Звук четвёртого измерения: Эхо Тишины

– Они… нас видят? – прошептал Гриша.

– Они всех видят, – пожал плечами кот. – Вопрос в том, будет ли кто-то потом смотреть записи. А это – почти философия.

На первом этаже было пусто, только у входа в круглосуточную аптеку тускло горел свет. Где-то глухо гудели кондиционеры.

– Место, которое нам нужно, – сказал Моцарт, – прямо под этим залом. Там, где когда-то были корни.

– Подземный этаж? – догадался Гриша.

– Минус первый, – подтвердил кот. – Там парковка, склад, какие-то технические помещения. Нас интересует угол, который архитектору показался неудачным, а строители сделали как придётся.

– А я-то думал, мы пойдём в кинотеатр, – буркнул Гриша, но внутри всё таки холодком предвкушения.

Они спустились по эскалатору, который сейчас стоял, как застывшая река. Шаги гулко отдавались в пустоте. Наверху маячили вывески магазинов – разноцветные, весёлые, а сейчас – бессмысленные куски пластика.

– Стой, – внезапно сказал Моцарт.

Гриша замер.

– Слышишь? – тихо спросил кот.

Он прислушался. Где-то – далёкий гул вентиляции. Скрип металла. Тихий кап-кап – видимо, в каком-то углу протекала труба.

И… ещё. Очень тонкий звук. Как если бы кто-то провёл ногтем по стеклу, но не до конца – только на полпути. Неприятный, щекочущий нервы.

– Там, – сказал кот, поворачиваясь к боковому коридору. – Идём.

Коридор вёл к пожарному выходу и лестнице вниз. Стены были серыми, без украшений, с редкими плакатами «Выход в случае ЧС». Лампочки здесь светили реже, чем наверху. Воздух был холоднее.

– Мне это не нравится, – честно признался Гриша.

– Мне тоже, – отозвался Моцарт. – Зато это честно.

Они спустились на минус первый этаж. Парковка была почти пустой. Несколько машин стояло в дальнем углу – видимо, кому-то из сотрудников было лень перегонять домой. Под потолком лениво жужжали лампы, отбрасывая жёсткие тени.

Звук стал отчётливее. Он тянулся тонкой ниткой от дальнего угла, где, казалось, не было ничего, кроме стены и пары колонн.

– Там был ствол, – негромко сказал кот. – Там земля помнит корни.

– А теперь – бетон, – добавил Гриша.

– Бетон всё равно лежит на земле, – возразил Моцарт. – Земля не забыла.

Они подошли ближе. С виду – обычный угол парковки. Немного пыли, тёмное пятно от когда-то пролившейся машины жидкости, обрывок пластикового пакета.

– И что мы ищем? – прошептал Гриша.

– Сначала перестань искать глазами, – устало сказал кот. – Ты не в магазине. Закрой их. И – слушай.

Гриша послушался. Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Сначала слышал только своё собственное сердце – громко, будто оно решило в этот момент сыграть соло. Потом – дыхание. Шум вентиляции. Тик-тик какой-то далёкой капли.

И – тонкий звук. Опять.

Но сейчас он был чуть громче. И – ниже. Как будто кто-то щупал пространство и не мог найти нужную ноту.

– Опиши его, – попросил Моцарт.

– Он… неустойчивый, – прошептал Гриша. – Словно кто-то водит пальцем по струне, но не нажимает до конца. И… он одинокий. Как будто ищет, к чему прицепиться.

– Молодец, – сказал кот. – Теперь – представь, что у тебя в руке – не гитара, а… карандаш. И ты этим звуком можешь провести линию по воздуху.

– Это уже какая-то магия, – нервно хмыкнул Гриша.

– Музыка всегда была магией, – напомнил Моцарт. – Просто люди привыкли считать её фоном.

Гриша протянул руку вперёд – не открывая глаз, чтобы не отвлекаться. Пальцы дрожали. Он повёл ими туда, где звук казался чуть сильнее. Влево – звук слабее. Вправо – сильнее. Вверх – тише. Вниз – как будто что-то отозвалось из-под бетона.

