Леди на один день

Вещей, которые Энни хочет взять с собой, оказывается немного. Их ценность определяется памятью: письма дочери и театральные реликвии нельзя заменить новой мебелью.

Освещение: лампа у письменного стола. Её свет позволяет рассмотреть бумагу и фотографию, пока за стеной продолжается жизнь соседей.

Утренний и вечерний ритуал Энни:

Рабочий день связан с поиском покупателей и подходящего места у театра. Хорошее представление обещает весёлую публику, дождь — пустую улицу и долгие часы ожидания.

Энни бережёт товар, выбирает хорошее яблоко для Дьюка и держит мелочь отдельно от доллара, предназначенного дочери. Важнее выручки для неё остаётся возможность отправить деньги и письмо.

Борьба с холодом: газетная бумага в изношенной обуви, старая одежда и возможность ненадолго согреться в помещении. Эта повседневность объясняет цену подаренной ей заботы.

Предметный мир прошлой жизни (Тайник):

Театральные вещи в сундуке: старый веер с повреждёнными перьями, афиша, фотографии и пустой флакон. Они сохраняют связь с прошлым и постепенно возвращаются из тайника памяти в повседневную жизнь.

2. Быт теневой элиты и Дьюка Даймонда

Быт бутлегеров и королей ночного города — это демонстративный лоск, скрытый под землей или за неприметными фасадами:

Автомобили и транспорт:

Автомобиль помогает Дьюку быстро перемещаться между клубом, гостиницей и местами деловых встреч. Машина становится также частью временного комфорта, который друзья стараются обеспечить Энни и её семье.

Культура подпольных заведений (спикизи):

Вход в клуб и служебные двери подчёркивают различие между публичной и закрытой жизнью города. Привычные для друзей Дьюка проходы позднее оказываются неудобны для тщательно подготовленного светского выхода.

Внутри — столы, зеркала, бар и места для музыкантов. При подготовке приёма это привычное пространство превращается в репетиционную площадку.

Гардероб и личные привычки Дьюка:

Одежда и манеры важны Дьюку: он следит за жилетом, шляпой и впечатлением, которое производит. Обычный выбор костюма сопутствует разговорам о крупных сделках, а в дни подготовки приёма уступает место чужим заботам.

Безупречные пальто с каракулевыми или соболиными воротниками, индивидуальный пошив костюмов-троек из тяжелой английской шерсти, лакированные туфли, шляпы «Федора» марки «Стетсон», серебряные портсигары с монограммами.

3. Быт Великого Маскарада (Отель «Марберри»)

Бытовой контраст достигает пика, когда Энни переступает порог люкса в отеле «Марберри»:

Предметный мир аристократического приема:

Тяжелые фарфоровые сервизы с золотой каемкой, серебряные приборы с гербами, салфетки из крахмального льна, многоярусные подносы с канапе и фруктами.

Мягкие персидские ковры, глушащие шаги, тяжелые бархатные портьеры, хрустальные люстры с сотней рожков.

Процесс преображения (пока-ёкэ детали):

Ванна с розовой водой и солями, тяжелые шёлковые халаты, корсеты, затягиваемые костюмерами, гримерные пудреницы, щипцы для горячей завивки волос.

Тюбики с алой помадой, перламутровый лак для ногтей, кружевные перчатки из лайковой кожи, скрывающие натруженные, огрубевшие уличным морозом пальцы Энни.

