Della Price. Грехи города ангелов. Подиум

Della Price

Della Price. Грехи города ангелов. Подиум

Пролог

Телефон дрожал на столе, выбивая короткую металлическую дробь. Бзз-бзз. Хаммонд. Снова Хаммонд. Красные уведомления залили экран.

Он схватил трубку и сбросил. Председатель совета директоров набрал немедленно, и в этой настойчивости было что-то домашнее: так отец требовал ответа, не повышая голоса. Джулиан выпрямился, поправил тяжёлую золотую запонку на левом рукаве. Жест вышел автоматическим, почти молитвенным.

— Где она? — спросил он, не оборачиваясь. Голос сел, и он услышал в нём чужую хрипотцу.

Калеб стоял у двери так, будто пытался стать её частью: плечо прижато к косяку, планшет прижат к груди, взгляд опущен. Он не выглядел испуганным. Он выглядел человеком, который быстро считал, сколько правды можно сказать, не потеряв место.

— Она уехала, сэр. Минут десять назад. Охрана пыталась задержать машину, но... она велела водителю дать по газам, если его не пропустят.

Калеб запнулся.

— Мы решили не рисковать.

— Не рисковать? — Джулиан обернулся. Кресло отъехало назад и глухо ткнулось в стену. — За пятнадцать минут до показа, в который воткнули два миллиона, наша главная звезда уехала, потому что вы не стали рисковать?

Он зашагал по кабинету, и паркет отвечал короткими рваными ударами. Руки дрожали; он сунул их в карманы, но плечи продолжали мелко трястись.

Пятнадцать минут.

Если Sterling Group выйдет на подиум без лица кампании, Хаммонд к утру заговорит о смене руководства. Цифры стояли перед глазами: трещина на лобовом стекле, маленькая, а дальше — всё.

Отец не стал бы кричать. Посмотрел бы на часы: «Ты снова доверяешь тем, кому ты нужен только до конца смены». Спина свелась, пальцы похолодели, большой палец сам нашёл запонку.

— Найди кого угодно, — сказал Джулиан тише. — Мне нужно тело, которое наденет платье и выйдет.

Калеб лихорадочно листал планшет. Пальцы оставляли на стекле влажные разводы.

— Резервные списки пустые, сэр. Все либо заняты, либо хотят торговаться.

— Тогда бери тех, кто уже внутри.

Джулиан метнулся к столу и смахнул папку; листы разъехались по ковру без звука.

— Кто сейчас в здании? Не наши.

Калеб сжал губы.

Ждут расчёта у чёрного хода. Им платят почасово.

Джулиан замер. Почасовая оплата. Люди, которым нужны деньги сегодня, а не через две недели после проверки.

— Покажи.

Калеб протянул планшет. На экране мелькали кадры со служебного входа: размытые фигуры, усталые лица, тележки, пакеты. Взгляд Джулиана зацепился за девушку в углу. Она сидела на полу, обхватив колени, перед ней — открытый пластиковый контейнер с бутербродом и термос, крышка от которого служила чашкой. Чай был почти холодный; она пила маленькими глотками, будто экономила не только время, но и тепло. Крошки осели на тёмной ткани джинсовки. Она не плакала. Хуже: она ждала, когда её позовут.

Контейнер, термос, крошки на коленях — обычная картина для тех, кто ждёт расчёта у чёрного хода. Невидимая жизнь.

Калеб ткнул пальцем в экран, открывая карточку.

— Элла Вэнс. Ассистент стилиста. Не получила за две смены. По карте минус. Аренда студии — завтра.

Джулиан смотрел на опущенные плечи и чувствовал тошноту. Не от жалости. От того, как быстро жалость превратилась в план. Такая не побежит. Ей некуда.

— Эта, — сказал он.

— Сэр? Она не модель. У неё нет опыта дефиле. Если споткнётся...

— Пусть спотыкается! — Джулиан хлопнул ладонью по столу. Чашка кофе подскочила, тёмная струйка поползла по бумагам. — Мне всё равно, как она пойдёт. Главное — чтобы вышла.

Калеб молчал. Он понимал: если сейчас принесёт решение, а не проблему, его имя ещё какое-то время будет в ходу.

— У неё есть допуск в техническую зону, — тихо сказал Калеб. — Подписала на входе. Стандартная форма.

— Какая ответственность за срыв мероприятия?

Калеб помедлил.

