Сегамегадрайв

По всем предпосылкам я должен был стать одним из нарков на Трубах и окончить жизнь раньше, чем школу. Но что-то пошло не так. Может быть, потому что я много играл в Сегу.

* * *

Вскоре после того как Тима вышел в окно, у меня появился новый друг – Кузьма. Кузьма был продавец в магазине дисков с играми и фильмами, расположенном в торговом центре «Гоминид» недалеко от моей школы. Кузьма был старше меня лет на пять, но я был юн, ходил с дредами и в широкой одежде, так что рядом со мной Кузьма с его типовым стилем выглядел как пенсионер. Но мы хорошо ладили и были парочкой тусовщиков в супермаркете. На витринах магазина, где работал Кузьма, были плазменные мониторы, и мы иногда включали на них порно, чтобы увидеть реакцию посетителей ТЦ «Гоминид». Занудное многодетное семейство, престарелые молодожёны с разваренными лицами и заплывшие транcжирами детишки едут вниз по эскалатору с сумками, рвущимися от шмотья и бытовой ерунды, и вдруг краями глаз замечают: жёсткая сочная долбёжка. Они пробуждаются. Взгляды-стаканы. Взрослые роняют сумки, пытаются закрыть детям все глаза. Видят нас с Кузьмой, давящихся от хохота за прилавком, – всего секунду, и эскалатор уже отвёз их назад в их аэрокондиционированный кошмар. Почему-то Кузьму скоро уволили. Я запомнил одну его фразу: «Зло правит, добро учит».

* * *

Чем дольше я курил траву, тем больше пренебрегал учёбой. Для меня была очевидна её бесполезность. Мне нужно было лишь избегать морального разложения на Трубах, и я спасался от него, играя в видеоигры, мастурбируя для мобилизации организма и занимаясь брейк-дансом и баскетболом.

Школьная баскетбольная команда, где я играл, обычно занимала второе место по региону. Мы никак не могли одолеть только школу олимпийского резерва по баскетболу – по очевидным причинам. Когда занятий и соревнований не было, я играл в стритбол с незнакомцами.

Кто-то из них устроил меня в магазин стритбольных шмоток «Бэкдор» – в том же ТЦ «Гоминид». Магазин был обязан своим названием баскетбольному приёму: игрок без мяча проскальзывает под кольцо за спиной защитника, берёт пас и забивает мяч. На открытии «Бэкдора» мне впервые дали поиграть на диджейских вертушках – в шестнадцать лет это был просто немыслимый прорыв.

Тогда я сделался бэкдор-меном из песни The Doors:

I"m a back door manThe men don"t knowBut the little girls understand.* * *

Батёк к тому времени уже не занимался стоянкой. Мужики что-то не поделили, в итоге кого-то шлёпнули, а батёк убрался подобру-поздорову. Стал бригадиром на дорожном строительстве в фирме моего крёстного. Крёстный был человек мажористый. Имел дом на Горьковском море. Это водоём на Волге, сделанный с помощью плотины. На берегах Горьковского моря располагается ареал богатых и знаменитых Нижнего Новгорода. Мне нравилось бывать у крёстного в гостях. Нас с Веней на дорогой машине везли за город, мы там играли в теннис, вкусно ели и купались.

Однажды мы с Веней играли в доме крёстного в прятки. Веня очень хорошо спрятался. Я искал его минут двадцать и порядком устал, когда вдруг заметил в одной из комнат его лицо – оно было за окном второго этажа, снаружи. Лицо Вени исчезло так же резко, как появилось. Я понял, что он вылез в окно и держится за раму. Я сбежал вниз, выскочил из дома и в тот же самый момент увидел, как оконная рама вместе с моим братом отламывается и летит к земле. Внизу уже ждали брусчатка и газон. До газона Вене не хватило буквально пары сантиметров – он упал на брусчатку. Сломал руку и раздробил челюсть. Я засчитал ему победу в прятки.

А крёстный в итоге швырнул моего батька на деньги, и больше я у него дома не был.

