Шпионский крючок

Лен Дейтон

Шпионский крючок

Роман

Len Deighton

Spy Hook

A Novel

* * *

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

Глава 1

Если бы меня попросили стать президентом Соединенных Штатов, я бы сказал: только при условии, что столицей не будет «Вашингтон, округ Колумбия». Эта мысль пришла мне в голову после того, как, побрившись в темноте, – вода была ледяной, – я подписал все необходимые документы и сквозь непроглядную снежную пелену добрел до стоянки такси. Казалось, что оно не появится никогда, что отныне я так и буду стоять по щиколотку в слякоти, зябко ежась от утреннего холода.

Но теперь уже полдень. Я перекусил за ленчем, и мое настроение значительно улучшилось. Так как предстоял долгий утомительный день, я решил оставить все эти мелочи на потом. Мне не хотелось забивать ими себе голову. Поглядывая то на часы, то на по-прежнему непроницаемую пелену снега, сыпавшегося с низкого стального небосвода, я прикидывал, успею ли в аэропорт и не отменят ли из-за непогоды вечерний рейс на Лондон.

– Если это хорошие новости, – с типично американской улыбкой до ушей сказал Джим Приттимен, – так каковы же тогда плохие? – Насколько известно, ему тридцать три года; тощий бледнолицый обитатель Лондона с редкими волосами и в очках без оправы; выпускник столичной школы экономики и политических наук. Его репутация отменного математика и специалиста по финансам, политолога и знатока делового менеджмента внушала уважение. Я неизменно поддерживал с ним добрые отношения – можно сказать, мы были друзьями, но он никогда не пытался скрывать ни размах своих амбиций, ни снедавшее его нетерпение. Стоит подойти автобусу-экспрессу, Джим прыгнет на подножку – и был таков. Я внимательно посмотрел на него. Что означала эта улыбка, которую он мог сохранять неопределенно долгое время?

Разумеется, он не хочет в следующем месяце ехать в Лондон и давать показания. Впрочем, ничего иного департамент от него не ожидал: Джим Приттимен не из тех людей, которые позволяют себе свернуть с пути, чтобы сделать одолжение лондонскому Центру или кому бы то ни было.

Я снова глянул на часы и ничего не ответил. Удобно расположившись в огромном кресле бежевого цвета, я вдыхал запах свежей кожаной обивки, которым обычно наполнен интерьер дешевых японских машин.

– Еще кофе, Берни? – Джим задумчиво почесал вислый костистый нос.

– Да, будь любезен. – Кофе был паршивым даже на мой невзыскательный вкус, но таким образом Джим дал мне понять, что не пытается избавиться от меня и понимает мои неуклюжие попытки как-то отстраниться от возложенной на меня миссии доставить и вручить ему послание.

– Лондон может официально затребовать тебя, – сказал я, попытавшись придать голосу дружелюбные нотки, но фраза прозвучала как угроза, которая в ней, собственно, и содержалась.

– Лондон поручил и это передать мне? – В полуоткрытую дверь заглянула его секретарша – должно быть, Джим нажал на какую-то потайную кнопку, – и он сказал: – Еще два – с кофеином. – Она кивнула и исчезла. Распоряжение отдано весьма лаконично, и это должно было означать, что Джеймс Приттимен – или, как сообщала дубовая табличка с медными буквами на его письменном столе, Джей Приттимен – американизирован до мозга костей. Он и был американцем, в той мере, в какой иммигрант из Англии старается стать в первые несколько лет после подачи прошения о предоставлении гражданства.

Я внимательно наблюдал за Джимом, пытаясь понять, что у него на уме, но выражение лица моего приятеля не давало ни малейшего представления о его подлинных чувствах. Он был крепким орешком, в чем я никогда не сомневался. Моя жена Фиона, самостоятельно придя к этому выводу, говорила, что Приттимен – самый безжалостный человек из всех, кого она встречала. Что, впрочем, не мешало ей восхищаться и этим его качеством, и многими другими. Он даже заинтересовал ее своим увлечением, на которое убивал кучу времени, – попытками расшифровать древнюю месопотамскую клинопись. Большинство из тех, кто знал Приттимена, опасались даже заводить с ним разговор на эту тему. Ничего удивительного, что в конце концов он стал заведовать отделом в секции кодов и шифров.