— Формально — никакая. Но если она поймёт, что вышла без согласования...

— Она не успеет думать. Испугается раньше. — Джулиан прижал дрожащие пальцы к столешнице. — Скажи: чрезвычайная ситуация. Добавь, что по допуску за срыв показа возможен иск. Сто двадцать тысяч.

— Сэр, она может проверить.

— За пятнадцать минут? — Джулиан посмотрел на него в упор. — Посмотри на её карту, Калеб. У неё нет денег на адвоката, и нет времени читать то, что она уже подписала.

Калеб побледнел, но не отвёл взгляд.

— Полный амбассадорский пакет согласуют три дня, — сказал он.

— Мне не пакет. Мне подпись. Дай предварительную форму участия. Права на имидж. Третья страница.

— Если она заявит, что её вынудили...

— Кто послушает девушку без контракта и без денег? — Джулиан посмотрел на кофейное пятно, расползающееся по накладной. — Предложи тройную ставку за вечер. Плюс премию, если без инцидентов. Она подпишет.

— А если нет?

— Тогда у нас будет пустой подиум и твой личный вопрос, зачем ты медлил.

Калеб кивнул. Слишком быстро.

— Тащи её сюда, — приказал Джулиан, отвернувшись к окну. — И пусть бежит. У нас четырнадцать минут.

Калеб исчез за дверью, оставив тихий шорох бумаг на полу.

Джулиан прижался лбом к холодному стеклу. За окном Лос-Анджелес тянулся красными стоп-сигналами и белыми фарами; внизу шли машины, люди, чужие вечера.

Под рёбрами толкалось тяжело и неравномерно. В стекле смотрело серое под глазами лицо — ещё похожее на его.

Четырнадцать минут.

Он поправил запонку и набрал Калеба.

— Нашёл?

— Иду.

— Быстрее.

Вызов сбросился. На экране снова вспыхнуло имя Хаммонда. Джулиан прикрыл рот ладонью, телефон мигнул ещё раз, и он положил его экраном вниз.

Глава 1. Белый шум

Голова гудела. Не громко — противно, будто под черепом кто-то скрёб ногтем по пластмассе. Элла сидела на полу технической зоны, прислонившись спиной к бетонной колонне. Холод шёл сквозь худи, но плечи не шевелились. Перед ней лежал ноутбук: открыт файл с черновиком новой коллекции — тем самым, который она доделывала ночами после смены. Синий свет делал лицо бледнее. Пальцы сами правили линию плеча на эскизе. Здесь, в векторных слоях, всё слушалось. Никто не напоминал, что поздно, что пора освобождать место.

Рядом валялась раскрытая сумка: пластиковый контейнер с половиной сэндвича, зарядка, термос, телефон. На экране — приложение банка. Минус сто сорок два доллара. Аренда студии — завтра до полудня. Не заплатит — вещи выставят за дверь. Без драмы, без предупреждений. Замок сменят.

Элла откусила сэндвич из контейнера, запила чаем из крышки термоса. Чай остыл и отдавал металлом. Она проглотила, поморщилась. За левым глазом собралась горячая точка. Мимо прогрохотали грузчики со стойками; колёса скрежетали по бетону, но мысли ползли по кругу: кружево, подкладка, ещё один проход по плечевому шву.

Из коридора донеслось:

— ...смылась! Мне неважно, кто она. Пять минут, я сказал!

Элла вздрогнула, ноутбук качнулся. Она подняла глаза.

Над ней стоял Калеб. Бледный, с потемневшим воротником, с пропуском на шнурке — «ассистент генерального». Говорил быстро, глотая концы слов, и переступал с ноги на ногу.

— Эй! Ты!

— Что? — переспросила Элла. Голос сел: она весь день не произнесла ни слова вслух.

Калеб оглядел её — с ног до головы, задержавшись на рукавах худи.

— Кармайкл смылась. Слышишь? Смылась. Джулиан хочет замену. Срочно. Ты подходишь по размеру?

Элла моргнула. «Замена»? Она посмотрела на свои руки: клей, нитки, тёмные пятна от ткани. На серое худи, вытянутое на локтях. Потом на Калеба.

— Я... я ассистент стилиста, — сказала она тихо. — Я тут луки добираю. Мне ещё аксессуары...

— Да плевать на аксессуары! — Калеб схватил её за запястье и рывком поднял с пола.