* * *

Батёк никогда особенно не интересовался, чем я занимаюсь. Я тоже не донимал его вопросами. У нас были поверхностные и – может быть, именно потому – доверительные отношения.

У сестры батька, моей тётки, была многодетная семья. Я видел, что тётка постоянно занимается всякими справками и бумажками, которые дают ей бонусы вроде льгот и субсидий. Тогда у меня возник план. Я разобрался, как это работает, взял тёткины справки и подделал аналогичные на имя мамы – согласно им я был из многодетной семьи. Как ни странно, в конторе у меня их приняли и открыли специальный счёт. Такой счёт можно было оформить только на взрослого, так что я оформил его на батька. Туда начали капать деньги.

* * *

Когда у меня появилась PlayStation II, это изменило всё. Я почувствовал, как я и мир вокруг меня стали лучше. Консоль мне продал Жан-Юг Бессон – огромной судьбы человек, один из немногих, если не единственный нижегородский француз. У Жан-Юга был ларёк в торговых рядах при ТЦ «Гоминид». Жан-Юг прошил мою консоль, чтобы она любила пиратские диски. С того момента мы с ним стали часто общаться. Он был человек очень грамотный и начитанный. Всё детство и институтскую пору Жан-Юг проторговал консолями и пиратскими играми и не собирался останавливаться.

К обеду я приходил в «Гоминид», покупал молочный коктейль и шёл договариваться с охранником торгового центра о новом диске. У охранника был свой набор пиратских игр. Он давал мне список, я указывал, какие игры хочу получить, а на следующий день он приносил мне нарезанные диски, и я их покупал.

После охранника я шёл играть с Жан-Югом в «Tekken». Мы стояли за прилавком в маленьком ларьке в торговых рядах, и наши персонажи избивали друг друга у всех на виду. Однажды вбежала девочка лет шести, отбившаяся от родителей. Она смотрела на экран, глаза её округлялись, в них вертелись психофракталы. Девочка начала кричать дурным голосом: УБЕЙ!!! УБЕЙ ЕГО!!!.. И я убил.

Я играл во всё, до чего мог дотянуться. У меня была коллекция из двухсот болванок с играми PlayStation II. Я прошёл их все, многие по несколько раз. Правда, некоторые пиратки были глючными, в каком-то месте игра зависала – в каждой версии. Видимо, срабатывала защита разработчиков. В таких случаях мне приходилось охотиться на лицуху.

Был у меня и компьютер. Не очень мощный, но вполне тянул «Splinter Cell Double Agent». Эта игра была жестокой, сложной и морально тяжёлой – как я любил. И у моего компьютера был хороший сидиром, который позволял записывать двухсторонние диски. Хитростью мне удалось сведать, где закупается болванками охранник «Гоминида». Это была оптовая база на окраине города. Мне больше не нужны были услуги охранника. Теперь я сам продавал пиратские игры. Теперь я был сам себе охранник.

* * *

«Гоминид», торговые ряды и площадь вокруг них были местом, где время остановилось и погрузилось в скучный тревожный сон. Сквозь него играли тусклыми красками дремучие артефакты прошлого и среднего качества персонажи. Мы с Жан-Югом сошлись в том, что многие окружающие – NPC, non-player character, персонажи игры, не контролируемые игроками. Причём эти NPC вскоре сделают других насильнорождённых NPC, и это всё, на что их когда-либо хватит.

В тот сердцеусладный период, когда мы с Жан-Югом проходили «Suffering» и «Fallout 3», у нас возникло понятие «клювокрыл». Так мы называли фрейм полных уродов, людей, исходно дефектных в своей душе – из тех, что приходили в торговые ряды. Была там одна подростковая банда: фантастические твари, отряд самоубийц, выдающих себя за убийц. Их главный клювокрыл был зажатый, деформированный и горбатый – как будто за плечами у него гнили крылья. Другой был рыжий, он передвигался так, будто каждая его нога короче другой. Его богатые родители вечно покупали ему лицензионные диски, а потом он приходил и обменивал их на пиратку с другой игрой. Забрав лицуху за гроши, Жан-Юг продавал её по рыночной стоимости. Однажды рыжий притащил Xbox 360 и отдал его Жан-Югу за какие-то смехотворные гроши, не торгуясь. Тогда я понял, что настала пора обналичивать свой тайный многодетный джекпот. Но для этого был нужен батёк, а чтобы задействовать его, необходим был подходящий случай. И он не заставил себя долго ждать.