Бытовая матрица новеллы (Сводная таблица)

Элемент быта

Улица (Яблочная Энни)

Подполье (Дьюк Даймонд)

Отель «Марберри» (Мадам Ла Гимп)

Еда и напитки

Черствый хлеб, кипяток, прелые яблоки

Канадский виски, стейки, сигары

Ужин, кофе, гостиничная посуда

Одежда

Потертая шаль, дырявое пальто, стоптанные башмаки

Костюм-тройка, двубортное пальто, шляпа «Федора»

Вечернее бархатное платье, боа, перчатки, веер

Бытовой комфорт

Печь, старая кровать, газеты в обуви

Кожаные кресла, паровое отопление, личный автомобиль

Персидские ковры, горячая ванна с слуги

Главный предмет

Деревянный ящик с яблоками

Серебряный портсигар, автомобиль

Письма, веер, хрустальный бокал

Часть 1. Яблоко для Дьюка

К вечеру Энни переставала чувствовать ручку корзины. Пальцы сгибались вокруг неё сами, и, когда надо было пересчитать мелочь, приходилось сначала поставить корзину на мостовую, а потом по одному разогнуть их другой рукой.

У театрального входа пахло мокрой шерстью. Люди спешили под навес; мужчина в светлых перчатках придержал спутницу за локоть, оберегая от лужи. Энни отступила, чтобы не задеть его пальто.

— Яблоки! Хорошие яблоки!

Человек в перчатках прошёл мимо. Его спутница оглянулась, но он уже открыл перед ней дверь.

Энни снова подняла корзину.

В этих кварталах она знала почти всех, кому было незачем покупать билет в театр. Знала, где сегодня подают суп, у какого подъезда прогонят сразу, а у какого позволят постоять до конца дождя. Знала музыканта Шульце, слепого Коротышку и людей, которые называли себя слепыми, когда к ним приближался полицейский. Иногда она направляла их к тому театру, где шёл удачный спектакль: весёлая публика охотнее доставала кошельки.

— К «Казино» иди, — сказала она Шульце. — Там нынче смеются.

— Значит, сегодня поедим, — ответил он и поднял воротник.

Из дверей клуба Миссури Мартин показался посыльный.

— Энни! Дьюк тебя ищет.

— А я его не прячу.

— Сказал, чтобы ты пришла.

Она поправила шляпу. Даже для встречи с Дьюком Даймондом следовало выглядеть прилично.

У ступеней нога подвернулась. Энни остановилась, пережидая боль, и перехватила корзину. Подхватить её попытался старый театральный служитель, вышедший покурить.

— Осторожнее, мадам Ла Гимп.

— Давно тебе зубы не пересчитывали, Пит?

Он усмехнулся, но придержал дверь.

Это имя ещё помнили кое-где за кулисами. Когда-то его произносили со сцены и печатали на афишах. После травмы оно стало звучать насмешливо, и Энни перестала откликаться на него. На улице её знали под другим именем. На улице она продавала газеты, цветы, наконец яблоки. Газеты устаревали, цветы вяли, а яблоки по крайней мере можно было съесть.

Пит помнил её другой. Иногда, стоя у служебного входа, он начинал рассказывать об этом молодым, но Энни всякий раз обрывала его. Особенно не любила, когда он говорил, как ей аплодировали. Она и сама помнила.

В клубе вокруг столика собрались мужчины. На двух кусочках сахара сидели мухи. Один из мужчин держал дыхание; другой, лысый грек, едва заметно улыбался. Дьюк смотрел на сахар с тем выражением, с каким другие люди смотрят на завещание богатого дядюшки.

Муха перелетела.

Грек протянул руку за деньгами.

— Ещё раз? — предложил он.

— Хватит, — сказал Дьюк.

Его помощник Хэппи покосился на Энни.

— Вот и причина. Не было яблока.

Дьюк вынул доллар и выбрал из корзины крупное красное яблоко. Место под яблоком осталось светлым, почти чистым: Энни весь день берегла его для этого покупателя.

— Сдачи не надо.

— Пусть тебе повезёт.

— В субботу тебя где носило? Ни одной скачки не выиграл.

— Прихворнула.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Опять пила?

— Очень мне надо.

— Доктор велел завязать.

— Доктор много чего велит. Сам бы попробовал пожить на мои деньги.

Хэппи достал часы.

— Если обсуждение почек закончено, нас ждут люди с настоящими деньгами.

Энни убрала доллар отдельно от мелочи. Эту монету она сегодня не потратит.