Ноутбук соскользнул и ударился о бетон. Короткий сухой хруст. По экрану от угла к центру поползла паутина трещин. Трещина прошла прямо через плечо платья на эскизе.

Элла замерла. На экране остались её эскизы, ночные правки и последняя версия, которую она не успела отправить.

— Пошли, — сказал Калеб, уже таща её к выходу. — Пять минут.

— Пусти. Я не могу... я не...

Слова оборвались: хватка не ослабевала, ноги сами понесли её по коридору.

Калеб бросил через плечо, не сбавляя шага:

— Не дёргайся, пожалуйста. Иди спокойно. Упрёшься — будешь объяснять, почему сорвала показ. Выбирай быстрее.

Свет, лица, чёрные куртки персонала поплыли. Откуда-то тянуло музыкой, кто-то кричал, смеялся, звенели вешалки; всё наложилось друг на друга и стало гулом.

У поворота Калеб перехватил женщину с ножницами в руке и булавками во рту. Говорил тихо, чтобы Элла не услышала:

— Скажи ей про допуск. Сто двадцать. Блефуй, если понадобится. Мне потом с Хаммондом объяснять, а не тебе.

Женщина покосилась на Эллу, на Калеба, на его влажный воротник.

— Я не юрист.

— Не надо быть юристом. Надо напугать её до подписи. У тебя почасовая, да? Вот и отработай.

Женщина сжала ножницы.

— Годится! — рявкнула она уже Элле, грубо. — Обувь долой. Где твои туфли?

Элла посмотрела вниз: старые кроссовки, шнурки развязались. Женщина сунула ей под нос босоножки на шпильке.

— Я не... — начала Элла.

— Забудь, — фыркнула женщина. — Детка, я двадцать лет манекены одевала. Живая ты или нет — мне без разницы. Снимай кроссовки. И если сейчас дёрнешь назад, «Sterling Group» предъявит иск за срыв показа. Сто двадцать тысяч. У тебя на счету столько есть?

Сто двадцать тысяч.

Цифра не складывалась в сумму. Грудь не расправлялась. Ступни не слушались. Элла наклонилась, неуклюже стащила кроссовки, запуталась в шнурках, натянула чужие босоножки. Каблук хрустнул под весом, лодыжка дрогнула.

Худи стянули через голову, оставив в одной тонкой футболке. Сверху накинули тяжёлое атласное платье цвета шампанского. Ткань была прохладной и пахла химчисткой, чужими духами и складской пылью. Элла втянула воздух, но не дышала глубоко: боялась, что швы не выдержат.

Булавки впивались в бёдра, прихватывая лишнее. Сталь холодила кожу. Одна вошла слишком глубоко, кольнула бедро. Элла сжала губы, но никто не обернулся.

— Спина! — кричала женщина, разворачивая её плечи. — Не сутулься! Голову выше. Смотри в точку.

Элла слушалась. Тело само наклонилось за обувью. Её вертели, закалывали, поправляли. Рядом кто-то отводил глаза. Кто-то делал вид, что ищет булавку. Грузчик у стойки повернулся спиной.

Закулисье пахло лаком, потом и электричеством. Прожекторы били в глаза, и перед ними оставались тёмные пятна. В зале Элла различала лишь силуэты голов, ряды спин, мобильные телефоны — чёрные прямоугольники в полутьме.

— Руки вниз.

Голос был низкий, ровный. Элла узнала его: ещё минуту назад Калеб держал телефон у уха, и этот голос сочился из динамика. Плечи втянулись, спина выпрямилась.

Джулиан Стерлинг стоял в тени кулис, скрестив руки на груди. Рядом — адвокат с тонкой папкой и планшетом. На экране планшета Элла успела заметить своё имя, строку «финансовая проверка подрядчика» и красным: 142,00. Ниже — «аренда студии: срок завтра, 12:00». Она не помнила, когда подписывала согласие на проверку платёжных данных. Кажется, на входе. Вместе с допуском. Вместе со всем, что не читала.

Взгляд Джулиана прошёлся по ней сверху вниз. Он задержался на её плечах, на опущенной голове, потом отвёл глаза. Машинально потёр запонку на левом рукаве.

— Подпиши.

Бумага оказалась перед носом.

Элла потянулась к листу. Пальцы оставляли на бумаге влажные следы.

— Я хотя бы...

— Потом. — Джулиан не повысил голос. — У тебя нет времени читать. У меня нет времени ждать.