У нас дома царствовали бабушка и новая женщина батька – Ангелина, красивая и надменная драма квин, всегда находящаяся на грани истерики и аффекта. Под Новый год батёк пришёл домой сильно пьяным – в настроении весёлом и глубоко противном бабушке и Ангелине. Они две быстро уработали его чувством вины. Настало время моего выхода на сцену. Я увёл обессилевшего батька на кухню и сказал ему: «Да, ты проебался, и довольно сильно. Но всё можно легко исправить. На тебя оформлен счёт, там лежат деньги. Сними эти деньги, мы купим мне на Новый год Xbox 360, и они увидят, какой ты прекрасный отец, и станут восхвалять тебя».

Батёк не стал вникать и согласился. Мы сняли деньги, и я отвёл батька к Жан-Югу.

* * *

Три года я мечтал поиграть в «Mass Effect», но комп его не тянул. А вот Xbox 360 – да. Я скачал «Mass Effect», записал его на двухсторонний диск, вставил его в Xbox, создал персонажа, нажал «старт», и мой Xbox выдал три красных огня. А когда твой Xbox выдаёт три красных огня, это значит только одно – у тебя больше нет Xbox.

Xbox сгорел, не прослужив и трёх месяцев. Это была худшая ситуация, в которой мог оказаться подросток моего уровня. Скорбя и поливая консоль слезами, я повёз её к Жан-Югу. Он выслушал меня и сказал, чтобы я оставил Xbox у него и зашёл после школы. Так я и сделал.

К моему изумлению, Жан-Юг, да процветает в веках его имя, вручил мне новый Xbox. Он взял его из заводской коробки, портировал туда мои сохранёнки с мёртвой консоли, а её положил на место новой: купят, сдадут назад, будем чинить по гарантии.

Подарок был ультрацарский. Я прошёл «Mass Effect», ни разу не моргнув.

* * *

Перестаньте эволюционировать на секунду, вспомните те времена, когда появились интернет и торренты. Когда вышел «Alan Wake» для Xbox, я качал его с торрентов двое суток, почти не отводя взгляд от шкалы загрузки. Загрузка кончилась в семь утра в субботу. Мне нужно было в школу к четвёртому уроку. Я стал записывать игру на диск – ещё два с половиной часа. «Alan Wake» запёкся к десяти утра. Я подумал: поиграю пару часов и пойду учиться. Поиграл и не пошёл. Потому что вы угораете, что ли, – где школа, а где «Alan Wake»?

Мир игр всё больше затягивал меня, в то время как полинялый реальный мир навевал тоску. Мне нравились сложные игры, где нужно было постоянно думать, развиваться, превосходить себя. Я проходил игру, а потом сразу начинал её заново – на самом высоком уровне сложности. В хорошо сделанной игре ты всегда в поиске. Но когда ты выходишь на улицу в реальном мире, там ничего не происходит: машины, люди и мусор в объективах камер слежения правительственных служб. Возможно, меня бы это устраивало, если бы мне было не с чем сравнить. Но мне было с чем сравнить. Видеоигры давали мне базу, пищу для размышлений и роста. Подростки на Трубах продолжали умирать от наркотиков, а я выбрал жизнь – отвернувшись от жизни.