– Здесь, – прошептал он. – Под ногами.

– Открой глаза, – сказал кот.

Гриша посмотрел. Под его кроссовкой – обычный серый бетон с еле заметной полосой другого оттенка, как будто когда-то здесь пролегала граница какого-то люка, но потом её залили до конца.

– Тут что-то есть, – уверенно сказал он.

– Была полость, – кивнул Моцарт. – Её засыпали. Но не слишком тщательно.

– И что теперь? – растерялся Гриша. – Я же не могу… отковыривать пол ночью. Это уже точно незаконно.

– И бессмысленно, – добавил кот. – Мы не за этим пришли. Наша задача – понять, кто будит этот звук. Он сам по себе не поднимется.

– Ты думаешь, кто-то уже был здесь? – тревожно спросил Гриша, оглядываясь.

В этот момент свет над ними мигнул.

Один раз. Второй. Третий.

Звук дрогнул, стал пронзительней. Как будто его кто-то дёрнул.

– Не шевелись, – резко сказал кот. – И не говори.

Гриша застыл, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В темноте один из дальних углов парковки стал казаться гуще, чем другие. Словно там собрался туман. Только тумана не было.

Что-то… двигалось. Не предмет. Не человек. Скорее – пятно более плотного воздуха. И звук – тот самый тонкий – исказился. В нём появилась чужая интонация. Нетерпеливая. Резкая.

«Кто здесь?..» – прозвучало не словами, а вибрацией. Не в ушах – в костях.

Гриша едва не вскрикнул. Но вспомнил: «Не говори».

– Что это? – прошептал он одними губами.

Моцарт, не отрывая взгляда от сгущённой темноты, также беззвучно произнёс:

– Помеха.

– Помеха… чему? – еле слышно спросил Гриша.

– Всему, – ответил кот. – Это то, что возникает, когда кто-то слишком часто вмешивается в музыку мира, не умея слушать. Сгусток шума. Ему всё равно, что искажать: песню, тишину или мысли.

Пятно дрогнуло. На секунду Грише показалось, что в его центре мелькнуло что-то вроде… глаза. Но не человеческого. И не животного. Просто точки внимания.

«Чужой… звук…» – прошелестело внутри. – «Кто… взял?..»

Фотография! – мелькнуло в голове у Гриши. Он резко представил, как рамка стоит на его столе пустая, а снимок – у него в рюкзаке.

Пятно ощутимо дёрнулось в его сторону.

– Не думай об этом, – неожиданно жёстко бросил Моцарт. – Вообще. Представь пустоту.

«Пустоту, – в панике подумал Гриша. – Пустота… пустой шкаф… пустая тарелка… пустой дневник…»

Последнее было совсем не тем, что нужно было сейчас представлять, но мозг упрямо подсовывал свои ассоциации.

Сгусток темноты дрогнул. Звук стал громче, почти режущим.

– Он чувствует, – сквозь зубы процедил кот. – Отступаем. Медленно.

– Но… – хотел возразить Гриша, но в этот момент с другой стороны парковки чётко хлопнула дверь.

– Эй! Кто там?! – раздался грубый мужской голос.

Охранник.

Свет над ними вспыхнул ярче, затем вдруг стал нормальным, и пятно… рассеялось. Не исчезло – скорее, распалось на тень, пыль и невидимую дрожь в воздухе.

Тонкий звук оборвался, словно его перекусили.

– Я видел тень, – пробормотал голос охранника, приближаясь. – Выходите, я всё равно вас…

– Беги, – резко прошипел Моцарт. – Справа – дверь. Там лестница наверх.

Они рванули почти одновременно. Сердце стучало в ушах так, что заглушало всё. Гриша успел краем глаза увидеть силуэт в форменной куртке, свет фонарика, полоснувший по полу.

– Стоять! – крикнул охранник.

Это было слово, которое Гриша сегодня не собирался слушаться.

Он выскочил в дверной проём, рванул вверх по лестнице. Моцарт – серой молнией рядом, почти не касаясь ступенек.

– Не споткнись, – успел ещё сухо заметить кот.

– Если споткнусь, ты пойдёшь один, – огрызнулся Гриша на бегу.