Страницы были сбиты, номеров на полях — нет; третья прихвачена канцелярской скрепкой. Мелкий шрифт плыл: «эксклюзивность», «права на изображение». Голова гудела всё сильнее.

Если не подпишу, завтра останусь на улице.

Если подпишу, может, сегодня хотя бы поем.

Желудок сжался. Во рту остался вкус остывшего чая и металла.

Джулиан взглянул на планшет и снова на неё.

— Элла Вэнс. Подрядчик. Минус сто сорок два. Аренда до полудня. — Он поднял глаза. — Подпись здесь — и карта оживёт. Не здесь — оживёт претензия. Я не люблю повторять.

Он говорил ровно. От него пахло дорогим табаком и остывшим потом.

Ручка дрогнула. Подпись вышла косой, почти детской. Элла не стала переписывать.

Адвокат вырвал бумагу из её рук и сунул в папку.

— Дальше.

Двое мужчин взяли её под руки — крепко, без извинений — и повели к выходу на подиум.

Элла считала шаги. В счёте проступило крыльцо: ступени, голос отца за стеной, не заплакать. Раз. Два. Дыши. Не думай. Иди.

Её вытолкнули вперёд.

Свет накрыл её целиком, белый и глухой. Зал загудел: дыхание, шелест, звон камер. Отдельных звуков не было — только сплошной шум.

Первый шаг. Каблук ударил по лакированному полу. Щёлк вышел чистым, почти смешным в этом шуме. Элла запомнила его.

Она шла. Каблуки находили ритм, плечи расправлялись, подбородок поднимался. Пальцы сжались, ногти впились в ладонь. Сталь булавки на бедре, пот под чужим атласом, гул в ушах вернули её в тело.

В этот момент вспышки фотоаппаратов превратились в стробоскоп. Белые точки. Черные точки. Белый. Черный.

Вспышки били подряд, и между ними оставался только провал. Под веками, в чёрной пустоте между кадрами, держался один образ: разбитый экран ноутбука на холодном бетоне.

Кто-то в наушнике сказал глухо, почти буднично:

— Первый выход. SLG-001.

Элла не обернулась. Каблуки нашли следующий удар.

Глава 2. Гравитация и стыд

Первый шаг вышел неуклюжим. Второй — чужим. На третьем Элла перестала отвечать за ноги: тело само нашло способ двигаться, а голова осталась где-то за кулисами, среди вешалок и приказов.

Подиум был узким и блестящим. Лак под каблуками казался мокрым, хотя в зале было сухо и душно от прожекторов. Босоножки на тонкой шпильке в тринадцать сантиметров врезались в стопу.

Пальцы ног сжались, пытаясь удержать равновесие, но ноги шли отдельно.

Свет бил в глаза, и перед ними плавали тёмные пятна. В первых рядах Элла видела только силуэты: плечи и головы, изредка вспыхивающие экранами. Лиц не было. Зал дышал где-то далеко, за стеной света.

«Иди прямо», — приказала она себе. Спина ровная, плечи вниз, подбородок не задирать. Ты стилист. Ты знаешь, как держать линию. Ты видела сотни показов. Просто делай, как они.

Она пыталась считать шаги. Раз. Два. И сбилась, мысли спутались. Ноги слушались с опозданием, будто принадлежали другой женщине. Элла смотрела на них со стороны: вот каблук, вот лицо в зеркальном отражении пола — накрашенное, не её.

Тело дрожало. Мелкая, противная дрожь поднималась от пальцев ног к коленям, к бёдрам, заставляла платье вибрировать на каждом шаге. Пот стекал по спине, забирался под резинку белья, щипал кожу. Элла чувствовала собственный запах — кислый, животный — и от этого становилось только хуже.

Дышать было нечем.

Музыка сменилась, бас ударил в грудную клетку и сбил сердце с ритма. Элла споткнулась — не сильно, но левая нога поехала вперёд. Руки дёрнулись, ловя воздух; пальцы сжались и ничего не поймали.

«Боже... какая я дура», — пронеслось в голове громче музыки, громче аплодисментов. «Я выгляжу как пьяная корова».

Слово «корова» — ударило запахом.

Подиум качнулся. Исчезли духота, лак и сладкий парфюм из первого ряда. Стали навоз, сухая трава, раскалённый металл.

Ей было семь. Техас. Ранчо. Жара такая, что воздух дрожал над двором.