* * *

Жан-Юг познакомил меня с другим своим клиентом и товарищем – Землемером. Как нетрудно догадаться, своё прозвище Землемер получил, трудясь геодезистом. Крепкий, черноволосый, с насмешливым взглядом, он был похож на уменьшенного до человеческого роста великана. Жан-Юг сказал мне о Землемере только следующее: Это тоже игрок. Землемеру было тридцать лет, мне – семнадцать, и оба мы, как почему-то выяснилось в ходе совместной игры в «Mortal Combat», не располагали опытом пребывания otherside. Землемеру было известно, как это исправить, он сказал: Настало время прокатиться по Лениградскому Скоростному Диаметру. Уже через три часа на моём языке размок маленький заграньпаспорт, и вечер стал многомерным. Мы с Землемером пошли в клуб «Харон», что находился в бывшем кинотеатре «Сатурн» на улице Горького. Меня пускали в ночные клубы благодаря моим дредам. С ними я выглядел как некто, кому можно посещать такие заведения.

«Харон» был суть глубокий подвал, где ставили jungle, drum'n'bass, breakbeat. Перекрикивая музыку, брызжа слюной радости, перебивая себя, бычьи экстатированный Землемер сообщил мне: Чувак, наконец-то я понял, зачем я здесь, хи-хи-хи, сошлась вся семиотика, и есть кое-что, что я должен сделать, о, это будет видеоигра, и не просто видеоигра, а великая, невиданная видеоигра, базарю, она превзойдёт все когда-либо существовавшие видеоигры, превзойдёт в каждом отдельном аспекте и как целое, вруби, фишка такова, что она будет меняться по ходу сюжета, знаешь, типа в зависимости от выборов и действий игрока, да, она будет становиться именно тем, во что хочет играть каждый отдельный конкретный игрок, врубаешь, чувак, какой расклад, и о да, теперь я знаю, как это сделать. Я сказал: Ну ладно, чувак, круто. Я не придал особого значения словам Землемера, поскольку моё внимание занимало кое-что другое.

В режущих тьму лучах я получал смысловой ожог роговицы, впервые в природе увидев её: шедевр ДНК в столбе неонового света – всё в мире указало лично на эту особу. Стройная как бездомная собака, кудрявая девица улыбнулась в танце, я пошёл к ней сквозь звенящую плоть бытия, как по горячему песку. Я стал танцевать с ней. Я всегда находил, что если ко мне проявляют интерес, то у меня нет выбора, кроме как проявить интерес ответный. Выбор – иллюзия, особенно в таких ситуациях.

Землемер незаметно растворился в ночи, и я не искал его. Мы с кудрявой встречали теплохладный рассвет на одиноком берегу Волги. Представь: ни души вокруг, златотронная Эос воздымается над рекой, раздавая вайбы благодатного драйва, тебя хуярит как суку, и всё это страшно, незабываемо и вопиюще прекрасно.

Когда на улицах появились первые люди и машины, мы с кудрявой простились. Мы не спросили имён друг друга и не обменялись контактами – это было совсем неважно. Мы даже почти не говорили. Мы оба понимали, что постигаем что-то гораздо больше и важнее этого – нечто, что будет с нами до конца.

* * *

Границы реальности с действительностью очень размыты. Великий прикол дуальности в том, что у тебя всё одновременно и чудесно и отвратительно – в любой момент времени. Как сухой завтрак с белыми и коричневыми шариками – их нужно есть все сразу. Тогда две плоские картинки складываются в одну, но объёмную, играющую всеми красками жизненного сюрреализма. Стремиться к балансу, зная, что его не существует.

Мне импонировала мысль совершить в своей голове биохимическую революцию, пересобрать свою личность с помощью кислотно-прохладительных веществ. Они избавляли меня от памяти, и мне это нравилось, ведь с памятью уходила тревога. Видимо, я преуспел в этом избавлении, потому что сейчас, вспоминая те времена, едва могу вспомнить, что вообще меня тревожило. Я никогда особо не уповал на память. Когда ты вспоминаешь, то вспоминаешь не событие, а своё последнее воспоминание о нём. Таким образом, исходное событие с каждым воспоминанием искажается всё больше – кого такое устроит. Да и вообще, если вы помните шестидесятые, вы в них не жили.

