил он, будто не веря.

– Да, – кивнул Дима. – Но рядом снова спуск. Через большую парковку.

Он остановился.

– Давайте тут остановимся ненадолго. Я уже чувствую, как мой дар просыпается.

Евгений кивнул.

– Да, давайте. Отдохнём. Девчата устали.

Лера не ответила. Она стояла у стены, прижавшись спиной, как будто боялась, что тьма сомкнётся за ней. На голове – розовая шапочка с оторванным помпоном. Когда-то подарок матери. Теперь – символ того, что осталось.

Милана села рядом, положила руку на колени девочки. Никаких слов. Только прикосновение. Достаточное.

Молния, в банке у пояса Евгения, вдруг вспыхнула – тонкой, зыбкой искоркой. Будто тоже чувствовала: поверхность близко. Свобода. Опасность.

Александр оглядел их всех. Шестерых. Семерых, если считать Фулгутту. Грязных, раненых, уставших. Но идущих.

– Ну что ж, – пробормотал он. – Если Роща – наш шанс, то идём.

Он посмотрел на дождь, на серое небо, на руины, тянущиеся вдаль, как кости мёртвого мира.

– Только пусть там будет хотя бы один человек, который помнит, что такое доброта.

Дождь не прекращался. Он не хлестал, не грохотал – он орошал. Орошал руины, пропитывал воздух, наполнял молчание. Серое небо повисло над землёй, как пелена, отделяющая живых от мёртвых. На краю разлома, где бетонная плита лежала, будто вырванная из тела города, семеро остановились. Кто-то присел на выступ, кто-то стоял, вдыхая влажный воздух – не потому, что он был чист, а потому, что он был свободным. Свободным от затхлости подземелий, от духа страха, от шепота, что преследует в тоннелях.

Лера сидела на краю, ноги болтались над промоиной, где вода стекала вниз, в неизвестность. Она повернулась к Милане, смотрела прямо, как умеют только дети – без масок, без жалости, с чистым интересом.

– Тебе грустно? – спросила она.

Милана не ответила словами. Она и не могла. Но её рука – левая, живая – медленно поднялась. Пальцы сложились в знак: «Да. Немного.»

Лера задумалась. Её взгляд скользнул по лицу девушки – по шраму у виска, по неподвижной правой руке, по глазам, в которых отражалась не только боль, но и что-то ещё. Что-то, что не ушло, не сломалось.

– Тебе грустно, что ты ушла из убежища? – продолжила она.

Милана помедлила. Потом жест: «Это мой дом.»

Лера кивнула. Не с жалостью. С пониманием.

– Я бы не вернулась, – сказала она тихо. – Эти люди… странные. И иногда страшные.

Она посмотрела на тоннель, будто видела сквозь него Володю, его ледяной взгляд, слышала, как он сказал: «Отправил за дверь. Пока всё не кончится.»

– Я нет. Я бы не вернулась.

Милана не ответила. Не потому, что не хотела. А потому, что не могла.

Как передать жестами то, что давит изнутри?

Что дом – это не стены.

Что дом – это те, кто смотрит на тебя, а не сквозь тебя.

Что дом – это когда тебя не прячут за дверь, как страшный секрет.

Это было слишком сложно, чтобы передать жестом.

Лера улыбнулась.

– Но я рада, что ты с нами.

Она просто коснулась пальцем Леры – лёгкое, почти невесомое прикосновение.

И знак: «Я тоже.»

В этот момент Александр уже поднимался по склону. Осторожно. Как охотник, идущий к ручью, где может быть и вода, и зверь. Он выглянул за край, осмотрелся – и замер.

Перед ним, на мокром асфальте, дрожал шар.

Небольшой. Упругий. Прозрачный, но не до конца – внутри него, в сердцевине, клубилась глубина, как в озере под луной.

Глаза у него были. Настоящие. Большие. Мокрые. Словно вот-вот пойдёт дождь из самого существа.

А рот… рот был изогнут в саркастической ухмылке, будто оно знало, что сильнее всех, потому что оно – вода.

Это была – Акваллита.

Александр не удивился. Он уже встречал таких. Живые капли. Капризные. Упрямые. Тех, кто может обрызгать, как душ, оставив тебя мокрым и глупым.

Он медленно выставил руку вперёд, как будто успокаивал ребёнка.

– Тихо-тихо, – прошептал он. – Всё хорошо.

Он сделал шаг назад, не отводя взгляда.

– Ты красивая. И милая. Да-да, самая красивая и милая в этом проклятом мире.

– Это вы кого так нахваливаете? – раздался голос Димы.