Отец смеялся:

— Ну-ка, принцесса, покажи нам свой ход!

Элла, тощая, в грязном ситцевом платьице, вышла на деревянный помост для сена. Внизу, в пыли, стояли коровы. Рыжая Молли подняла голову и мыкнула, глядя на девочку.

Элла задрала нос. Шаг. Ещё шаг.

Доска скрипнула. Нога попала в трещину.

Она полетела лицом в пыль. Прямо перед Молли.

Корова смотрела на неё чавкая пережевывая сено.

Отец захохотал ещё громче. Дети тыкали пальцами.

— Принцесса упала!

Колени были содраны, песок лип к крови, муравьи ползли по шее, но боль отступила на второй план: было стыдно так, будто кожа сошла с лица и осталась лежать в пыли.

Маленькая Элла встала. Отряхнула платье. Пошла дальше.

Отец хмыкнул и отвернулся к загону. Там надо было поправить калитку.

Резкая вспышка ударила в веки и вернула её в Лос-Анджелес.

Элла моргнула; слёзы уже стояли в глазах. Нет. Нельзя. Тушь потечёт. Пальцы впились в ладони. Боль на секунду собрала её в кучу, потом снова отпустила.

Я ничего не контролирую.

Она выпрямила спину. Шея заныла. Каждый шаг отнимал больше, чем давал. Каблуки царапали лак, и этот скрежет, казалось, был слышен даже в дальних рядах.

А там, за бархатной лентой, в первом ряду, сидели те, кто решал, существовать показу или нет.

Вивиана Кросс, редактор глянцевого журнала, не смотрела на подиум. Телефон Вивианы был повёрнут экраном к ней: трансляция с верхней камеры, таймер, чат редакции. Пальцем она крутила что-то в ленте, но голос был ясный.

— Плечи зажаты. Центр тяжести уходит назад. Она не идёт, она терпит. Кто её ставил?

Актриса из дешёвого сериала сделала глоток шампанского, поморщилась и поставила бокал. В её лице не было злорадства — только скука.

— Интересный выбор, — сказала она. — Стерлинг любит контрасты. Но обычно между платьем и телом, а не между подиумом и подсобкой.

Элла чувствовала их голоса как ожог на шее, хотя они говорили тихо. Воздух стал гуще. Грудь сжалась.

«Только до конца. Там поворот. Развернуться. Красиво. Как в школах моделей».

Она дошла до края. До трёх метров, отделявших её от публики, от глаз, от приговоров.

Нужно остановиться, выдержать паузу, развернуться.

Элла шагнула вперёд, чтобы занять точку. На долю секунды ей показалось, что всё сложится: свет перестал резать глаза, музыка вошла в шаг, даже каблуки перестали спорить с ней. Каблук поймал заусенец на лаке.

Короткий скрежет вышел сухим и противным, будто под каблуком надломилась тонкая кость. Сначала звук, потом тело.

Стопа пошла назад. Центр тяжести сорвался.

Элла увидела потолок: софиты и чёрные мешки проводов; в верхнем ряду зияли пустые кресла. Краем сознания она отметила экран у кулис: Джулиан. Разъярён. Его большой палец лёг на запонку, и от этого привычного жеста стало холоднее, чем от его крика.

Она замахала руками, пытаясь поймать равновесие. Руки не слушались, стали тяжёлыми. Платье обвилось вокруг ног.

Удар. Ещё один. Тело сложилось, как пустая коробка.

В нос ударил запах лака. На губе — солёный металлический привкус крови.

Музыка оборвалась, кто-то ахнул, потом пошли щелчки камер и телефонов, вспышки били по глазам. В чёрных провалах между ними Элла видела только ряды светящихся экранов. Кто-то снимал. Кто-то уже выкладывал. Одна вспышка в первом ряду мигнула раньше остальных, будто ждала.

Они снимают. Не помогают. Снимают.

Это не кончится сегодня. Это пойдёт дальше: в ленты и в чужой смех.

Шёпот вырос.

— Она упала...

— Позорище...

— Sterling теряет лицо, — сказал кто-то слишком отчётливо.

Элла лежала лицом вниз. Щека прилипала к холодному лаку. Волосы закрыли обзор. Боль пришла позже: копчик, запястье, каждый вдох отдельно.

Никто не протянул руку.

Где-то в горле застряло отцовское: «Вставай, принцесса». Она ждала, что сейчас скажут это вслух. Никто не спросил, цела ли она.