Мы с Марой сидели на крыше, обозревая городские угодья, и я по-прежнему желал Мару лютой алчущей любовью, но нам не удавалось уйти дальше взрослеющей дружбы, теперь обретавшей черты совместного психоделического исследования. Мара с интересом познавала другие плоскости сознания вместе со мной. Иногда это были задушевные беседы об обратной стороне души, а иногда я просто демонстрировал Маре, как правильно тушить бычки об ногу. Маре нравилось, что я был шебутной темщик на вечном движе: тёрочки, делишки, пацанчик сейчас подскочит, этсетера. Мне нравилось, что Мара понимала мою босоногую тропу грусти, моё немыслимое одиночество в толпе. Она тяжело поддерживала меня, когда развелись мои родители. Она была мне как сестра – чертовски горячая сестрёнка. Мара говорила: «А знаешь, как по-чеченски будет «зебра»?.. «Ишак-матрос»!»

Мы с Марой шли куда-то и поссорились из-за Лу Рида. Я ненавидел Лу Рида. Несмотря на великолепие Velvet Underground, в конце жизни Лу Рид сделал кое-что, что жирно перечеркнуло все его красивые дела: написал песню «Perfect Day». Ну знаете, ту, бессовестно нудную: Выпьем сангрии, покормим животных в зоопарке, потом кино, потом домой – идеальный день, как я рад, что провёл его с тобой. Этой песней Лу Рид опроверг весь свой рок-н-ролл, предал тьму, признал, что всё это была для него просто игра. А другие мэтры ему помогли её исполнить, видимо, не учуяв подставы. Дэвид Боуи, Элтон Джон, Морчиба – все они подпели этому позорищу. А потом Лу Рид преспокойненько умер, и теперь в ботаническом саду преисподней смеётся над всеми, одураченными им дважды.

Когда я рассказал об этом Маре, боевая нежность её девичьего сердца не могла не взроптать: это же так прекрасно, когда люди проводят милый день вместе, да и мелодия очень хорошая, и клип славный. Мара не понимала главного, не читала между букв. Мы поругались из-за этого до крика. И Лу Рид в своём аду теперь смеялся лично надо мной. В итоге я просто внезапно развернулся посреди улицы и ушёл, оставив Мару позади. Я называю это «придерживать шляпу и спрыгивать с корабля».

* * *

Меня уволили из «Бэкдора», за то, что я брал стритбольные шмотки, чтобы играть в них в стритбол. Всё ещё не вижу в этом логики. Ты можешь умереть в любой день. Ты не знаешь, в какой миг оторвётся тромб дамокловой сосулины над твоей макушкой. А значит, ты всегда должен быть хорошо одет. Я люблю подбирать соответствующую моменту одежду – это важно, чтобы задавать окружающим когерентный вайб. Я диджей одежды, если угодно.

Слушая трубный зов сердца, я устроился работать в магазин бонгов и курительной утвари «Пыхтёрочка». Теперь я приезжал на работу с утра пораньше, дул в подсобке, выходил в зал, а потом весь день рассказывал посетителям про новые модели бонгов и трубочек. Когда посетителей не было, играл в Xbox – почти сразу перевёз его на работу.

Я ехал на работу в «Пыхтёрочку» в троллейбусе и вёз новый монитор, чтобы мне ещё лучше игралось в «Bombshell», когда среди пассажиров снова увидел её: кудрявую девицу из клуба «Харон». Я подошёл и сказал ей: Значит, ты настоящая. Она сказала: Наверное, теперь это выглядит так, будто я тебя преследую. Я сказал: Именно так и выглядит. Она сказала: На самом деле так и есть.

Её звали Вера, и недавно она стала магистром литературы. Мы наконец поговорили. Вне клуба она показалась мне вполне себе тихой царицей пчёл. Троллейбус сплёл наши с Верой судьбы, мы покинули его вместе и больше не расставались.