Уже в дверях она услышала, как Хэппи спросил:

— Ты всерьёз думаешь, что эта старуха приносит тебе удачу?

Ответа Энни не разобрала. Но Дьюк вышел на улицу с её яблоком в руке.

Часть 2. Последнее яблоко

После клуба торговля пошла хуже. Мелочь, которую Энни получила за день, оттягивала карман совсем чуть-чуть; она проверяла её пальцами, хотя и без того знала сумму. Доллар Дьюка лежал в другом кармане. До утра его следовало превратить в перевод для Луизы, а не в ужин.

Она вернулась к театру. Представление началось, и под навесом стоял только Пит. На улице пустовало, время от времени проезжало такси. Водители смотрели прямо перед собой: у каждого был свой план, сколько надо заработать, прежде чем возвращаться домой.

— Чего встала? — спросил Пит. — До антракта ещё долго.

— У тебя часы спешат.

— У меня часы стоят с четверга.

Он показал цепочку, исчезавшую в кармане жилета. Энни помнила, как на другом конце действительно были часы. Теперь Пит носил цепочку по привычке и на вопросы о времени отвечал в зависимости от настроения.

Она уселась на нижнюю ступень, поставив корзину между ног. Пит достал пакет с бутербродом, разломил пополам. Энни отказалась.

— С луком, — предупредил он. — Дама может пожалеть.

Она взяла половину.

Они ели молча. Изнутри доносилась музыка, приглушённая несколькими дверями. Оркестр играл чуть быстрее, чем следовало. Энни повернула голову, прислушалась и невольно отбила каблуком три коротких удара.

Пит заметил.

— Помнишь?

— Нога замёрзла.

— А я помню, как ты ругалась из-за такого темпа. Дирижёр тебя боялся больше, чем хозяина.

— Хозяин ему платил.

— Плохо платил. Тебе платил не лучше.

Она вытерла пальцы о бумагу. Пит не был из тех, перед кем приходилось изображать полное благополучие. Но рассказывать о Луизе всё равно не хотелось. Стоило назвать её имя, и человек начинал расспрашивать, почему не приедет, почему не заберёт мать к себе. На такие вопросы у Энни были готовые ответы, но произносить их вслух было тяжелее, чем писать.

В антракте из дверей высыпали курильщики. Энни поднялась. Один купил яблоко, попросил завернуть. Другой дал монету и отошёл, не дожидаясь покупки. Она окликнула его; он махнул рукой.

— Я торгую, — пробормотала она, возвращая яблоко в корзину.

Пит слышал, но ничего не сказал.

Когда зрители ушли обратно, он принёс ей старую театральную программку. Буквы на обложке расплылись от сырости.

— Нашёл за шкафом. Подумал, тебе пригодится.

Энни не взяла.

— Сожги в печке.

— Посмотри сначала.

Внутри была фотография труппы. Она стояла с краю, почти отвернувшись, и улыбалась человеку, не попавшему в кадр. Энни не могла вспомнить, кто это был. Мелкая неприятность вдруг задела её: лица зрителей давно исчезли, а человек, заставивший её рассмеяться, должен был остаться в памяти.

Пит ждал.

— Дай сюда, — сказала она.

Программка легко поместилась под яблоками. По дороге домой Энни купила хлеб, но не стала заходить в заведение у угла, где отпускали в долг и наливали без вопросов. У неё оставалось одно хорошее яблоко. Она взяла его в руку, подумала и убрала на завтра. Утром мог прийти кто-нибудь голоднее.

Часть 3. Под сценой

По вторникам Пит оставлял служебную дверь незапертой. Энни приходила, когда публика уже расходилась, и спускалась по узкой лестнице. Внизу пахло сыростью, краской и верёвками. От прежних декораций оставались куски стен, на которых были нарисованы окна в чужие счастливые дома.

Здесь стояло шесть стульев. Седьмой полагался преподавательнице, но Энни почти никогда не садилась на него: не хватало.

