Там, где ломается лед

Ольга Дашкова

Там, где ломается лед

Глава 1

Шампанское в бокале давно выдохлось.

Держу его в руках уже сорок минут – не пью, просто держу. Так удобнее. Когда в руках бокал, к тебе реже подходят с предложением выпить. А мне сегодня не хочется ни пить, ни разговаривать. Хочется, чтобы этот день поскорее закончился.

Свадьба.

Ненавижу свадьбы.

Гости кружатся по залу, как разноцветные бабочки вокруг пламени. Двести семнадцать человек – я лично проверял список. Партнеры, друзья Ани, какие-то дальние родственники, которых я не видел с похорон родителей и не горю желанием видеть сейчас.

Все они улыбаются, чокаются бокалами, говорят правильные слова о любви и вечности. Как будто любовь и вечность существуют.

Пятизвездочный отель. Мой отель, если быть точным, один из семнадцати. Зал украшен белыми пионами и свечами, как и хотела Аня. Живой оркестр играет что-то классическое с современными нотками – тоже по ее выбору. Я просто подписывал счета. Много счетов.

Мне плевать на деньги. Но мне не плевать на нее.

Анька кружится в центре зала в платье цвета слоновой кости, ее смех, громкий, заразительный, такой знакомый, разносится под сводчатыми потолками. Она счастлива. По-настоящему, до идиотизма счастлива. Я вижу это по тому, как она смотрит на своего… мужа.

Мужа.

Господи.

Артем Лисицын – двадцать восемь лет, стартапер, какое-то приложение для медитаций, которое непонятно как приносит деньги. Улыбка во все тридцать два, модная щетина, кроссовки под костюмом.

Кроссовки. На собственной свадьбе. Когда он пришел ко мне просить руки Ани – да, пришел, я был удивлен не меньше, я тридцать секунд просто смотрел на него. Молча. Это обычно работает лучше любых слов.

Он выдержал.

Не отвел взгляд. Руки немного дрожали, я заметил, но голос был твердым, когда он говорил, что любит ее. Что будет заботиться. Что сделает ее счастливой.

Я не поверил ни единому слову.

Но Анька плакала. Настоящими слезами, когда я сказал «да». Обняла меня так крепко, как в детстве, когда ей снились кошмары после аварии, забравшей родителей. Тогда ей было пятнадцать. Мне – тридцать два. И в один день я перестал быть просто старшим братом.

Я стал всем. Отцом. Матерью. Семьей. Единственным человеком, который стоял между ней и миром.

Десять лет я выполнял эту роль. Десять лет следил, чтобы она не плакала, не боялась, ни в чем не нуждалась. Оплачивал лучшую школу, потом университет в Европе, потом ее бесконечные курсы фотографии, живописи, керамики – она никак не могла определиться.

Теперь определилась. Вышла замуж за придурка в кроссовках.

Делаю глоток теплого шампанского. На вкус – как разочарование. Взгляд скользит по залу. Привычка, оценивать обстановку, даже когда не нужно. Особенно когда не нужно. Это помогает не думать.

Не думать о том, что ровно три года назад я стоял в похожем зале. Только тогда рядом была Лиза. В белом платье, с улыбкой, которая делала ее похожей на ребенка. Беременная – восемь недель, мы еще никому не сказали. Наш секрет. Наш маленький, хрупкий, невозможный секрет.

Хватит.

Я отрезаю мысль, как гангренозную конечность. Чисто. Быстро. Больно – но терпимо. За три года я научился этому. Отрезать. Отключать. Не чувствовать. Почти научился.

Взгляд цепляется за движение в углу зала. Блондинка.

Волосы – короткие, до подбородка, вьются волнами. Вся в черном: брюки, простой топ, кроссовки, ей можно. Камера в руках – профессиональная, серьезная. Она двигается между гостями, как тень. Не привлекает внимания. Вернее, старается не привлекать.

У нее не получается. Или это только я замечаю.

Она приседает, меняет угол, снимает, как невеста поправляет фату. Интимный момент. Я бы не увидел его, если бы она не выхватила. Потом смещается правее, ловит смех Аньки, запрокинутую голову, ладонь на груди, жест, который делала наша мать.

Она снимает не людей. Она снимает эмоции. Я непроизвольно выпрямляюсь.

Фотограф – это был выбор Ани. «Никита, она лучшая, ее все хотят, я еле уговорила!» Я не спорил. Мне было все равно. Фотографии – это просто бумага. Память – она и так никуда не денется. Въедается в кожу, в кости, живет внутри, не спрашивая разрешения.