– Да, они поручили мне передать тебе и это. – Я разглядывал стены его кабинета, обшитые панелями из специального пластика, введенного по настоянию противопожарной службы. А также окаймленное золотой рамкой суровое лицо президента треста, гарантирующего присутствующим полную безопасность, и старинное резное бюро удивительной работы, в котором скрывался набор рюмок и бокалов. Мне придется влить в себя солидную порцию крепкого скотча прежде, чем я снова решусь выйти на улицу в эту омерзительную погоду.

– Ни малейшей возможности! Ты только глянь! – Он показал на поднос, заваленный грудами бумаг, и светящийся экран монитора, с помощью которого выходил на сто пятьдесят баз данных. Со стола (из толстой серебряной рамки) на нас глядела та, которую можно было бы считать еще одной причиной отказа: его новая американская жена. Она выглядела лет на восемнадцать, но у нее были сын в Гарварде и два развода за спиной, а ее отец считался крупной шишкой в Государственном департаменте. Она стояла рядом с Приттименом перед сверкающим «корветом» на фоне большого дома, окруженного вишневым садом. Он снова улыбнулся. Я мог понять, почему Джим не пользуется симпатией в Лондоне. У него практически нет бровей, а глаза так узки, что безрадостная улыбка, обнажающая зубы, делает его похожим на начальника японского концентрационного лагеря, которому еще не всех военнопленных удалось подавить и унизить.

– Ты можешь обернуться туда и обратно за один день, – продолжал я свои попытки убедить его.

Он ждал от меня этих слов.

– День туда, день обратно. Три рабочих дня насмарку, и, откровенно говоря, Берни, эти чертовы полеты меня просто изматывают.

– Я было подумал, что тебе представилась бы возможность увидеться с семьей, – сказал я. Мне пришлось подождать его реакции, пока секретарша – высокая девушка с удивительно длинными ярко-красными ногтями и копной серебристо-рыжеватых волос – ставила перед нами на огромный стол два бумажных стаканчика из кофейного автомата. Она наполнила их кофе, положила рядом две ярко-желтые бумажные салфетки, по два пакетика искусственного сахара и обезжиренных сливок, две пластиковые ложечки. Закончив демонстрировать заботу о нас, она одарила улыбкой меня и отдельно Джима.

– Благодарю вас, Шарлен, – произнес он, сразу же берясь за кофе и с вожделением глядя на него. Бросив в стаканчик таблетку сахарина, высыпав белый порошок «сливок», он энергично размешал смесь и с удовольствием сделал глоток, после чего сказал: – Моя мать умерла в прошлом августе, а отец вместе с сестрой перебрался в Женеву.

Я кивнул. Ну спасибо, лондонский отдел справок и исследований, вы всегда на месте в случае необходимости. Джим ни словом не упомянул об английской жене, с которой скорехонько развелся в Мексике, ибо она отказалась сопровождать его в Вашингтон, несмотря на зарплату и большой дом с вишневым садом вокруг. Но я счел за лучшее забыть про это.

– Прошу прощения, Джим. – Я искренне соболезновал ему из-за смерти матери. Его родители запомнились мне не только присутствием на торжественных воскресных ленчах. Они в свое время взялись присматривать за моими двумя малышами, когда греческая пара, помогавшая нам по дому, устроила Фионе визгливый скандал и исчезла без предупреждения. Я сделал глоток кофе, отличавшегося омерзительным вкусом, и начал снова: – Речь идет о сумме в полмиллиона, с которой так и не разобрались. Куча денег. Кто-то же должен заняться этим: все-таки пятьсот тысяч. Фунтов!

– Ну, только не я. – Он поджал губы.

– Брось, Джим. Никто не собирается тебя подставлять. Все нормально. Деньги где-то в Центральном фонде. Все это знают, но пока бухгалтеры не найдут их и не подобьют итоги, покоя не будет.

– Почему бы им не попросить тебя?..

Хороший вопрос. Поскольку известно, что я берусь за дела, от которых отказываются остальные.

– Мне и так этим заниматься.

– К тому же они сэкономят на билете. – Он отпил еще кофе и аккуратно вытер уголки рта ярко-желтой салфеткой. – Слава Богу, мне не приходится шарить по карманам в поисках лишнего пенни. Только как ты, черт побери, можешь с этим мириться? – Он допил остаток кофе. Мне показалось, что ему нравился его вкус.