В этот вечер пришли Роза, двое газетчиков, официантка Нора и молодой человек по имени Том. Он хотел стать актёром, хотя пока его нанимали только двигать декорации. Младший газетчик сел у трубы, старший остался возле двери, готовый уйти, если занятия затянутся.

Энни поставила корзину под стол.

— Кто опоздал, тот начинает.

— Я не опоздал, — сказал Том. — Часы наверху спешат.

— Выйди и войди ещё раз. Ты пришёл просить работу. Я директор.

Он тяжело вздохнул и вышел.

Когда вернулся, все сразу увидели старание. Том расправил плечи, раздвинул ноги, заговорил слишком громко. Энни дала ему договорить.

— Какую работу ты просишь?

— Любую.

— Тогда я тебе дам таскать уголь. За этим пришёл?

Он замолчал.

— Ты хочешь, чтобы тебя взяли на сцену. Скажи это. Не показывай голос. Объясни, что умеешь.

Второй раз вышел хуже. Третий — проще. На четвёртый Том перестал изображать актёра и просто попросил прослушать его. Энни кивнула.

Роза разучивала короткую сцену с письмом. Письма у неё не было; она держала старую накладную. Энни спросила, что в конверте.

— Я же читаю.

— А до того как прочла? Ты ждала хороших новостей или плохих?

Девушка посмотрела на бумагу, словно впервые увидела. Занятие началось заново. Нора хотела научиться отвечать посетителям без дрожи в голосе. Хозяин ресторана сердился, когда она краснела и путала заказы. Энни поставила перед нею три пустые чашки, велела выслушать каждого и повторить заказ спокойно. Газетчики тут же придумали невозможные требования.

— По одному, — сказала Энни. — Здесь не базар.

— На работе базар, — возразила Нора.

— Тогда тебе особенно надо не торопиться.

Мальчики считали себя людьми занятыми, но уходили последними. Одному Энни помогала читать длинные слова из газеты, другого просила рассказывать о дне так, чтобы слушатель понял, где начинается история. Никто не платил. Иногда приносили хлеб, иногда кусочек мыла; Пит однажды достал целую пачку чистой бумаги.

Название студии придумала Роза. Написала на дощечке «Мадам Ла Гимп», поставила у лестницы. Энни рассердилась: подобные вывески годились для людей с помещением и разрешением. Роза не спорила, убрала дощечку, но имени не забыла.

Когда Энни вела урок, нога всё равно болела. Голос иногда садился; случалось, что она приходила раздражённой и говорила резче, чем следовало. Ученики не видели перед собой чудесно спасённую артистку. Они видели женщину, которая знала, как сделать лучше, и заставляла повторять, пока не выходило.

Пит принёс лампу: верхний свет пора было гасить.

Энни отпустила всех, но задержалась убрать стулья. Роза взяла их у неё из рук.

— Ты хотя бы здесь не работай за нас.

Энни хотела возразить, потом присела на последний стул. Несколько минут она смотрела, как молодые передвигают тяжёлые декорации, открывая проход к лестнице. Дощечку Роза спрятала за нарисованным окном. Энни видела это и на этот раз промолчала.

Часть 4. За океаном

Луиза перечитывала письмо матери возле окна. Бумага была плотной, непривычной на ощупь; знакомый герб вверху страницы давно стал для неё чем-то вроде семейного знака. Она никогда не видела гостиницу, название которой стояло под ним, но представляла её очень подробно.

У матери, наверное, были высокие окна и письменный стол, за которым удобно сидеть. В некоторые дни Луиза пыталась представить, что видит мать, пока сама читает: вот та откладывает перо, зовёт прислугу, интересуется, не пропустили ли почту.

Рядом лежало незаконченное письмо в Нью-Йорк. Самое важное Луиза никак не могла написать.

Карлос пришёл после полудня. Его отец остался внизу разговаривать со старшей из монахинь, ведавших её учением. Карлос стоял у двери, ожидая разрешения войти, хотя приходил сюда уже много раз.