Но сейчас я смотрю на эту женщину и думаю: она понимает что-то, чего не понимают остальные. Что именно – не знаю. И не хочу знать.

– Никита!

Анькин голос, звонкий, счастливый, врывается в мои мысли. Она летит ко мне через зал, придерживая подол платья. Щеки раскраснелись, глаза блестят. Слишком много шампанского. Или слишком много счастья. С ней никогда не поймешь.

– Почему ты стоишь тут один? Как сыч!

– Я не стою как сыч.

– Стоишь! Именно как сыч. Большой, мрачный, в углу, – она хватает меня за руку. У нее маленькая и теплая ладонь, как в детстве. – Пойдем танцевать.

– Нет.

– Никита!

– Аня.

– Ну пожалуйста! Один танец. Ты мой брат. Мой единственный брат. Все смотрят, и им интересно, почему ты такой…

– Какой?

– Суровый! – она морщит нос. Точно как мама. – Они думают, что ты не одобряешь.

– Я не одобряю.

– Никита!

Сестренка бьет меня по плечу. Легонько, но возмущенно. Я позволяю себе почти улыбку. Почти.

– Артем – прекрасный.

– Артем – идиот.

– Он мой идиот, – она сияет. – И он любит меня.

– Посмотрим.

– Ты невыносимый.

– Знаю.

Аня обнимает меня, порывисто, крепко, уткнувшись лицом в пиджак. Я чувствую, как дрожат ее плечи. Плачет? Нет. Смеется. Смеется и плачет одновременно, это у нее получается.

– Спасибо тебе, – шепчет она в ткань. – За все. За эти десять лет. За то, что ты был… что ты есть.

Молчу. Слова не моя сильная сторона. Никогда не умел говорить то, что нужно. Делать – да. Говорить – нет.

– Я хочу, чтобы ты тоже был счастлив, – продолжает она, поднимая голову. Тушь немного потекла. – Ты заслуживаешь этого.

– Аня.

– Я серьезно, – смотрит мне в глаза. Упрямо, настойчиво, у нее мой взгляд. – Лиза бы не хотела…

– Не надо,– два слова. Тихо. Резко. Она замолкает.

Знаю, что ей больно от моей реакции. Ей хочется поговорить, обсудить, помочь. Она психолог по образованию, хотя ни дня не работала по специальности. Ей кажется, что разговоры лечат.

Они не лечат.

– Прости, – говорит она наконец. – Я просто…

– Знаю.

– Это твой день, – перевожу тему. – Иди к своему мужу. Он растерянно оглядывается.

Аня оборачивается. Артем действительно стоит у столика с тортом и вертит головой, явно высматривая жену.

– Господи, он такой милый, – выдыхает Аня с улыбкой, предназначенной только ему.

Мне становится неловко. Так бывает, когда случайно подглядываешь за чем-то слишком личным.

– Иди.

– Один танец, – напоминает она, уже отступая. – Обещай.

– Посмотрим.

– Никита Максимович Волжин!

– Анна Максимовна Лисицына.

Она замирает. Моргает. А потом смеется, громко, запрокинув голову. Несколько гостей оборачиваются.

– Это так странно звучит!

– Привыкай.

– Лисицына! – она качает головой. – Мама бы сказала, что я стала говорить как персонаж из детской книжки.

Мама бы много чего сказала. Например, что дочь сошла с ума, выбрав парня с медитациями вместо нормальной работы. Но мамы нет. Есть только я.

Аня улетает к мужу. Я остаюсь. Снова один. Снова с бокалом. Снова наблюдаю.

Фотограф переместилась. Теперь она у окна, снимает то, как закатное солнце падает на столы. Золотой час, кажется, так это называется. Свет обрисовывает ее профиль: прямой нос, четкая линия челюсти, сосредоточенный взгляд.

Она ловит меня в кадр.

Я это чувствую, не вижу, чувствую, когда объектив поворачивается в мою сторону. На секунду. Может, меньше. Щелчок затвора тонет в музыке, но я все равно слышу.

Она опускает камеру. Смотрит на дисплей, что-то меняется в ее лице. Она видит то, что я прячу. Каким-то образом ее чертова камера поймала что-то, что я не показываю никому. Что-то, что я сам стараюсь не видеть.

Наши глаза встречаются.

Три секунды. Может, пять. Достаточно, чтобы понять: она не смутится и не отведет взгляд. Достаточно, чтобы понять: она не из тех, кто пугается мрачных мужчин с полупустыми бокалами.