* * *

Спрос на бонги оставался высоким, и в «Пыхтёрочке» исправно платили, так что я съехал от батька и снял однушку на проспекте Гагарина. Жить с родственниками я больше не мог: слишком много советов и расспросов. У меня к тому моменту уже выработался собственный образ жизни, который процентов на восемьдесят состоял из всяких лютых происшествий, о которых родным лучше было не знать: клубы, продажа травы, кислотно-прохладительные марафоны. Батёк с тех пор, как я съехал, получал от меня информацию, отфильтрованную и выглаженную до состояния «Всё путём». С матерью мы списывались раз в месяц – по тому же принципу.

Вера переехала ко мне. С ней в моём жилище появились книги – мировая литература вновь тянула свои щупальца в мой всё ещё казавшийся мне невинным разум. Вера читала мне вслух Джойса, одновременно лаская меня ногами, в какой-то момент я не выдерживал и брал её как террорист заложницу, готовую на всё, чтобы выжить. Когда я кончал, то раздавался тяжёлый выстрел. О годы ночи. Вера спрашивала: Что такое, по-твоему, любовь? Я отвечал: Любовь – это ебля душ.

* * *

Пока я работал в «Пыхтёрочке», у меня появились необычные знакомые. Один раз в магазин залетел какой-то всшандарашенный раста и воскликнул: «О, как оху-блядь-енно, что ты здесь, бро, держи! – он протянул мне пол-литровую бутылку с чем-то мутно-белым и сказал: Вот оно – молоко трав. Полстопки – и тебя разъебёт на восемь часов». Раста достал из рюкзака и поставил на прилавок латунную стопку. Я наполнил её до краёв и выпил. Раста сказал: «Это куда сильнее шишки. Так что теперь, сколько бы ты ни курил шишку, она тебя не убьёт. Хочешь проверить?»

Я хотел. И мы проверили. В «Пыхтёрочке» всегда стояла открытая коробка ароматизированных бумажек для самокруток – на тот день выпал аромат малины. Я достал одну и скрутил пару джойнтов из шишки. В семнадцать лет нерастабаченный джойнт из шишки в одного – это грубо. А если перед этим ты выпил рюмку травяного молока, то спасение отсутствует как таковое. Весь тот день я видел сквозь материю и был напуган до трёх смертей. С тех пор у меня появилась фобия малиновых бумажек для самокруток – как только чую их запах, из моих надпочечников дробью стреляет адреналин. Неокортикальная ассоциация: малиновая бумажка равно бледный.

В «Пыхтёрочке» я проработал недолго – её владельцы так же, как и в «Бэкдоре», не разделяли ценности и культуру своей же целевой аудитории: как только они узнали, что я курю на рабочем месте, меня уволили. Конечно же, они довольно скоро прогорели.

* * *

За год мой Xbox как будто прошёл Вьетнам. Я гонял его как чёрт, почти круглосуточно. Он едва справлялся и уже довольно сильно кряхтел сидиромом. Мерседес стал опелем. И тут вышел эксклюзив для PlayStation III – «Uncharted». Я одолжил у Жан-Юга PlayStation III. И как только я включил её, я понял: Xbox 360 – это рухлядь для неандертальских детей с особенностями развития.

Тут же я выложил свой Xbox на Авито. Мне написал чувак и сразу же спросил про сидиром. Я ответил: Сидиром пиздатый. И это было правдой, потому что ему наставала пизда. Я написал: Готов продать Xbox прямо сейчас, потому что мне нужны деньги, чтобы купить себе третью PlayStation. Чувак ответил: А я продаю третью PlayStation, чтобы купить Xbox.

Через полчаса этот безумец уже был у меня с третьей Сонькой. Мы включили консоли, чтобы их проверить, я сделал звук телевизора погромче, чтобы не слышно было кряхтение сидирома, и в итоге отдал тому парню свой ушатанный Xbox и мятый косарь, а взамен получил PlayStation III. Это была сделка тысячелетия. Некоторые вещи давались мне слишком просто.

* * *

Когда мой брат Веня, а потом и я закончили школу, при ней открыли спорткомплекс, на который у нас в течение всей учёбы собирали деньги. Но теперь он был для нас платным. Директор школы в целом был ушлый жучара. Продал часть школьной земли под жилую застройку, а ему за это выдали в новых домах несколько квартир.