— Я сказала маме, что ты бываешь у нас, — произнесла Луиза.

Он покраснел.

— Только это?

Она протянула письмо. Карлос прочёл строчки о себе с таким сосредоточенным видом, будто получал приказ о назначении. Потом спросил, действительно ли матери понравился бы такой зять.

— Она тебя ещё не знает.

— Значит, надо познакомиться.

Луиза рассмеялась. Она думала, он шутит.

Но вечером граф говорил о поездке в Америку. Речь шла об удобном пароходе, о знакомом, который уже был в Нью-Йорке, о нескольких делах, которые можно уладить заодно. Луиза слушала и не понимала, почему взрослые не называют главного: они едут к её матери.

— Вы ведь давно её не видели? — спросил граф.

— Давно.

Он посмотрел на девушку внимательнее. В голосе не было насмешки, но Луиза ощутила необходимость объяснить отсутствие матери. Рассказала о врачебном запрете на морское путешествие. О занятости мистера Мэнвилла. Об их желании дать ей воспитание здесь.

Все объяснения были знакомыми, прочитанными много раз. Впервые, произнося их подряд, она услышала, как неловко они звучат.

Граф не возражал. Он только сказал, что знакомство семей не следует откладывать до свадьбы.

После его ухода Карлос задержался у калитки.

— Ты рада?

— Очень.

Он взял её руку, и она сама испугалась, до чего сильно сжала его пальцы.

— Мама не знает, — прошептала Луиза. — Всё так неожиданно.

— Напишем сегодня.

— А если письмо не успеет?

Он обещал выяснить, какой почтой лучше отправить. Ему было приятно решать для неё практические вопросы; он сразу заговорил о расписаниях и адресе агента.

Луиза слушала его и кивала. Ей хотелось рассказать, что не только мать, но и она сама много лет представляла эту встречу. В её воображении не было ни графа, ни жениха, ни слуг; только дверь, которая открывается, и женщина, узнающая её сразу.

Ночью она всё-таки дописала письмо. Сначала сообщила, что приезжает, потом рассказала о планах графа, затем зачеркнула целую страницу. В новом варианте было слишком мало радости, словно она извинялась за поездку. Пришлось начать заново.

Уже под утро она приписала: «Я так счастлива, мама. Ты ведь тоже рада?»

Конверт Луиза заклеила быстро, пока не решила исправить ещё что-нибудь.

Часть 5. Правила Хэппи

Хэппи не любил, когда Дьюк играл против грека. С картами дело обстояло понятнее: можно было следить за руками, за сдачей, за лицами. У мухи лица не было, и это ставило Хэппи в затруднительное положение.

Он сел в машине рядом с Дьюком и развернул записную книжку. У него был разборчивый мелкий почерк, который никто из приятелей не умел повторить. Этим почерком он записывал суммы, фамилии и время встреч; если книжка попадала не в те руки, там не находили ничего особенно интересного.

— Двести за машину. Сорок за цветы. Тысяча пятьсот за насекомое.

— Довольно.

— Я только свожу расходы.

Дьюк повернул яблоко в ладони. Фрукт был холодный; большой палец проходил по гладкой кожуре и всякий раз задерживался у небольшого шрама.

Хэппи знал историю о первой удачной игре после покупки у Энни. Дьюк рассказывал её редко, чаще за него рассказывали другие, прибавляя подробности. В одной версии он выиграл состояние; в другой избежал пули; третья соединяла оба события, хотя происходили они, вероятно, в разные годы.

Правда, которую помнил Хэппи, была скромнее. Дьюк тогда уже несколько дней проигрывал. Купил яблоко, не успел съесть, сунул в карман и вернул долг. На следующий вечер, выйдя из дома, обнаружил там смятый плод и впервые за неделю рассмеялся. С тех пор стал покупать.

Хэппи не считал нужным напоминать об этом. У каждого человека должно быть немного хозяйственных привычек, не подлежащих обсуждению. Его собственная состояла в том, чтобы всегда садиться лицом к двери.