Шпионское грузило

– Сообщить мужу, – сказал ГД, грустно кивая, – и больше это не является секретом.

Брет не торопился с ответом. Он смотрел на игрока-левшу, который в нетерпении возил молотком по траве в ожидании шара. Наконец ГД повернулся к Брету. Тот достаточно ясно дал понять, что, по его мнению, мужу Фионы Сэмсон необходимо рассказать все досконально: что она двойной агент и ее готовят к заброске.

– Сегодня попозже я с ней увижусь, – произнес Брет. Он надеялся, что, получив от ГД «добро», он сможет проинструктировать и Бернарда Сэмсона. К вечеру все должно быть завершено.

– Чем вы с ней занимаетесь в настоящее время? – спросил ГД.

Сделав пару шагов от окна, Брет повернулся. По этому характерному движению ГД понял, что дал толчок одной из знаменитых лекций Брета. Он откинулся на спинку кресла, дожидаясь возможности прервать его. Никому другому Брет не смог бы объяснить ситуацию. ГД понимал, что Брет не вынес бы необходимости выступать перед шумной аудиторией, которая будет прерывать его частыми вопросами.

– Если мы собираемся обеспечить ей положение, при котором она сможет сыграть ту роль, на успех которой мы оба надеемся, мы не имеем права оставлять события на волю случая.

– Браво! – оценил ГД точный удар, в результате которого мяч отлетел к границе площадки. Повернувшись к Брету, он улыбнулся. – У нас не так много времени, Брет.

– Нам потребуется лет десять, шеф, может, двенадцать.

– Вы убеждены в этом?

Брет посмотрел на старика. Оба они понимали, что у него на уме. Он хотел внедрить Фиону Сэмсон на место до того, как уйдет в отставку. Забыв о своей скромной и самоуничижительной манере поведения, он жаждал славы.

– Да, сэр Генри.

– Я надеялся, что речь пойдет о более коротких сроках.

– Сэр Генри, Фиона Сэмсон – всего лишь агент, которому удастся обеспечить положение в той мере, в какой ей удастся убедить Москву. Она еще никогда ничем подобным не занималась. Она еще не обрела доверия.

– Что вы предлагаете?

– Она должна обосноваться в Берлине. Я хотел бы, чтобы они поближе присмотрелись к ней.

– Это может ускорить события. Они могут прийти к выводу, что необходимо поскорее забрать ее.

– Нет, они хотят, чтобы она пребывала в Лондоне, где и кроется все, что их интересует. – Брет вытащил носовой платок и осторожно высморкался, стараясь не производить громких звуков. – Прошу прощения, сэр Генри. Я думаю, дело в свежескошенной траве…

– Тогда почему же Берлин?

– Она должна будет кое-что сделать для них.

ГД посмотрел на него и скорчил гримасу. Ему не нравились такие номера, означавшие, что событиями будет руководить КГБ. Они сами всегда работали надежно, убедительно, и департамент неизменно держал руку на пульсе.

– Что именно?

– Пока еще я не заглядываю так далеко, шеф, но мы должны сделать это – и желательно до конца года.

– Не можете ли вы хоть немного ввести меня в курс своих соображений? Минутку, этот парень у них отлично подает.

Брет ждал. Стоял жаркий день; трава была ярко-зеленой, и при других обстоятельствах Брет с удовольствием полюбовался бы на это типично английское зрелище: мальчиков в костюмах для крикета. Мяч вылетел как из пушки, но отклонился от прямой линии и полетел по дуге.

– Миссис Сэмсон отправляется в Берлин, – сказал Брет. – Во время своего пребывания там она сообщит им нечто существенное… – Брет сделал паузу, пока ГД, моргая, обдумывал его слова, – …в связи с обширным расследованием, которого ей удалось благополучно избежать. Скорее всего с их помощью.

– Вы считаете, они пойдут на то, чтобы подвергнуть опасности одного из своих агентов?

– Надеюсь, да. Это, конечно, было бы идеально, – сказал Брет.

ГД продолжал наблюдать за ходом матча.

– Мне это нравится, – произнес он, не поворачиваясь.

Брет мрачно усмехнулся. Он с боями пробивался наверх, но наконец услышал нечто вроде акколады, посвящения в рыцари, из уст сэра Генри Кливмора, хотя, конечно, этот обряд перемежался терминами из области крикета, которых Брет решительно не понимал. Он сказал:

– Миссис Сэмсон вернулась в Лондон, и они сказали ей сидеть тихо и не высовываться.

