Академия ведьмовских проклятий. Первый курс. Гримуар: 200 проклятий для начинающей ведьмы

Ада конспектировала быстро, аккуратным убористым почерком, — но краем глаза она уже отметила, что Рен, вместо того чтобы записывать, слушает с прикрытыми глазами, будто пробуя слова на вкус.

После занятия, вместо того чтобы вернуться в свою комнату в общежитии, подруги отправились в архив Академии — предлог был безупречным: домашнее задание требовало найти пример реального судебного разбирательства по нарушенной клятве, чтобы подкрепить теорию практикой.

Архивариус, сухонький старик с вечно прищуренным левым глазом, выдал им нужную папку без особого интереса — ровно до того момента, как Ада, просматривая соседний стеллаж в поисках дополнительных материалов, случайно вытянула не ту тетрадь.

За соседним столом, почти скрытый стопками пожелтевших фолиантов, сидел молодой хранитель редких рукописей — магистр Оливер Локвуд, тихий, слегка рассеянный мужчина с чернильными пятнами на манжетах и неизменной фаянсовой кружкой, от которой поднимался сизый пар с резким, терпким запахом сушёного чабреца. Он преподавал историографию проклятий на старших курсах и в архиве бывал едва ли не чаще самого архивариуса — по слухам, из чистой любви к бумажной пыли.

— Ищете что-то конкретное, адептки? — мягко спросил он, не поднимая глаз от своей рукописи. — Я неплохо знаю эти стеллажи. Обращайтесь, если понадобится помощь — здесь легко заблудиться даже старшекурснице.

— Спасибо, профессор, — вежливо, но сдержанно ответила Ада, не отрываясь от найденной тетради. Что-то в его чрезмерной готовности помочь показалось ей смутно неуместным — но день был длинным, а находка слишком важной, чтобы отвлекаться на пустяки.

Это был протокол заседания попечительского совета Академии, датированный двенадцатью годами ранее.

Большая часть страниц была на месте. Не хватало одной — вырванной у самого корешка, настолько аккуратно, что след было почти невозможно заметить, если не знать, куда смотреть.

— Двенадцать лет, — тихо сказала Рен, заглядывая через плечо. — Это ведь примерно...

— Примерно тогда, — так же тихо закончила Ада.

Она пролистала оставшиеся страницы в поисках хоть какого-то упоминания причины. На полях, мелким убористым почерком, кто-то — явно не архивариус — оставил единственную пометку карандашом, полустёртую временем: «вопрос о смещении Верховной инициирован после инцидента с испытанием крови».

— Инцидент с испытанием крови, — повторила Ада одними губами.

Ни имени. Ни подробностей. Только сухая канцелярская формулировка, за которой явно скрывалось нечто, что кто-то очень хотел стереть из истории Академии. От самой страницы, помимо старой бумажной пыли, едва уловимо тянуло тем же терпким травяным ароматом, что и от кружки магистра Локвуда за соседним столом — впрочем, в архиве, где он проводил дни напролёт, в этом не было ничего удивительного.

— Может, спросим архивариуса? — предложила Рен.

Ада покачала головой.

— Если страницу вырвали настолько аккуратно, значит, кто-то предпочёл бы, чтобы никто не спрашивал. — Она аккуратно закрыла тетрадь и вернула её на полку, туда же, откуда взяла. — А архивариус — не тот человек, который скажет правду, даже если её знает.

Они вернули основную папку и вышли из архива в молчании, которое прервалось только у самой лестницы.

— Твоя формула на уроке, — вдруг сказала Рен. — Про спазм лёгких при лжи. Ты записывала её быстрее всех остальных.

— Потому что запомнила её ещё в детстве, — призналась Ада. — Гримуар открывал мне первый свиток, когда я болела корью в семь лет, — просто чтобы развлечь. Тогда я не понимала ни слова. А сейчас понимаю каждое.

Она помолчала, глядя на пролёт лестницы, уходящий вниз, к их комнате.

— Как думаешь, — спросила она тихо, — если бы кто-то однажды спросил бабушку про «инцидент с испытанием крови» — она бы ответила спазмом в лёгких? По-настоящему?