Наверху – ещё одна дверь. К счастью, не заперта. Они выскочили в узкий коридор, по которому днём, видимо, таскали коробки.

– Сюда, – показал кот, – налево. А дальше – через служебный выход и во двор.

За спиной слышались шаги, но, судя по звуку, охранник был далеко не олимпийским чемпионом по бегу на короткие дистанции.

Через пару минут, которые показались вечностью, они, наконец, оказались на улице, в переулке за зданием. Воздух снаружи показался почти тёплым по сравнению с подземным холодом.

Гриша остановился, согнулся, упершись руками в колени, и попытался отдышаться.

– Всё, – выдохнул он. – Я умер.

– Нет, – заметил Моцарт. – Ты просто конечен. Это разное.

– Там… – прерывисто произнёс Гриша, – там… это… что… было?

Кот сел рядом, прищурился, глядя на тёмную громаду торгового центра.

– Это был не кто-то, – медленно сказал он. – Это было «что». Сгусток помех. Они появляются там, где слишком долго мешают разные звуки и никто не следит за гармонией.

– Но он… спрашивал, – возразил Гриша. – «Кто взял?». Это что, помехи теперь ещё и разговаривают?

– Любой шум рано или поздно приобретает форму, – тихо ответил кот. – Особенно, если кто-то его подкармливает.

– Подкармливает… шум? – поразился Гриша. – Это как… кормить пыль?

– Пыль тоже можно кормить, если очень постараться, – мрачно усмехнулся Моцарт. – Кто-то подталкивает эти помехи. Направляет. В том числе – к тебе.

– Из-за фотографии? – догадался он.

– Из-за того, что ты её держишь, – кивнул кот. – И из-за того, что тот концерт когда-то действительно звучал в этом месте. Это – след. На него можно выйти. Как на запах.

– То есть… – Гриша попытался собрать всё в голове, – кто-то использовал наш… или ваш… старый концерт как маяк?

– Вопрос: кто, – серьёзно сказал Моцарт. – И зачем.

Они медленно двинулись в сторону дома, стараясь держаться теней.

– Думаешь, это Денис? – спросил Гриша, наконец снова начав дышать более-менее ровно.

– Не похоже, – покачал головой кот. – Он не любит работать через помехи. Ему ближе прямая власть над звуком. Это… чужая манера.

– Ты говорил, что есть те, кто хуже, – напомнил Гриша. – Это они?

– Возможно, – ответил кот. – Возможно… нет. Не спеши вешать ярлыки. Мы пока знаем только одно: кто-то хочет добраться до того, что хранится под этим местом. И кто-то считает, что ты – ключ.

– Прекрасно, – мрачно сказал Гриша. – Я всегда мечтал быть ключом. Главное – не потеряться в кармане.

Моцарт хмыкнул.

– Не переживай, – сказал он. – Потеряться тебе не дадут. Слишком много сил уже вложено в то, чтобы ты оказался там, где ты сейчас.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Гриша.

– Потом, – отрезал кот. – Сейчас твоя главная задача – вернуться домой так, чтобы никто не заметил, что ты отсутствовал, и хотя бы пару часов поспать.

– После всего этого? – недоверчиво фыркнул Гриша. – Да я…

Зевок прервал его на полуслове.

– Тело умнее тебя, – с удовлетворением констатировал Моцарт. – Оно знает, когда ему нужно спать. Иди.

Они поднялись по знакомым ступенькам. Дом встретил их всё той же ночной тишиной. Мамины двери были закрыты. Никаких звуков.

В своей комнате Гриша первым делом вытащил тетрадь и фотографию. При свете ночника она выглядела всё той же: лето, лавочка, девушка с гитарой, подпись.

Тонкого звука он сейчас не слышал. Но… внутри всё равно что-то звенело.

– Что, по-твоему, они подумают? – тихо спросил он, не очень понимая, кого имеет в виду: Юлию Сергеевну или Алевтину.

– Что ты сделал именно то, что должен был, – ответил кот. – И что игра началась раньше, чем они рассчитывали.

– А ты? – спросил Гриша.