– Целый год, – напомнил ему ГД.

– Видите ли, сэр, – ответил Брет, – мы можем тут же переправить им миссис Сэмсон; вне всякого сомнения, это нам под силу. Она представляет собой набор самых разнообразных достоинств: многоцелевой агент, которого они могут использовать повсюду. Но это не совсем устраивает нас.

– Нет, – сказал ГД, не сводя глаз с игроков и стараясь предугадать ход матча.

– Мы должны заняться этой женщиной и прочистить ей мозги.

– Секретные материалы?

– Я должен быть убежден, что в ее распоряжении нет ничего представляющего опасность для департамента.

– С какой целью?

– Мы должны строить наши планы, исходя из того, что ее будут допрашивать… допрашивать в подвалах на Норманненштрассе. – В наступившем молчании было слышно только жужжание большой мухи, которая гневно билась в стекло.

– Ужасная мысль.

– Слишком высоки ставки, сэр Генри. Но мы вступаем в игру, чтобы выиграть. – Он огляделся. Было невыносимо жарко, и в воздухе витал запах удобрений и гербицидов, которыми уничтожались сорняки на газонах. Брет открыл дверь, чтобы немного проветрить помещение.

Посмотрев на Брета, ГД сказал:

– Хороший дождь с громом и молнией освежил бы атмосферу, – таким тоном, словно он мог это организовать. Затем добавил: – Вы заставили меня задуматься, годится ли женщина для такого задания.

– Слишком поздно менять планы.

– В самом деле? – Даже ГД чувствовал духоту. Он вытер лоб красным шелковым носовым платком, высовывавшимся из верхнего кармашка.

– Миссис Сэмсон знает, чего мы хотим добиться. Если мы даже сменим ее на другого агента, наши планы ей все равно известны. Я показывал ей цифры и графики. Она понимает, что нашей целью является опытная и квалифицированная рабочая сила, и она знает, какого рода оппозиционные группы мы собираемся поддерживать.

– Не слишком ли преждевременно, Брет?

– Когда она окажется там, все будет зависеть только от нее. Она должна настолько досконально разбираться в наших стратегических задачах, чтобы реагировать самостоятельно.

– Может, вы и правы. И я бы предпочел, чтобы именно вы на будущей неделе все объяснили секретарю кабинета министров. Все эти ваши графики и прочее… Понимаете ли, Брет, если мы не убедим их в жизненности фундаментальных идей… Вы уже придумали название операции?

– Я подумал, что лучше всего было бы не обращаться к департаменту за названием.

– Нет, нет, нет. Конечно нет. Мы что-нибудь придумаем. Нечто имеющее в виду ослабление экономики и не подвергающее опасности надежность операции. Есть какие-то идеи?

– Я подумывал об «операции „Кровоизлияние“». А? Или «Кровопускание»?

– Кровь, несчастные случаи, убитые… Нет. И «кровопускание» не очень приемлемое слово в английском языке. Что еще?

– «Утечка»?

– Вульгаризм с намеком на мочеиспускание. А вот «грузило» может подойти.

– Значит, «грузило». Да, конечно, сэр Генри.

– О Господи, от этого парня нет никакого толка на поле. Левша и только, посмотрите, как он держит молоток! – Он повернулся к Брету. – Вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что надо убедить их в жизненности основных идей?

Брет понимал это более чем хорошо. Если секретарь кабинета министров не усвоит, что главная цель – экономика, они могут начать размышлять, как бы еще использовать Брета. И руководить миссис Сэмсон будет другой.

ГД сказал:

– По-прежнему остается проблема, что Советы предназначают ее для оперативной деятельности на месте. И мы не можем предоставить это воле случая.

– Агент Икс должен быть без сучка и задоринки, – отозвался Брет, решив, что излишнее упоминание имени миссис Сэмсон может зародить сомнения у ГД. – Я должен подставить им агента, столь знающего и опытного в специфической области, что им придется отвести ей то место, которое нам и нужно.

– Вы просто ставите меня в тупик, – сказал ГД, не отрывая глаз от крикетной площадки.

– Этот год будет отдан изучению связей русских с восточногерманской тайной полицией, особенно с оперативной группой КГБ – Штази в Берлине. И я предоставлю вам полную картину их сильных и слабых мест.