Потом она отворачивается первой. Не потому, что испугалась, потому что работа. Я смотрю, как она исчезает в толпе гостей, и думаю: интересно, что она сделает с этим снимком.

Удалит? Сохранит? Продаст?

Мне стоит подойти. Спросить. Потребовать, если понадобится. Я не люблю, когда моя слабость попадает в чужие руки.

Но я не двигаюсь с места. В бокале плещется теплое шампанское. Гости танцуют. Аня смеется. А я стою и смотрю на дверь, за которой скрылась блондинка в черном, и впервые за три года думаю о женщине не потому, что она напоминает мне Лизу.

А потому что не напоминает.

Совсем.

Глава 2

Чужое счастье пахнет пионами и дорогим шампанским.

За десять лет я выучила этот запах наизусть. Он везде одинаковый. И на скромных свадьбах в загородных кафе, и на таких, где один только торт стоит как моя месячная аренда.

Цветы, алкоголь, духи невесты, пот танцующих гостей. И что-то еще, неуловимое, почти химическое. Наверное, надежда. Или ее имитация.

Опускаюсь на колено и меняю угол. Щелчок. Еще один.

Невеста поправляет фату. Ее пальцы слегка дрожат, от волнения или от количества выпитого, не разобрать. Жених смотрит на нее так, будто она центр вселенной. Красиво. Искренне.

Может быть, даже по-настоящему. Я больше не пытаюсь угадать.

Раньше пыталась. В первые годы работы я смотрела на пары и думала: эти продержатся, а эти нет. Вела мысленную статистику, проверяла через социальные сети год спустя. Результаты были… отрезвляющими. Те, кто светился от счастья, разводились через полтора года. Те, кто едва смотрел друг на друга, отмечали годовщину.

Счастье – плохой индикатор.

Любовь – еще хуже.

Теперь я просто снимаю. Ловлю моменты, выстраиваю композицию, слежу за светом. Профессионально. Отстраненно. Безопасно.

Так проще.

Анна Волжина – теперь уже Лисицына – заказала у меня услуги за восемь месяцев до свадьбы. Позвонила сама, говорила быстро, через слово смеялась. «Мне вас порекомендовали, вы снимали свадьбу Лики Пахомовой, я видела альбом, это было невероятно, я плакала, вы должны снять мою свадьбу, пожалуйста, скажите, что вы согласны!»

Я сказала «да».

Не из-за денег, хотя бюджет впечатлял. Из-за ее голоса. В нем было что-то настоящее, искреннее. Она не играла счастливую невесту. Она ею была.

Редкость.

Двигаюсь вдоль стены, стараясь слиться с тенью. Черные брюки, черный топ, никаких украшений. Правило номер один: фотограф должен быть незаметным. Гости не должны замечать камеру, тогда снимки получаются живыми.

Этому меня научил… Павел.

Не думать о нем. Не сейчас.

Поднимаю камеру, навожу резкость на столик с десертами. Капкейки выложены идеальной пирамидой, клубника блестит глянцевой глазурью. Красиво и бессмысленно, их почти никто не ест, но на фотографиях они выглядят волшебно.

Как и все здесь.

Зал, это отдельная истории, это произведение искусства. Высокие потолки, хрустальные люстры, окна в пол с видом на вечернюю Москву. Отель «Волжин Гранд», я загуглила, когда получила адрес.

Пять звезд, номера от восьмидесяти тысяч за ночь, ресторан с шеф-поваром, отмеченным звездой Мишлен. У владельца сеть из семнадцати отелей по всей стране.

Красивая жизнь для красивых людей. Я к ним не отношусь. Уже нет.

Свет меняется, солнце опускается ниже, золотя все вокруг. Золотой час. Мое любимое время. Подхожу к окну, чтобы увидеть, как лучи падают на бокалы, лица, платье невесты.

И тут замечаю его.

Мужчину у колонны. Темный костюм, дорогой, сшитый на заказ, это видно по посадке. Широкие плечи, темные волосы с проседью на висках. Он держит бокал, но не пьет. Просто держит.

Стоит один.

Это странно. На таких свадьбах никто не стоит в одиночестве. Все вьются вокруг, общаются, налаживают связи. А он, как остров посреди людского моря. Отдельный. Отстраненный.

Машинально, по привычке поднимаю камеру. Навожу. Снимаю. И только потом смотрю на экран. Твою мать.