Моцарт внимательно посмотрел на него.

– Я подумаю, как объяснить тебе, что доверять надо не только тем, кто кажется добрым, – сказал он. – Но и тем, кто честен в своей жёсткости. А теперь – спать.

– Мы… снова пойдём туда? – с замиранием сердца уточнил Гриша.

– Обязательно, – сказал кот. – Но уже не вдвоём.

Эта фраза зацепилась в сознании, как крючок, и так там и повисла.

– Не вдвоём… – пробормотал он, укладываясь в постель.

– И не втроём, – добавил Моцарт. – Спи.

Сон накрыл его быстро, как мокрое одеяло. Только в этот раз во сне не было ни Байкала, ни боёв. Была лишь бесконечная парковка, уходящая вдаль, и тонкий, упрямый звук, который не мог найти себе место.

ГЛАВА 6. Когда взрослые начинают врать

Утро выглядело до противного обычным.

Будильник заорал в семь, как будто никаких ночных вылазок в его вселенной не существовало. Мамины шаги по кухне. Запах овсяной каши, которую он стойко ненавидел, но ел, чтобы потом не слушать лекцию о пользе завтрака.

– Вставай, герой, – постучала мама в дверь. – Герои тоже ходят в школу.

«Если бы ты знала, в какую школу я хожу по ночам…» – подумал Гриша, но вслух сказал:

– Уже встаю.

Тело протестовало – мышцы ног слегка ныли после ночного спринта по лестницам. Голова была тяжёлой, мысли – вязкими.

Моцарта не было видно. Ни на подоконнике, ни под стулом, ни на гитарном чехле.

– Сбежал, – пробурчал Гриша. – Куда-нибудь, где разумных людей больше.

Он уткнулся в кран с холодной водой, надеясь привести себя в чувство. В зеркале на него смотрел мальчик с чуть покрасневшими глазами и странным, настороженным выражением лица.

– Вот скажи, – обратился он к своему отражению, – почему все великие битвы происходят не в выходные, а в будни?

Отражение не ответило, только демонстративно взъерошило волосы.

За столом мама внимательно на него посмотрела.

– Ты какой-то… помятый, – сказала она, наливая чай. – Поздно лёг?

– Уроки, – честно ответил он. Уроки жизни, конкретно.

– Сегодня после школы сразу домой, – напомнила мама. – Вечером к нам придёт тётя Света, будем обсуждать отпуск. Никаких долгих прогулок.

«Ну да, – подумал он, – по ночам гулять куда логичнее».

– У меня музыкалка, – напомнил он вслух.

– Точно, – кивнула мама. – Тогда после неё, ладно? И не задерживайтесь там. Я понимаю, вы там с Юлией Сергеевной в ваши музыкальные игры играете, но…

Она осеклась, вдруг нахмурилась.

– Слушай, а она… не выглядит уставшей? – осторожно спросила мама. – Я тут видела её недавно в магазине, она какая-то… бледная была.

– Уставшая, наверное, – уклончиво ответил Гриша. – У неё же тысячи учеников.

– Тысячи – это ты преувеличил, – хмыкнула мама. – Но да. Ты ей там сильно нервы не трепи.

Он мысленно представил, как рассказывает маме: «Да вы не волнуйтесь, мы просто спасаем мир от разрушения звука четвёртого измерения и иногда бегаем по ночным парковкам».

Приступ смеха и истерики в одном лице ему сейчас был не нужен.

В школе день тянулся как жвачка. На русском языке обсуждали метафоры, и Грише хотелось встать и сказать: «Люди, вы вообще понимаете, насколько сейчас всё метафорично?». Но он ограничился тем, что записал в тетрадь новый термин и пару строчек странных нот рядом.

Костик пару раз пытался выцепить его на разговор, но, увидев, что Гриша витает в облаках, только покрутил пальцем у виска и переключился на обсуждение новой компьютерной игры с соседями по парте.

На большой перемене он решился.

Вынул телефон, открыл чат с Дискавери. Последнее сообщение было его: «Спасибо». Отправленное полгода назад.

Он набрал: «Привет. Как ты?».