– Справитесь ли?

– Почти всю прошлую неделю я читал оперативные сводки. Я получил полное представление о руководящих структурах, а мой анализ позволит составить детализированную картину. Что потребует от меня времени, но мы получим то, что надо.

– У них отличная система безопасности, – сказал ГД.

– Мы попытаемся выяснить, в чем они нуждаются… того, что они точно не знают. В моем отделе толковые работники. Они могут прошерстить все данные, пройтись по цифрам и создать точную картину того, что происходит.

– В экономике – да. Это возможно, имея на руках статистические данные о банковских операциях, экспорте, импорте, кредитовании и так далее, потому что вы имеете дело с точными данными. Но это куда сложнее.

– При всем моем к вам уважении, сэр Генри, я все же думаю, что вы не правы, – сказал Брет Ранселер со слабой хрипотцой в голосе, которая выдавала испытываемое им напряжение.

Забыв о крикете, ГД уставился на него. Брет с застывшей улыбкой в упор смотрел на него, и волнистая прядь светлых волос, выбившись из прически, упала на лоб. До этой минуты он не представлял, насколько Брет поглощен своей новой задачей.

Впервые ГД почувствовал, что замысел этого человека может сработать. Какой потрясающий удар удастся им нанести, если замысел Брета действительно сработает, – внедрить миссис Сэмсон в руководящие структуры Восточного Берлина, где она сможет использовать свои данные для выявления несогласных групп, диссидентов и других антикоммунистических образований, которыми будет руководить департамент, планируя разрушение экономики коммунистического режима.

– Время покажет, Брет.

– Да, конечно, сэр.

ГД кивнул Брету. Не возможность ли отстраниться пусть от жизненно важной, но такой утомительной суеты в сфере деятельности различных комитетов и комиссий и окунуться в восхитительный мир оперативной деятельности так возбудила его? Или же, расставшись со своей женой, – и теперь, видно по всему, навсегда, – он обрел резерв времени? Или же потеря своей половины, ушедшей к другому, вызвала в Брете потребность самоутверждения? Не исключено, что сказывается все вместе. И все же ГД не стал бы утверждать, что именно влияние миссис Сэмсон и его личное влияние на Брета Ранселера оказали такое сильное воздействие, выражающееся в его решительности.

– Дайте мне свободу рук, сэр.

– Но десять лет…

– Может, не стоило упоминать о временных рамках… – В носу у него опять засвербело; он испытал настоятельную потребность высморкаться, что и позволил себе.

ГД не без интереса наблюдал за ним. Он и не подозревал, что Брет мается насморком.

– Давайте посмотрим, как пойдут дела. Что относительно финансирования? – Он снова повернулся к крикетному пою. Подающий левша великолепно врезал по шару – тот взлетел по крутой траектории вверх, вверх, вверх и резко опустился вниз, как снаряд из гаубицы, – и, к счастью, поблизости не оказалось полевого игрока, способного перехватить его. Шар врезался в землю, и раздался всеобщий стон.

– Мне потребуются деньги, но проводить их придется не через Центральный фонд.

– Есть много путей.

– У меня имеется компания.

– Действуйте, как считаете нужным, Брет. Я знаю, что вы не растратите их. О какой сумме может идти речь? Приблизительно?

– Миллион фунтов стерлингов на первый год. Вдвое больше на второй и на все последующие, учитывая инфляцию и обменный курс. Ни чеков, ни расписок, ни счетов.

– Очень хорошо. Нам придется продумать пути перевода денег. – ГД прикрыл глаза сложенной газетой. Солнце било прямо через окно. – Я еще что-то упустил?

– Нет, сэр.

– Тогда не буду вас больше задерживать. Не сомневаюсь, у вас найдется чем заняться. Вы только посмотрите, капитан ввел еще одного подающего. И довольно сообразительного. Что вы думаете, Брет?

– Он в самом деле великолепен, сэр. Очень быстрый. Проблемы возникнут, когда мы пошлем миссис Сэмсон работать в Берлине. Будут ли они использовать для контактов с ней все того же уэльского социалиста? Если нет, нам придется быть очень осторожными, имея дело с новым. Берлин заметно отличается от Лондона: там все знают всех.

– И все ненавидят всех, – сказал ГД. – Вы лучше предложите ей изложить перед ними эту возможность, и посмотрим, какого результата она добьется.