Снимок получился… страшным. Не в смысле качества, качество идеальное. Композиция, свет, фокус, все на месте. Страшным – по сути. По тому, что я запечатлела. Он смотрит на танцующих молодоженов. Анну и ее мужа. И в глазах мужчины такая боль, что у меня перехватывает дыхание.

Не зависть. Не раздражение. Боль. Глубокая, застарелая, привычная. Боль человека, который давно живет с ней и уже не пытается от нее избавиться.

Я знаю этот взгляд. Я видела его в зеркале.

Пальцы сами находят кнопку удаления. Это слишком личное. Слишком… неправильно. Он не давал разрешения. Никто не дает разрешения показывать свои раны.

Но я не нажимаю.

Смотрю на экран. На его лицо. На морщинку между бровями, на жесткую линию подбородка, на губы, сжатые в линию. Что-то знакомое. Не могу понять, что именно.

Может, видела в журнале? Бизнес-издания любят таких, успешных, фотогеничных, с историями о том, как они «сделали себя сами». Может, он из этих?

Или…

Нет. Нет, не может быть. Увеличиваю снимок, вглядываюсь в черты лица. Пытаюсь понять, почему сердце вдруг забилось быстрее. Почему ладони стали влажными.

Он поднимает голову. Смотрит прямо на меня.

Несколько секунд мы так и стоим – я с камерой, он с бокалом. Два чужих человека посреди чужого праздника. Глаза темные, почти черные, они не отпускают. Не оценивают, не раздевают, не изучают.

Просверливают. Как будто он видит меня насквозь. Как будто знает что-то, чего не знаю я. Отворачиваюсь первая, не потому что страшно.

Потому что работа. Так я себе говорю.

Невеста снова смеется, запрокидывает голову, кладет ладонь на грудь. Жест, полный радости. Я снимаю. Щелчок. Еще. Еще.

Гости поднимают бокалы. Горько! Молодожены целуются: нежно, коротко, смущенно. Хороший знак. Те, кто устраивает шоу из поцелуя, обычно компенсируют отсутствие чего-то настоящего.

Снимаю торт. Танцы. Подружек невесты, которые явно выпили лишнего. Официанта, который смотрит на одну из подружек чуть дольше, чем положено. Все, кроме него.

Но я чувствую его взгляд. Все время – чувствую. Как солнечный луч на коже, как прикосновение, которого нет.

Это раздражает. Это отвлекает. Это…

Да что со мной такое?

Мне тридцать один год. За плечами – брак, развод, три года терапии. Я больше не ведусь на темные глаза и широкие плечи. Я больше не ищу рыцаря, который спасет меня от драконов.

Я сама себе рыцарь. И дракон тоже, если честно.

Свадьба с Павлом была такой же красивой. Такой же дорогой. Платье от итальянского дизайнера, кольцо с бриллиантом в два карата, гости в вечерних нарядах. Все идеально. Все как по учебнику, как в кино.

Никто не видел, что творилось за закрытыми дверями.

Никто не знал, что я улыбалась с трещиной в ребре. Что букет невесты я бросала рукой, на которой еще не сошли синяки – их замазали три слоя консилера. Что мой отец на фотографиях выглядел счастливым, потому что не знал.

Никто не знал.

Я хорошо притворялась. Нас таких – миллионы. Женщин с красивыми свадебными альбомами и историями, которые мы не рассказываем.

Я ушла. Через четыре года собрала вещи, пока он был в командировке, уехала в другой город, сменила номер. Отец помог, он тогда еще был жив. Единственный раз видела, как он плакал.

«Прости меня, дочка. Прости, что не увидел».

Я простила. Его – простила. Себя – до сих пор учусь.

Официант проходит мимо с подносом шампанского. Бокалы искрятся, пузырьки поднимаются вверх как маленькие надежды. Он замедляется, предлагает взглядом.

Качаю головой. Хватит. Мне хватило. Навсегда.

Шампанское, свадьбы, обещания «пока смерть не разлучит нас». Красивые мужчины с болью в глазах, которые ищут кого-то, чтобы эту боль унять.

Я не спасательный круг. И не жилетка для слез.

Я – фотограф. Я снимаю чужое счастье и ухожу домой. К своей однушке, к коту по имени Кадр, к сериалам и тишине.

Тишина – это хорошо. Тишина – это безопасно. Тишина не бьет.

Снова смех. Невеста обнимает высокого мужчину в темном костюме, того самого, с колонны. Тянется к нему, что-то говорит, бьет по плечу. Он почти улыбается.