Рен не нашлась, что сказать. Гримуар в пространственном мешке Ады тихо, почти неслышно скрипнул кожаным переплётом — тем самым звуком, который они уже научились различать среди прочих звуков ночи.

На следующее утро староста факультета собрала первокурсниц у доски объявлений — коротко, без подробностей: защитный контур библиотечного крыла ночью на несколько минут дал сбой, и один из архивных стеллажей оказался приоткрыт, хотя ключ хранился только у архивариуса. «Ничего не пропало», — заверили студенток. Ада и Рен переглянулись, не сказав друг другу ни слова: стеллаж, о котором шла речь, стоял в двух шагах от того самого протокола с вырванной страницей.

Домашнее задание к следующему уроку

Запишите аудиопрактику произнесения Формулы №2 «Гнилое эхо». Добейтесь, чтобы шипящий звук в первой строке удерживался не менее полутора секунд без потери громкости голоса.

Задание тебе, читатель

Перед сном на этой неделе попробуй произнести вслух одну фразу с шипящим звуком, растянутым на полторы секунды. Послушай, как меняется вес слова, когда звук держится дольше обычного.

Осторожно: побочный эффект — окружающие могут решить, что вы наконец начали слушать себя, а не только спорить. Так и есть.

Глава 6. Декабрь. Урок седьмой. Свиток второй

Зима в Академии наступила резко, без предупреждения, — за одну ночь окна подземной аудитории (те немногие, что выходили на внутренний двор верхним светом) покрылись изморозью, а факелы вдоль стен начали потрескивать чуть громче обычного, будто и они мёрзли.

Пока студентки рассаживались, Рен, как обычно дежурившая по раздаче реквизита для практики, разносила латунные плошки с ритуальным песком по партам — и на дне одной из них заметила тёмный, почти чёрный налёт, не похожий на обычную сажу. Она украдкой растёрла щепотку между пальцами: мелкая, маслянистая, с едва уловимым металлическим запахом пыль, вовсе не похожая на нейтральный ритуальный песок, которым полагалось наполнять плошки по уставу Кафедры. Она молча пересыпала содержимое в чистый лоскут и спрятала в карман фартука, решив показать находку Аде вечером, а не поднимать шум прямо на уроке.

— Малая бытовая деструкция, — объявила профессор Вейл, начиная урок седьмой без единого слова о погоде за окном, — это ежедневный щит ведьмы. Записывайте дословно, потому что спрашивать я буду именно этой формулировкой: нас не нужно любить. Нужно бояться нарушать наши границы.

Она продиктовала подряд несколько формул Свитка II — на разлад в доме, на наведение страха при прямой встрече, на возврат оскорбления. Дойдя до седьмой, профессор сделала то, чего прежде почти не делала: подняла глаза от конспекта и медленно обвела аудиторию взглядом, словно проверяя, кто из студенток действительно способен произнести формулу так, как она того требует.

— «Каменный взгляд», — сказала она. — Произносится строго глаза в глаза, без единого мигания, на глубоком зажиме гортани. Кто хочет попробовать вслух?

Тишина. Никто не горел желанием смотреть профессору Вейл прямо в глаза и произносить фразу про хозяина и раба.

— Мисс Ренита, — произнесла профессор наконец, и в голосе её впервые за весь семестр послышалось что-то похожее на любопытство, а не просто дисциплинарную строгость. — Попробуйте вы.

Рен встала. Аудитория выжидающе притихла — привычка курса к её неожиданным ответам уже успела превратиться в своего рода развлечение, хотя и не такое злорадное, как в исполнении Корделии.

Она посмотрела профессору прямо в глаза, вспомнила текст — и произнесла его медленно, чётко выговаривая каждый согласный так, как учили на позапрошлом уроке.

Свет факелов у кафедры дрогнул. Не погас — именно дрогнул, будто кто-то невидимый на мгновение прикрыл ладонью пламя.

Профессор Вейл моргнула первой.

Аудитория ахнула — тихо, сдержанно, но все заметили. Профессор Кассандра Вейл, которая ни разу за весь семестр не отвела взгляда даже от самых дерзких вопросов, моргнула.