– Никак ты предлагаешь мне работу? – с невинным видом, вытаращив глаза, спросил я его. Нахмурившись, он долю секунды не мог справиться с раздражением. После того как несколько лет назад Фиона сбежала к русским, моя судьба зависела от контракта с Центром. Если со свойственной им элегантностью они там откажутся от моих услуг, я внезапно столкнусь с тем, что моя «бессрочная» виза в США, предполагающая «неограниченное» количество посещений, не поможет пройти дальше места выдачи багажа. Конечно, некоторые по-настоящему могущественные независимые корпорации могут и не обратить внимания на неодобрение со стороны официальных структур. Но та независимая могущественная организация, на которую работал Джим, состоит из столь приятной публики, что обычно лезет из кожи вон, дабы заслужить благоволение правительства.

– Если и следующий год будет таким же, как этот, нам придется увольнять персонал, – неловко попытался он выкрутиться.

– Долго после вызова придется ждать машину?

– Если мне в самом деле не хочется тащиться в Лондон, это не значит, что мое отношение лично к тебе…

– Кто-то говорил мне, что в такую погоду такси может отказаться от поездки в аэропорт. – Я не собирался его уговаривать, как бы это ни было нужно Лондону.

– Тебе стоит сказать лишь слово. Я перед тобой в долгу, Берни. Я перед тобой в долгу. – Не успел я оценить его слова, как он встал, словно по мановению волшебной палочки открылась дверь, и он дал указание позвонить в гараж и вызвать для меня машину. – Ты хочешь еще куда-нибудь заехать?

– Нет, прямиком в аэропорт. – Смена рубашек, нижнего белья и бритвенные принадлежности были со мной в кожаной сумке. В ней же находились факсы банковских счетов и памятные записки, которые в середине ночи поступили ко мне из посольства. Я должен был показать все это Джиму, но понял – демонстрация документов ничего не изменит. Он окончательно решил дать знать лондонскому Центру, что ему плевать и на них, и на их проблемы. Когда Приттимен сообщил, что отправляется работать в Вашингтон, они разорвали соглашение с ним в клочья и потребовали только одного: уделять им внимание в свободное время. С этим трудно согласиться, особенно если вы работаете в отделе кодов и шифров.

Так что душка Джим выкрутился более чем удачно, и ему не о чем было беспокоиться. Он считался идеальным работником. Таков был его модус операнди, что в переводе с латыни означает «образ действий». Он никогда не позаимствовал у конторы даже карандаша или коробочки скрепок. Ходили слухи, что следователи из К–7 были настолько вне себя, что даже стащили блокнот, в который его жена записывала кулинарные рецепты, и просветили его в ультрафиолетовых лучах. Но бывшая супруга Джима конечно же была не из тех женщин, кто позволяет расшифровывать свои рецепты, так что вся ситуация выглядела довольно глупо, не говоря уж о том, что людей из К–7 никто не любил. В то время у них было много работы. Когда сбежала моя жена, все ходили просто взвинченные.

– Вы там работаете с Бретом Ранселером. Поговорите с ним: он-то знает, где собака зарыта.

– Брета больше нет с нами, – напомнил я ему. – В него всадили пулю. В Берлине… и довольно давно.

– Ах да, я и забыл. Бедняга Брет. В первое время, когда я тут обосновался, он поддерживал со мной отношения. И я был ему искренне за это благодарен.

– А ты считаешь, он что-то мог знать?

– Об остатках тех средств, из которых Центральный фонд снабжал немцев? Ты что, шутишь? Да Брет сам все и организовал. Он назначил директоров компании, подобрав весьма представительную публику, и приставил к ним людей, которые фактически руководили банком. То есть совет директоров был у него в кармане.

– Это новость для меня.

– Конечно. Именно Брет мог направить полмиллиона фунтов куда-то на сторону. – Джим Приттимен поднял глаза на появившуюся в дверях секретаршу. Она, должно быть, подала ему какой-то знак, потому что он сказал: – Машина на месте. Можно не спешить, ибо она к твоим услугам столько, сколько понадобится.

– Ты работал с Бретом?