Почти.

Брат, как я понимаю. Тот самый Никита, который оплатил этот праздник. Анна упоминала: «Мой брат помешан на контроле, но он самый лучший в мире, вот увидите».

Вижу. Вижу человека, который держит мир на своих плечах и делает вид, что это ничего не стоит. Вижу человека, который разучился быть счастливым. Вижу человека, на которого не стоит смотреть так долго.

Поднимаю камеру. Снимаю их вдвоем – брата и сестру. Ее смех, его напряженные плечи. Ее рука на его локте, его взгляд, чуть мягче, чуть теплее, чем раньше.

Хороший кадр. Настоящий. Он снова смотрит на меня. Через ее голову. Не отпускает. Ухожу в толпу. Прячусь за спинами гостей.

Делаю то, что умею лучше всего. Прятаться.

Глава 3

Свадьба умирает медленно.

Сначала уходят пожилые родственники. Чинно, с поцелуями и пожеланиями. Потом  семейные пары с детьми, которые давно спят на руках. Потом те, кому завтра на работу.

К полуночи остаются самые стойкие: подружки Ани, которые сбросили каблуки и танцуют босиком, Артем с друзьями у бара, какие-то люди, которых я не знаю и знать не хочу.

Я все еще здесь. Бокал давно пуст, поставил его на поднос проходящего мимо официанта час назад и с тех пор просто стою. Руки в карманах. Спина прижата к стене. Наблюдаю.

Жду. Сам не знаю, чего жду. Нет. Знаю.

Она собирает оборудование в дальнем углу зала. Методично, аккуратно: объектив в чехол, чехол в сумку, камера отдельно. Ее движения точны и экономны. Никакой суеты. Она делала это тысячу раз.

Я наблюдаю за ней последние три часа.

Это раздражает. Я не из тех, кто пялится на женщин. Не из тех, кто вообще замечает женщин, последние три года они для меня не существуют. Платья, улыбки, духи, намеки – все это проходит мимо, как фоновый шум.

А эта – не проходит. И я хочу знать почему.

Хочу знать, что она увидела в том снимке. Хочу знать, удалила или нет. Хочу знать, почему она не смутилась под моим взглядом, не отвела глаза, не заулыбалась, как делают все.

Хочу знать и… ненавижу себя за это.

Ноги несут через зал раньше, чем я успеваю принять решение. Тело действует само, голова не успевает возразить. Это непривычно. Я всегда контролирую себя. Всегда. Почти всегда. Блондинка поднимает голову, когда подхожу. Никакого удивления, словно ждала.

– Господин Волжин,– голос низкий, спокойный. Не теплый, не холодный. Нейтральный. Профессиональный.

– Вы знаете, кто я.

– Вы платите за этот праздник. Было бы странно не знать.

Резонно. Останавливаюсь в двух шагах от нее. Ближе, это уже вторжение в личное пространство. Дальше – придется повышать голос. Два шага – идеальная дистанция для разговора, который не должен состояться.

– Снимок. Тот, что вы сделали у колонны.

Она не переспрашивает «какой снимок». Не делает удивленное лицо. Просто смотрит на меня, прямо и спокойно. Глаза серые, с зелеными крапинками у зрачка. Я замечаю это и злюсь на себя за то, что замечаю.

– Я его удалила.

– Нет.

– Простите?– приподнимает бровь. Едва заметно, на миллиметр.

– Вы его не удалили.

– И откуда такая уверенность?

– Потому что я бы не стал его удалять.

Пауза. Она слегка наклоняет голову и разглядывает меня, как интересный экспонат. Мне это не нравится. Я не привык, что разглядывают меня.

– Любопытная логика. Вы всегда проецируете свои решения на других?

– Только когда уверен.

– А вы часто уверены?

– Всегда.

Девушка почти улыбается. Почти – уголок губ дергается, но не поднимается. Она контролирует свое лицо так же, как я контролирую свое. Интересно.

– Хорошо, – застегивает сумку, выпрямляется. – Допустим, я его не удалила. И что?

– Я хочу его увидеть.

– Зачем?

Хороший вопрос. Честный ответ: потому что на этом снимке – моя слабость, а я не люблю, когда мои слабости в чужих руках. Но я не даю честных ответов незнакомым людям.

– Это мое лицо. Имею право.

– Вы были на публичном мероприятии. С юридической точки зрения – не имеете.

– Я не про юридическую сторону.

– А про что?