– Уэльсец оказывает ей надежную поддержку, – сказал Брет. – Он решительно убежден, что она супершпионка из КГБ. Она его протеже. Она может позволить себе чудовищную ошибку, но он все равно будет держаться за свою веру в нее. Но когда она отправится в Берлин, они станут более подозрительными. Вы же знаете, как это бывает, когда чьи-то достоинства оцениваются глазами соперника: КГБ вывернет ее наизнанку.

ГД нахмурился.

– Вы таким образом хотите дать знать о ваших потаенных мыслях? – кисло спросил он.

– Нет, сэр. Я убежден, что берлинский этап – существеннейшая часть плана. Я просто хочу сказать, что она будет под давлением.

– Значит, так тому и быть. – Встав, ГД выпрямился и склонил голову, чтобы взглянуть на Брета поверх очков.

– Мы потребуем от нее, чтобы она бросила мужа и детей. Коллеги будут презирать ее…

– Когда она вам все это выложила?

– Она этого не говорила.

– Она вообще ни в чем не сомневалась?

– Во всяком случае, мне она своих сомнений не высказывала. Она патриотка, у нее обостренное чувство долга.

ГД фыркнул.

– Мы видывали, как патриоты меняли свои воззрения, не так ли, Брет?

– Только не она, – твердо и уверенно произнес Брет.

– Тогда в чем же дело?

– Муж. Ему необходимо все сказать. Тогда он сможет оказать ей ту помощь и поддержку, в которой она нуждается. Она отправится на Восток, зная, что муж сбережет семью. А это как раз то, что поможет ей выдержать.

– Ох, только не начинайте все сначала, Брет. – ГД отвернулся от него.

– Вы сказали, что у меня свобода рук.

ГД резко повернулся, и, когда он заговорил, в голосе его были жесткие и сухие нотки.

– Не помню, чтобы я говорил нечто подобное, Брет. Это вы просили предоставить вам свободу рук: почти каждый в департаменте рано или поздно обращается с такой просьбой. Что заставляет меня удивляться: за что, по их мнению, я получаю жалованье? Конечно же я предоставляю вам максимум свободы действий. Я буду оберегать вас от шпилек и дротиков разгневанных официальных учреждений. Я вручу вам распоряжение неподотчетным фондом и буду выслушивать все бредовые идеи, с которыми вы будете ко мне являться. Но тайна останется тайной, Брет. Единственная возможность, чтобы она целой и невредимой вернулась оттуда, заключается в том, чтобы ее муж испытал потрясение и ужас, когда она окажется по ту сторону. И его реакция будет тем козырным тузом, который и спасет ее. Выбросьте из головы его помощь и поддержку; я хочу, чтобы Бернард Сэмсон чуть с ума не сошел от ярости. – Сложенной газетой он прихлопнул надоедливую муху, которая, попытавшись было увернуться, свалилась все же на пол. – Сошел с ума от ярости!

– Очень хорошо, сэр. Не сомневаюсь, что вы лучше разбираетесь. – В тоне Брета не было и следа того, что заставило бы ГД решить, будто он изменил свою точку зрения.

– Да, лучше, Брет. Я лучше разбираюсь. – Оба наблюдали за действиями принимающего. Стремительно посланный шар ударил его в живот. Он свалился и начал корчиться на земле. – Левша, – бесстрастно оповестил ГД. Остальные игроки столпились вокруг упавшего, но никто ничего не делал: они просто стояли и смотрели на него.

– Да, сэр, – сказал Брет. – Ну что ж, я отправляюсь.

– Она может и дрогнуть, Брет. Это случается с агентами, когда подступает срок. В таком случае вам не мешает еще раз убедиться, что она в порядке. На кону слишком крупная ставка, чтобы в последнюю минуту все переигрывать.

Брет постоял еще немного на тот случай, если ГД захочет еще что-то сказать. Но тот лишь махнул рукой, отпуская его.

Оказавшись снаружи, Брет еще раз высморкался. Черт бы побрал эту траву, в будущем он будет держаться подальше от крикетных матчей на свежескошенных площадках. Ну что ж, подумал Брет, старик, как всегда, ухитрился преподнести ему пару сюрпризов. Ну и хитрым же старым сукиным сыном он оказался. Значит, ни при каких обстоятельствах Бернарда нельзя вводить в курс дела. Вот что, оказывается, обозначает цитата «Только невежество непобедимо». К тому времени, когда Брет добрался до машины, аллергия его почти сошла на нет. Как и стресс, который она вызывала.