– Я подписывал переводы наличности, когда рядом не оказывалось никого другого с правом подписи. Но все мои действия получали одобрение. Я никогда не присутствовал ни на одном деловом совещании. Считалось, что они проходят за закрытыми дверями. Но я бы рискнул предположить… мне кажется, что их вообще не было, во всяком случае в нашем здании. Я видел лишь кассовые счета с подписями, ни одну из которых не мог опознать. – Он невольно хмыкнул. – Любой мало-мальски стоящий аудитор тут же выяснил бы, что все эти идиотские подписи сделаны рукой Брета Ранселера. Скорее всего и комитета как такового никогда не существовало. Вся эта конструкция была выдумана, а информация сфабрикована Бретом.

Я кивнул с грустной торжественностью и, беря из рук секретарши плащ с сумкой, сохранял удивленное выражение лица.

Джим проводил меня до дверей приемной. Положив мне руку на плечо, он сказал:

– Конечно, не Брет это дело придумал. Просто я хотел дать тебе понять, в каком все держалось секрете. Но когда будешь говорить с остальными, помни, что они были закадычными друзьями Брета. Если бы кто-то один запустил руку в денежный ящик, Брет, конечно, прикрыл бы его. Пошевели мозгами, Берни. Подобные вещи, насколько мне известно, случаются довольно редко, но случаются. Таков уж этот мир.

Джим проводил меня до лифта и нажал кнопку вызова, как делают американцы, когда хотят убедиться, что вы на самом деле покидаете здание. Мы еще обязательно должны встретиться, сказал он, хорошенько посидеть за столом и вспомнить добрые старые времена, когда нам довелось жить бок о бок. Я ответил, что, да, мол, обязательно должны, поблагодарил его и попрощался, а лифта все не было.

Криво усмехнувшись, Джим еще раз нажал кнопку и, выпрямившись, застыл в этой позе.

– Берни, – внезапно бросил он и оглядел коридор, дабы убедиться, что мы тут одни.

– Да, Джим?

Он снова огляделся. Джим всегда очень осторожен, в чем заключается одна из причин его неизменного везения. Лишь одна.

– Эта история с Лондоном…

Он снова сделал паузу. На какое-то жуткое мгновение мне показалось, что Джим сейчас признается – это он прикарманил исчезнувшие деньги – и попросит, чтобы я во имя старой дружбы прикрыл его. Что-то в этом роде. Я оказываюсь в невероятно двусмысленном положении, и… при одной только мысли о таком повороте дела мой желудок свело спазмой. Но я зря волновался. Джим был не из тех, кто обращается к кому бы то ни было с просьбой.

– Я не появлюсь. Ты им так и скажи, в Лондоне. Они могут делать все, что угодно, но я не появлюсь. – Видно было, что он взволнован.

– О'кей, Джим, – заверил я его. – Я так и передам.

– Как бы мне хотелось снова увидеть Лондон. Я в самом деле скучаю по «Дыму»…[1] Ведь мы тогда неплохо проводили время, не правда ли, Берни?

– Да, так и было, – согласился я. Джим всегда хладнокровен как рыба, и меня не могло не удивить это его признание.

– Помнишь, как Фиона жарила рыбу, которую мы наловили? Она вылила масло на раскаленную сковородку и чуть не спалила кухню. Ты едва успел накрыть сковороду крышкой.

– Она говорила, что это было делом твоих рук.

Джим улыбнулся. Он казался искренне растроганным и сейчас был тем Джимом Приттименом, которого мне хотелось бы помнить.

– Никогда не видел, чтобы кто-нибудь реагировал так быстро. Впрочем, Фиона и сама могла справиться с чем угодно. – Он помолчал. – Пока не встретила тебя. Да, славные времена, Берни, приятно вспоминать.

– Так оно и есть, Джим.

Я подумал, что он размяк, и, должно быть, у меня появилось соответствующее выражение лица, потому что Джим сказал:

– Но я не собираюсь принимать участие ни в каких идиотских расследованиях. Они ищут козла отпущения. Ты уверен, что не станешь им?

Я промолчал. Джим произнес:

– Почему их выбор для связи со мной остановился именно на тебе?.. Если я не приеду, они тебя подвесят на гвоздик.

Это предостережение я пропустил мимо ушей.

– А не лучше было бы явиться и выложить им все, что ты знаешь? – спросил я.