Без особых проблем я поступил в филиал МГУ в Нижнем Новгороде – на менеджмент и экономику. У меня откуда-то появилась трудовая книжка. Я взял её и, чтобы было, чем платить за обучение, пошёл работать на завод. Точнее в фирму, арендовавшую помещение бывшего завода недалеко от города. Веня к тому моменту руководил в ней производством. Фирма называлась «Мир кровли», но мы называли её «Мир крови и пота». Потому что о край оцинкованного листа было совсем несложно пораниться и устроить аниме.

«Мир крови и пота» развивался стремительно. Они купили немецкие станки для сгибания кровли. Я стал работать гибщиком – как Бендер из «Футурамы», только мясной. Я заводил в аппарат рисунок изгиба, переводил его в функцию, загружал листы жести, нажимал пару кнопок – и жесть изгибалась как маленькая сучка. Довольно быстро я понял, что могу выполнять дневной план за два часа, если буду класть в гибочный аппарат не один, а сразу пять листов жести. С тех пор я вырабатывал свою норму уже к одиннадцати часам утра. Я был принц генплана. Куда сложнее было в течение остатка дня не показать руководству, что мне нечем заняться. Но я нашёл выход.

Веня часто просил меня вымутить ему травы. Я доставал её заранее, ещё в выходные, а потом, на буднях, когда Веня обращался ко мне по этому вопросу, отвечал: Смотри, я как раз выполнил план, а по траве есть варик, но ехать нужно прямо сейчас – вечером не получится. Веня меня отпускал и прикрывал от начальства. Я ехал домой и весь день играл в Плойку. Веня заезжал ко мне вечером и забирал стафф, дожидавшийся его с выходных.

* * *

Вскоре мне подняли зарплату. Тридцать пять тысяч рублей в месяц – таких денег тогда не получал никто из моих ровесников. Моими коллегами в «Мире крови и пота» были давно знакомые мне по тусовкам друзья Вени: шайка музыкантов и татуировщиков как-то незаметно превратилась в штат кровельного производства.

В офисе «Мира крови и пота» главенствовал максимально вывихнутый человек, бывший мент Гриша по кличке Раджа. Пил Раджа как цистерна. Бывало, на корпоративе пьянел, брал нож и уходил в лес. Что он там делал – никто не знал. Видимо, играл в «Counter-Strike». Однажды я видел, как Раджа вышел из минивэна на ходу. Территория завода, ранняя зима, слякоть по колено. Машина заходит в поворот, а Раджа – видимо, решив, что она уже остановилась, – в рубашке с белым воротничком и кожанке, бухущий в очечелло, распахивает дверь, пингвинчиком ныряет в эту чачу и остаётся так лежать. Коллеги спешат на помощь. Глядя с высоты своей молодости, затягиваюсь нетабачно.

* * *

В одиночестве шёл я по ночной тихой улочке старого фонда, оставляя в терпком осеннем воздухе свою фирменную тепловую подпись, и встретил толпу гопников. Семь злых лбов на бухом спортике, похожи на фригидных нигилистов (в смысле ничто их не ебёт). Они недвусмысленно расширились, перекрывая дорогу, взяли меня в полукольцо и прижали к зарешёченной облезлой арке какого-то дома. Тарантуловы дети молча сверлили меня наглыми взглядами и выжидали, когда я попытаюсь разорвать их кольцо, чтобы выйти со мной на конфликт. Один элегантно сморкнулся. Жители дома под мостом в моей голове устроили экстренное совещание[2]. И нашли выход. У арки был домофон. Я набрал номер случайной квартиры. Кто-то ответил, и я тут же что есть мочи заорал в домофон: НИКИТОС, БЕРИ ВСЕХ И БЫСТРО ВНИЗ, ТУТ РОСКОШНАЯ ПИЗДИЛОВКА НАМЕЧАЕТСЯ!.. Чёрных копателей моментально сдуло бушующими ветрами их ума.