Она не отступает. Не нервничает. Стоит передо мной, метр шестьдесят пять, может, меньше  и смотрит снизу вверх без тени страха. Как будто я не тот человек, от которого зависят контракты, карьеры, иногда – судьбы.

Как будто я просто человек. Это сбивает с толку.

– Вы всегда такая? – спрашиваю, прежде чем успеваю остановиться.

– Какая?

– Упрямая.

– Вы всегда такой?

– Какой?

– Привыкший получать то, что хотите.

Молчу. Она тоже молчит. Официант проходит мимо, бросает на нас взгляд, отворачивается. Музыка где-то вдалеке сменяется на медленную. Кто-то смеется. Звенит стекло.

Мир продолжает существовать. А я стою перед незнакомой женщиной и не знаю, что сказать дальше. Впервые за много лет – не знаю.

– Снимок, – говорит она вдруг. – Я покажу. Один раз. Здесь. Потом – удалю. При вас.

Она достает камеру из сумки. Щелкает кнопками. Экран загорается. Я смотрю. На снимке – я. Стою у колонны с бокалом в руке. Смотрю на танцующих Аню и Артема. Свет падает сбоку, выхватывая скулу, линию челюсти, морщинку между бровями.

И глаза. Боже, мои глаза. Я не знал, что выгляжу так. Не знал, что боль настолько заметна. Думал, что хорошо ее скрываю за костюмами, за совещаниями, за ледяной вежливостью. Думал, что никто не видит.

Она – увидела.

– Удалите, – говорю хриплым голосом.

– Уверены?

Нет.

– Да.

Долго смотрит на меня. Слишком долго. Потом нажимает кнопку. Экран мигает. «Изображение удалено».

– Готово.

Я должен кивнуть и уйти. Сказать «спасибо» или не сказать ничего. Развернуться, дойти до выхода, сесть в машину, уехать домой. Забыть этот разговор, забыть ее глаза, забыть, как она не отвела взгляд.

Вместо этого я говорю:

– Почему?

– Что – почему?

– Почему вы согласились удалить?

Она убирает камеру в сумку. Закидывает ремень на плечо. Смотрит на меня, и впервые за весь разговор я вижу что-то, кроме профессиональной нейтральности.

– Потому что у каждого есть что-то, что он не хочет показывать,– делает шаг в сторону, обходя меня. – Доброй ночи, господин Волжин.

– Никита.

Зачем я это сказал? Зачем? Она останавливается. Оборачивается.

– Простите?

– Меня зовут Никита.

Пауза. Она разглядывает мое лицо, как будто ищет подвох. Не находит.

– Дина, – отвечает наконец. – Дина Вернер. Но вы, наверное, и так знаете.

Знаю. Из договора. Но слышать это от нее – другое.

– Вы сказали, что удалили снимок.

– Удалила.

– Но вы помните, что на нем.

Она молчит.

– Вы что-то увидели, – продолжаю, сам не понимая, к чему веду. – Что-то, что заставило вас сохранить снимок. Что-то, что заставило вас удалить его при мне, вместо того чтобы отказать. Что вы увидели?

Господи, что я несу? Куда меня несет?

Дина долго смотрит на меня. Серые глаза с зелеными крапинками. В уголках усталость – день был долгим. И что-то еще. Что-то знакомое.

– Человека, который разучился быть счастливым, – тихо говорит она. – И который злится на себя за то, что до сих пор этого хочет.

Мир замирает.

Исчезают звуки – музыка, смех, звон бокалов. Остаемся только мы: я и она, между нами два шага, слова, которые она не должна была произносить.

Потому что она права. Господи, она права.

Я хочу. До сих пор хочу – жить, чувствовать, быть с кем-то. Я запретил себе это три года назад и с тех пор ненавижу себя за то, что запрет не работает.

Как она узнала? Как, черт возьми, она это увидела?

– Вы… – начинаю.

Но она уже уходит. Не оглядывается. Не ждет ответа. Просто идет к выходу, черные брюки, черный топ, тяжелая сумка на плече. Исчезает за дверью.

Я стою посреди зала и смотрю на закрывшуюся дверь. Сердце бешено колотится. Руки сжаты в кулаки. В голове снова и снова звучат ее слова.

«Человек, который разучился быть счастливым».

«И который злится на себя за то, что до сих пор этого хочет».

Мне нужно забыть этот разговор. Мне нужно забыть ее лицо. Мне нужно вернуться к своей жизни. Пустой, контролируемой, безопасной.