Кто-то взял её под локоть — крепко, но формально. Пальцы вдавились в кожу, подняли рывком. Голова закружилась, тошнота подкатила к горлу.

Перед ней стоял охранник в чёрном костюме.

— Вставай. Камеры работают, — сказал он тихо. Глаза смотрели поверх её головы, в зал, будто её там уже не было.

Он поставил её на ноги и двумя пальцами смахнул пылинку с её плеча. Потом отвернулся.

Элла посмотрела ему в спину.

Пол качнулся. Она сделала шаг. Каблук скрипнул. Второй. Третий.

Она шла, но не переставала падать.

Глава 3. Трезвость после падения

В кабинете было так тихо, что Джулиан слышал, как лёд в стакане виски щёлкнул.

На экране ноутбука держалась красная цифра: 12%. Sterling Group. Двадцать минут назад он ещё верил, что вечер можно спасти. Теперь цифры смотрели на него спокойно, как врач, которому не нужно объяснять, что пациент уже мёртв.

Он закрыл крышку. Красное пятно осталось на веках. Телефон на столе коротко дрогнул: уведомление от брокера. Что-то про приостановку торгов, официальное заявление, необходимость взять паузу. Джулиан смахнул извещение, не дочитав. Паниковать было поздно, а признавать масштаб — ещё хуже.

Виски обожгло горло. Дым, торф, что-то древесное и дорогое. Он сделал второй глоток, потом третий, будто жидкость могла вымыть из головы скрежет каблука по лаку, который преследовал его даже на беззвучной записи.

На столе осталось мокрое кольцо. Джулиан потянулся за салфеткой, посмотрел на него и оставил.

Он открыл ноутбук снова. На экране шла запись показа. Звук был выключен. В комментариях под видео люди успели написать больше, чем совет директоров за весь год.

«Что это было?»

«Стерлинг нанял случайную прохожую?»

«Позор Лос-Анджелеса.»

«Элла Вэнс кто? Новое лицо нищеты?»

Джулиан поставил видео на паузу. Кадр замер: Элла на полу, волосы закрыли лицо, платье смято под ней, как брошенная ткань. Палец сам нашёл кнопку звука. На долю секунды в кабинете вспыхнул скрежет каблука по лаку, чей-то сбитый вдох, обрывок музыки. Джулиан выключил.

Не надо было слышать это ещё раз.

Формально контракт держался. Пункт 4.2, передача прав на имидж, момент публичного выхода — всё было прописано так, как любил его юрист. Но Джулиан знал: стоит Элле прийти к адвокату и объяснить, что она подписывала под угрозой иска, без времени и без возможности прочитать, — сделку начнут оспаривать, будут тянуть, обсуждать, копать. А пресса уже копала.

Ей нельзя давать думать. Ни интернета, ни подруг, ни номера юриста.

Телефон снова дрогнул. Хаммонд.

— Сука, — сказал Джулиан вслух. Голос оказался чужим, сухим.

Он встал слишком быстро. В голове помутилось, но он подождал, пока комната перестанет качаться, и вышел в коридор.

Калеб стоял у двери, будто ждал приказа стрелять. Телефон был в руке, экран потухший. Пальцы у него тоже дрожали, но он прятал их в карман.

— Хаммонд звонил четыре раза за последние десять минут, — сказал Калеб. — Я уже не отвечаю. Если позвонит снова, скажу, что вас похитили. Или что вы умерли.

— Скажи, что я недоступен до утра, — Джулиан посмотрел на него. — И никого не впускай. Даже если придёт Хаммонд лично.

Калеб моргнул.

— Вы куда? Уже полночь. Машина внизу.

— Отпусти машину.

— Сэр...

— Иди домой, Калеб.

Калеб не сдвинулся с места.

— В Беверли ночью неспокойно. А вы...

— Я знаю, где нахожусь.

Это прозвучало резче, чем он хотел. Калеб отступил в тень коридора. Джулиан вышел в лифт один.

Ночной Лос-Анджелес встретил его сухим теплом и запахом океана, который сюда доходил только после полуночи, когда город выдыхал дневную пыль. Охранники у стеклянных дверей Sterling Tower выпрямились, увидев босса без пиджака с расстёгнутым воротом и растрёпанными волосами. Один сделал шаг вперёд, будто хотел предложить вызвать машину. Но взгляд Джулиана остановил их. Один жест рукой — «отставить».