— Достаточно, — сказала она, и голос её на этот раз звучал ровно на полтона ниже обычного. — Фонетика верна. Зажим гортани — тоже. Садитесь.

Рен села, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ада под партой сжала её руку — крепче, чем когда-либо прежде.

Вечером, в комнате, гримуар вёл себя странно с самого начала. Обычно он оживал только в руках Ады — переплёт теплел, страницы сами находили нужный свиток. В этот раз, стоило Аде достать книгу из пространственного мешка, как гримуар вдруг качнулся у неё в руках — в сторону Рен, будто корешок сам разворачивался.

— Он снова это делает, — прошептала Рен, отступая на шаг.

— Не отступай, — тихо сказала Ада. — Раньше он вообще не реагировал на тебя. А теперь тянется. Значит, дело не во мне.

Гримуар раскрылся сам — не на первом или втором своде, привычных для их вечерних занятий, а на страницах глубже, темнее, где чернила были не бурыми, а почти чёрными, отливающими лёгкой синевой.

— Тёмный свод, — произнесла Ада, узнав переплёт по одному лишь оттенку страниц. — Он никогда не открывался мне сам. Бабушка говорила, что до третьего курса туда лучше не соваться вовсе.

Из книги донёсся звук — не голос, а что-то вроде долгого, довольного вздоха, будто гримуар наконец дождался того, чего ждал очень долго.

— «Каменный взгляд», — прошелестели страницы почти беззвучно, — хорошо ложится на голос, в котором есть личный контур. У большинства студенток — только заёмная сила Кафедры. У тебя, Ренита, — своя.

Рен замерла.

— У меня нет дара, — сказала она, но голос предательски дрогнул на последнем слове.

— У тебя есть тёмный контур, — тихо ответил гримуар, — и он спал куда крепче, чем контур твоей сестры.

Слово «сестры» повисло в комнате, как будто его произнесли не страницы гримуара, а сама Марвенна — откуда-то издалека, из глубины давнего секрета, который начинал, страница за страницей, разматываться быстрее, чем девушки были к этому готовы.

Утром у восточной ограды нашли мёртвого ворона — птицы Академии, обычно кружившие над башнями стаями, избегали в тот день этого угла двора, будто чуя что-то, недоступное людям. На перьях, если приглядеться, проступал едва заметный тёмный узор, слишком правильный для естественного пятна. Смотритель списал находку на раннюю зимнюю хворь и сжёг тело до полудня — но Рен, проходя мимо, успела заметить, что узор на пере напоминал тот самый неопознанный герб, который позже, через месяц, они увидят на плаще у ворот.

Вечером Рен наконец показала Аде находку из плошки — щепотку маслянистой чёрной пыли, завёрнутую в лоскут. Ада, вспомнив упоминание в одном из старых учебных пособий, побледнела: «чёрная пемза» — компонент, запрещённый Кафедрой ещё полвека назад за способность искажать даже самые простые формулы, делая их непредсказуемо сильнее задуманного. В тетрадь под половицей легла новая запись: «Кто-то подмешивает запрещённый реагент в реквизит для практики — случайно ли, что именно на уроках, которые ведёт профессор Вейл?»

Домашнее задание к следующему уроку

Отработайте Формулу №7 «Каменный взгляд» перед зеркалом: добейтесь произнесения без единого моргания на протяжении всей фразы, с сохранением ровного зажима гортани до последнего слова.

Задание тебе, читатель

В следующий раз, когда тебе нужно будет твёрдо сказать «нет», сделай это глядя собеседнику в глаза, не моргая до конца фразы. Замечай, что меняется — в тебе и в его реакции.

Внимание: устойчивый взгляд без моргания развивает уверенность и ничего больше. На собеседовании коллегам лучше не сообщать источник вдохновения.

Глава 7. Урок восьмой. Свиток третий

— Деньги, — произнесла профессор Вейл, открывая урок восьмой без единого слова приветствия, как она делала всегда, — это эквивалент жизненной энергии. Тот, кто крадёт ваши деньги обманом, крадёт кусок вашей жизни. Кафедра учит возвращать долги с процентами — в виде их здоровья.