На этот раз мои слова чуть было не вывели его из себя.

– Да я ничего не знаю, – возразил он, повышая голос. – Господи, Берни, можно ли быть настолько слепым? Департамент хочет окончательно свести счеты с тобой.

– Свести счеты со мной? Но из-за чего?

– Из-за того, что сделала твоя жена.

– Это нелогично.

– Месть никогда не бывает логичной. Пошевели мозгами. Так или иначе, но до тебя доберутся. Даже если ты уйдешь из департамента – как это сделал я, – они все равно будут сходить с ума. Сочтут это предательством. Они считают, что все мы должны ходить у них под ярмом и терпеть это до конца дней своих.

– Как в браке, – сказал я.

– До смерти, которая одна нас разлучит, – усмехнулся Джим, – точно. И они доберутся-таки до тебя. Припомнив твою жену. Или, может быть, отца. Вот увидишь.

Прибыла наконец кабина лифта, и я вошел в нее. Мне показалось, что он отправится вниз со мной. Знай, что Джим останется стоять на месте, я бы не оставил необъясненным намек на моего отца. Он поставил ногу между створками дверей и повернулся, чтобы нажать кнопку нижнего этажа. Времени уже не оставалось.

– На чай водителю можешь не давать, – бросил Джим, и сквозь щель задвигающейся двери я увидел его улыбку, – это противоречит политике компании. – Холодная улыбка Чеширского Кота была последним, что я запомнил. Она висела еще долго и маячила у меня перед глазами.

Когда я вышел из здания, оказалось, что улица уже сплошь занесена снегом, густые хлопья, кружась в воздухе, продолжали медленно опускаться на землю.

– Где ваш багаж? – спросил водитель. Выйдя из машины, он выплеснул остатки кофе в снег, и из маленького, с коричневой каймой кратера поднялся парок, как над Везувием. Необходимость в пятницу прокатиться в аэропорт явно не доставляла ему удовольствия, и не надо было быть психологом, чтобы догадаться об этом по его лицу.

– Это все, – ответил я.

– Вы путешествуете налегке, мистер. – Шофер открыл передо мной дверцу, и я оказался в машине. В салоне было тепло, и мне окончательно стало ясно – он только что приехал в гараж, предполагая, отчитавшись, отправиться домой. Так что сейчас настроение у него не из лучших.

Движение было небольшим даже по стандартам вашингтонского уик-энда. Пока мы ползли до аэропорта, я все время думал о Джиме. Мне показалось, он хотел скорее избавиться от меня. Ибо трудно предположить иные причины, по которым стоило выдумывать ту смешную историю относительно Брета Ранселера. Мысль, что Брет играл какую-то роль в финансовом мошенничестве, в которую втянуто и правительство, была столь чудовищна, что я даже не стал обдумывать ее. Хотя, может быть, и стоило бы.

Самолет был полупустым. В такой день этого и следовало ожидать, даже учитывая трогательную заботливость авиакомпании, предоставлявшей возможность завернуть в Манчестер. Полупустой салон первого класса позволял вытянуть ноги, а предложение стюардессы отдать должное бокалу шампанского я воспринял с таким энтузиазмом, что в конечном итоге она оставила мне всю бутылку.

Просматривая меню, я старался не думать о Джиме Приттимене. Они не должны были мне поручать жестко давить на него. Я без удовольствия воспринял неожиданный звонок от Моргана, помощника генерального директора по делам личного состава. В мои планы входило посвятить этот день покупкам: Рождество прошло, и всюду висели объявления о распродажах. Я уже присмотрел большую модель геликоптера, по которой мой сын Билл просто сходил с ума. Их постоянная готовность нагружать меня делами, которые не имеют отношения ни ко мне, ни к моей непосредственной работе, поразительна. Я подозревал, что выбор продиктован не столько моей поездкой в Вашингтон, сколько тем, что Лондону известно: я считаюсь старым приятелем Джима, с которым он будет говорить более охотно, чем с кем бы то ни было из департамента. И когда сегодня Джим проявил неуступчивость, я испытал некое удовольствие при мысли, что могу вернуть это грубое поручение идиоту Моргану. Другая идея посетила меня с опозданием: может, я должен был отнестись к этому поручению как к выражению личного благоволения ко мне?