Глава 6

Лондон. Август 1978 года

Фиона Сэмсон, женщина тридцати одного года, профессионально делавшая карьеру, обладала массой секретов, что всегда составляло ее особенность. На первых порах ей польстило предложение о сотрудничестве с лондонским Центром – самым секретным из всех тайных правительственных департаментов, – но по мере того как ее роль двойного агента, развиваясь и набирая обороты, становилась все сложнее, тогда порой Фиона чувствовала, что ноша становится для нее непосильной. Неизменно господствовало мнение, что двойной агент в конце концов теряет направление движения и перестает толком разбираться, на какую сторону он работает, но к Фионе это не относилось. Фиона не могла себя представить в роли человека, поддерживающего коммунистический режим: ее патриотизм имел глубокие корни в силу факта ее рождения в верхнем слое среднего класса. Терзания Фионы объяснялись не политическими колебаниями: она беспокоилась, что не сможет справиться с той огромной задачей, которая была на нее возложена. Вот Бернард как нельзя лучше подошел бы для роли двойного агента; как и большинство мужчин, он мог направить весь свой творческий потенциал на достижение цели, а его семья не имела бы никакого отношения к выполняемому заданию. Фионе это было не под силу. Она понимала, что, по мере того как задача будет забирать у нее все больше и больше сил, ей придется и больше отдаляться от мужа и детей и наконец – даже не поставив их в известность – оставить их, занявшись только своей собственной судьбой. Ее ожидала репутация предательницы, а на них должны были обрушиться ушаты грязи. Мысль об этом была просто нестерпима для нее.

Доведись ей переговорить с Бернардом на эту тему, все могло бы быть по-другому, но руководство решительно заявило, что муж ничего не должен знать о ее планах. Да и из разговора с Бернардом ничего хорошего не получилось бы. Фиона была не менее темпераментна, чем ее сестра, – экстраверт Тесса, но огонь ее страстей полыхал глубоко внутри, редко давая о себе знать. Порой или, точнее, довольно часто Фиона была бы рада быть такой, как Тесса. Она получала бы полное и глубокое удовлетворение и облегчение, выдавая на публику все свои эмоции – избавляясь от гнева или приступов мрачного настроения, которыми славилась ее сестра, но такой возможности у нее не было.

Обаяние Фионы и ее красота невольно заставляли выделять ее среди всех остальных женщин. Красота Фионы была отмечена тем холодноватым безукоризненным блеском, который свойственен недоступным манекенщицам с блестящих обложек модных журналов. К тому же у нее было точное и безукоризненное мышление, отточенное стараниями педантичных университетских преподавателей; она не могла не преуспеть во многих областях, но ей пришлось пожертвовать многими так и не осуществленными радостями женственности в стараниях успешно обойти своих коллег. И лишь редко – если не сказать никогда – окружающие делили с Фионой ее неудачи, ее напряжение и даже минуты большой радости. Эмоции такого рода она глубоко скрывала, этому научил ее отец. Он был самоуверенным и грубоватым человеком, который всегда хотел иметь сына, о чем он порой намекал своим двум детям – обе девочки, – при любой возможности утверждая, что мальчики не плачут.

Выйдя замуж за Бернарда Сэмсона, Фиона решительно и навсегда переменила свою жизнь. Это была любовь с первого взгляда. Она никогда раньше не встречала человека, подобного Бернарду. Большой, смахивающий на медведя Бернард был самым мужественным из всех, кого она знала. Во всяком случае, ему были свойственны черты характера, которые Фиона считала мужественными. Бернард к тому же был практичен. Он мог справиться с любой машиной и договориться с любым человеком. Конечно, он был типичным мужчиной-шовинистом, безапелляционным и самоуверенным. Ему никогда не приходило в голову помочь ей чем-то по дому, он даже не мог сварить себе яйцо. С другой стороны, он был неизменно весел, никогда не впадал в меланхолию и практически никогда не злился. Имея склонность к беспорядку, он никогда не обращал внимания на свою физиономию или внешний вид, никогда не важничал, не пыжился и, получая искреннее удовольствие от живописи или музыки, никогда не напускал на себя вид «интеллектуала» или «творческой личности», что было свойственно многим ее знакомым мужского пола.