Она продиктовала «Ржавое сито» — формулу на разорение лавки или дела, — и Ада поймала себя на том, что впервые за весь курс записывает не механически, а с каким-то отстранённым любопытством: деньги никогда не были предметом её собственных забот, семья давно решила этот вопрос за неё.

Рен записывала иначе — быстро, жёстко вдавливая перо в пергамент на словах «ни сна не найдёшь». Ада покосилась на подругу и вдруг вспомнила: до Академии Рен носила обноски старшей сестры, а единственный приличный плащ, в котором она приехала поступать, был куплен в долг у соседки-белошвейки.

— Формула номер семнадцать особенно любима практикующими ведьмами низших сословий, — заметила профессор Вейл, будто прочитав мысли половины аудитории. — Не потому, что она сильнее прочих. Потому что должники редко бывают у знатных семей — знатным семьям попросту не дают в долг.

Кто-то фыркнул на задних рядах. Корделия, впрочем, сидела необычно тихо весь урок — без единой издёвки, без единого комментария, только упорно смотрела в свой конспект, будто боялась поднять глаза.

После занятия, в коридоре, Ада случайно услышала обрывок разговора — Корделия яростным шёпотом выговаривала кому-то по карманному зеркалу связи, спрятанному в кармане мантии:

— ...сказала же, лавка отца больше не тянет два взноса за семестр разом... нет, мама, я не могу просто «потерпеть», здесь на этом строится вся моя репутация на курсе...

Ада отступила за угол коридора прежде, чем Корделия успела её заметить, и на негнущихся ногах вернулась к Рен, ожидавшей у лестницы.

— Лавка её отца прогорает, — тихо сказала она. — Тремор, который мы видели у фонтана в октябре. Порча вещей. Всё совпадает с маркерами формулы «Блокировки дорог».

Рен побледнела.

— Ты хочешь сказать, что твоя случайная фраза на лестнице действительно...

— Не знаю, — быстро перебила Ада, хотя по голосу было слышно, что знает — или, по крайней мере, подозревает. — Но если это так, то я не просто задела человека словами. Я, возможно, разорила целую семью — не собираясь этого делать и даже не зная формулы толком.

Вечером гримуар снова сам развернулся — на этот раз без единого прикосновения, едва Ада успела достать его из пространственного мешка. Страницы зашелестели, пролистывая себя от Свитка III назад, к самому первому развороту книги, туда, где были записаны не формулы, а правила.

— «Всякое слово ведьмы, — прочла Рен вслух, водя пальцем по строчке, — произнесённое с истинным намерением задеть, способно самостоятельно найти ближайшую подходящую формулу гримуара — даже если сама ведьма не подозревает о существовании такой формулы».

— Это было в самом начале, — тихо сказала Ада. — Я читала это правило в первый же вечер. И забыла, потому что не думала, что оно касается меня. Я же не знала формул толком.

— Гримуар знал, — сказал голос из книги, негромкий и почти сочувственный. — Он всегда знает быстрее вас самих.

Рен опустилась на край кровати, глядя на подругу так, будто видела её впервые.

— Ты не хотела этого, — сказала она наконец. — Но всё равно сделала.

— Как и ты, — тихо ответила Ада, — с формулой «Каменный взгляд». Только твой контур сработал в мою пользу. А мой — против совершенно постороннего человека, который просто оказался достаточно неприятным в неудачный момент.

Обе замолчали, слушая тихое, размеренное дыхание гримуара — звук, который стал для них таким же привычным, как скрип половиц в их комнате, но который теперь звучал совсем не так безобидно, как в начале осени.

В тот же вечер, вместо того чтобы сразу приступить к домашнему заданию, девушки завели отдельную тетрадь — без подписи, спрятанную под половицей у окна. Первой записью стал сбой контура в библиотечном крыле в ноябре. Второй — мёртвый ворон со странным узором на пере. Третьей Ада вписала собственное наблюдение: «Профессор Вейл дважды за последний месяц отменяла личный приём студенток без объяснений». Само по себе каждое из этих событий ничего не значило. Записанные рядом, друг под другом, они начинали складываться в рисунок, который ни одна из них пока не решалась назвать вслух.