Но тут мне припомнилось предупреждение Джима. Он был единственным, кто считал, что департамент по-прежнему сводит со мной счеты из-за бегства моей жены. Однако подставлять меня, обвиняя в хищении, – это что-то новенькое. Куда проще расстаться со мной. И если они отколют такой номер, никто никогда больше не предложит мне работу. Думать об этом было достаточно неприятно, но еще хуже, что тут прослеживалась связь с моим отцом. Отец больше не работает на департамент. Отец мертв.

Я отпил еще шампанского – хотя, если вы хотите избавиться от ощущения зябкости, не стоит делать этого при помощи замороженного вина, – и окончательно прикончил бутылку перед тем, как, прикрыв глаза, постарался досконально припомнить все, что мне говорил Джим. Я был вымотан, не на шутку устал и, должно быть, впал в дрему.

Вернула меня к действительности рука стюардессы, которой она довольно грубо трясла меня за плечо, и ее голос, вопрошавший:

– Желаете ли завтрак, сэр?

– Но я не обедал.

– Нам запретили будить пассажиров.

– Значит, завтрак?

– Мы приземляемся в Хитроу примерно через сорок пять минут.

Мне подали типичный для авиакомпаний завтрак: сморщенный ломтик бекона, яйцо словно бы из пластика, в металлической подставке, и порция пастеризованного молока для кофе. Даже ощущая голодные спазмы, я бы не испытал тяги к такому меню. Конечно, обед, прошедший мимо меня, вряд ли был лучше. Предполагаемая посадка в солнечном Манчестере не состоялась. Я прекрасно помнил, как однажды самолету пришлось совершить непредусмотренную посадку в Манчестере. Команда, выйдя, сразу же скрылась в туалетах, оставив разгневанных, немытых и голодных пассажиров сидеть в холодном салоне самолета.

Но скоро я почувствовал под ногами родную почву Лондона. За таможенным барьером стояла моя Глория. Она, как правило, приезжала в аэропорт встречать меня, и можете ли вы представить себе большую любовь, чем та, которая заставляет человека добровольно ездить в Хитроу?

Глория так и просияла, увидев меня: и без того высокая, она встала на цыпочки и отчаянно махала мне. Длинные разметавшиеся натурально светлые волосы и приталенная шведская куртка с меховым воротником делали ее заметным явлением среди усталых встречающих, столпившихся у перил третьего выхода. А не будь с ней вместительной сумки фирмы «Гуччи» и больших темных очков, которые она носила по утрам даже зимой… ну что ж, кому-то обязательно бросилось бы в глаза, что она вдвое моложе меня.

– Машина снаружи, – шепнула она, когда я высвободился из ее пылких объятий.

Эта часть Англии купалась в ярких лучах утреннего солнца, небо было синим и почти безоблачным. Снег и ветер, которыми угрожали метеорологи, не материализовались, но кто же верит их предсказаниям? И все же было чертовски холодно, говорили, что это самый холодный январь с 1940 года.

– Ты не узнаешь нашего дома, – похвасталась она. Глория лихо гнала по автотрассе маленький яркий «мини», не обращая внимания на ограничения скорости, подрезая нос разгневанным таксистам и оглушительно гудя сонным водителям автобусов.

– За неделю тебе было не справиться.

– Ха-ха! Погоди, сам увидишь.

– Лучше ты мне заранее расскажи, – попросил я с плохо скрываемым беспокойством. – Надеюсь, ты не выкорчевала садовую изгородь? Рядом с дверью я разбил грядку под розы…

– Приедем – и увидишь, сам увидишь!

Она отпустила руль, чтобы ткнуть мне кулаком в бедро, словно желая убедиться, что я – это в самом деле я, собственной персоной. Понимала ли Глория, какие смешанные чувства я испытывал по отношению к дому в Марилебоне? Не только потому, что центральный район меня устраивал больше: тот, прежний дом был первым, который я приобрел, хотя внушительную ссуду мне пришлось выцарапать у банка не без вмешательства влиятельного тестя. Надеюсь, Дюк-стрит не навсегда потеряна для меня. Дом был сдан четырем американским холостякам из Сити. Банкирам. Солидная арендная плата, которую я получал от них, позволяла не только выплачивать залог, но и иметь домик в пригороде. Да еще оставалось на расходы по присмотру за двумя детьми, росшими без матери.