Муж Фионы был единственным человеком, которого совершенно не волновало, как его воспринимают окружающие. Бернард был примерным отцом, куда более примерным, чем Фиона – матерью, говоря по правде. Его поступками руководила сила убеждения или веры, и горе тому, кто попытался бы встать на его пути. Жить с Бернардом было непросто. Он провел детство в послевоенном Берлине, где его отец был старшим офицером разведки, в атмосфере насилия и предательства. Натура у него была стойкая и чуждая демонстративности. В ходе выполнения своих обязанностей Бернарду приходилось убивать людей, и делал он это без каких бы то ни было сетований. Он был как нельзя лучше приспособлен к жизни, а его уверенности в себе Фионе оставалось только завидовать.

Сложность их брачного союза заключалась в том, что Бернард очень походил на Фиону: им трудно было говорить друг другу обычные слова, которые муж и жена должны говорить друг другу. Даже «я люблю тебя» не так просто слетало с губ Бернарда. По сути, женой его должна была быть такая шумная экстравагантная особа, как Тесса, сестра Фионы. Уж она-то нашла бы способ вытащить его из раковины, если бы Бернард время от времени позволял водить себя за нос и поддавался бы на банальные уловки. Ах, если бы ему были свойственны сомнения или страхи и время от времени он приходил бы к ней за утешением. Фионе не так уж был нужен рядом сильный и молчаливый мужчина: она сама была сильной и достаточно сдержанной. Такому мужчине, как Бернард, было трудно искренне воспринимать женскую точку зрения, и Бернард никогда не мог до конца понять женщин, которые были способны плакать по пустякам.

Позже не раз возникали ситуации, при которых сложности, связанные с работой Фионы, становились для нее просто непосильными. С регулярностью, которая никогда не была ей свойственна, Фионе пришлось прибегать к транквилизаторам и снотворному. Несколько раз без предупреждения являясь домой, Бернард заставал ее в слезах. Она объясняла, что причина – процедуры у гинеколога, от которого она только что вернулась, и, смутившись, добрый старый Бернард больше не вдавался в подробности.

Когда ей не под силу бывало разобраться со своими мыслями и тревоги не покидали ее, Фиона находила предлог оставить офис и отправлялась на железнодорожную станцию Ватерлоо. Ей нравилось бывать здесь. Размеры ее не подавляли, а строгий дизайн, основанный на переплетении балок и несущих конструкций, позволял оставаться незамеченной, для чего, казалось, и предназначались обширные залы ожидания в тупиках. Пробиваясь сквозь грязные стеклянные сводчатые покрытия, дневной свет становился серым, пыльным и таинственным. И сегодня, несмотря на дождь, она с удовольствием покинула контору. Присев на скамейку у платформы номер один, она от души поплакала. Никто не обратил внимания на ее эмоциональную разрядку, кроме одной дамы из «Армии спасения», которая, предложив ей помолиться, дала адрес в Ламбете. Слезы были довольно привычным делом на вокзале Ватерлоо, как и расставания, а в наши дни вокзал стал местом сборища бездомных и голодных. В лондонском аэропорту тоже можно было бы уединиться где-то в уголке и поплакать, но там было слишком много шансов встретить знакомых. Или, точнее, кого-то, кому она когда-то попала на глаза. А вокзал Ватерлоо был недалеко от офиса, тут можно было взять чаю и купить газеты, здесь была стоянка такси и места для парковки машины. Так что, поднявшись на первую платформу, она позволила себе поплакать.

Конечно, все дело было в грядущем расставании с Бернардом и детьми. В конечном счете они возненавидят ее. Если даже она сделает все, чего от нее ждут, и вернется героиней, они все равно будут ненавидеть ее за то, что она их бросила. Как и ее отец. И сестра Тесса. А что будет с детьми? Она задавала Брету этот вопрос, но он постарался рассеять ее сомнения. Дети получат все, что заслуживают ее героизм и самопожертвование, сообщил он ей в том приподнятом тоне, который соответствовал его показной браваде. Но насколько он был искренен? Вот что порой волновало ее. Но что бы Брет ни думал, он не мог избавить ее от мыслей, что, пока она работает на Востоке, дети ее будут брошены. Билли прекрасно приспособится к школе – и, может, будет даже процветать, – но Салли будет трудно переносить школьную обстановку. Фиона дала себе слово, что у детей будет иное детство, чем то, которое оставило у нее ненавистные воспоминания.