Здравствуй, папа

Собачка валялась на полу, лапка задралась к потолку, желтые глаза смотрели в никуда.

— Я... — начал Освальд. И замолчал..

Что за... — думал он, сжимая кулаки. — Что за...

Он нагнулся, поднял собачку. Отряхнул. Поставил на кровать.

Вышел в коридор. Оливер стоял в конце коридора, у лестницы, и смотрел на него. Спокойно. С интересом. Как будто ждал, что будет дальше.

— Ты, — сказал Освальд. Голос прозвучал глухо. — Ты что себе позволяешь?

— А что я сделал? — спросил Оливер. И в голосе не было ни капли раскаяния. Только искреннее любопытство.

— Ты ударил меня по рукам!

— Я игрушку убрал, — сказал Оливер. — Она на дороге лежала. Вы могли споткнуться.

Освальд открыл рот. Закрыл.

— Ты... ты...

— Я пойду посмотрю двор еще раз, — сказал Оливер. — Можно?

Не дожидаясь ответа, он развернулся и побежал вниз по лестнице. Топ-топ-топ — маленькие ноги по деревянным ступенькам.

Освальд остался стоять в коридоре.

Он смотрел на пустую лестницу, слушал, как внизу открывается дверь на задний двор, и чувствовал, как внутри все кипит.

Восемь лет, — думал он. — Восемь лет, он ещё темноты наверное боится, а уже такой... такой гадкий. Противный. Борзый.

Он спустился вниз и выглянул в окно.

Оливер стоял посреди двора, задрав голову к небу. Наверное, на самолет смотрел. Или на птицу. Или просто делал вид, что он тут главный, что весь этот дом, весь этот двор, все эти качели — его территория.

Маленький, — думал Освальд, глядя на него. — Совсем ребёнок. А туда же. Грубит. Огрызается. Руками машет.

Он отошел от окна. Прошел на кухню. Налил себе воды и выпил.

На столе лежал список, который он составлял, когда готовил комнату. «Кровать, стол, стул, ковер, шторы, наклейки на углы».

— Наклейки на углы, — сказал Освальд вслух. — Чтобы не ударился. А он меня по рукам бьет. Спасибо, конечно.

Он сел за стол и положил голову на руки.

За окном послышалось:

— Качели скрипят! — громкий и требовательный голос Оливера. — Вы говорили, что починили! А они скрипят!

Освальд закрыл глаза.

— Я сейчас, — сказал он. И не понял, кому — себе или этому маленькому гадкому созданию, которое уже успело за пять минут выбесить его больше, чем кто-либо за последние десять лет.

Он встал. Пошел во двор.

Оливер стоял у качелей, уперев руки в бока. Поза была такая, будто он сейчас начнет выписывать штраф.

— Скрипят, — повторил он, когда Освальд вышел.

— Я слышу.

— Вы говорили, что починили.

— Я говорил, что они крепкие, — сказал Освальд, подходя. — Я не говорил, что они не скрипят.

— А надо было починить, чтобы не скрипели, — сказал Оливер. — Я не могу качаться, если они скрипят.

— Ты же сказал, что не качаешься, — напомнил Освальд.

Оливер посмотрел на него. На секунду в глазах мелькнуло что-то вроде растерянности. Но только на секунду.

— Я передумал, — сказал он. — Почините.

И пошел к дому. Не спросил, не попросил. Просто сказал "почините" и ушел.

Освальд стоял у качелей, посмотрел вслед этому маленькому, наглому, невыносимому созданию.

Противный, — думал он. — Гадкий. Как же он меня бесит.

Он толкнул качели. Те скрипнули, качнулись.

— Почините, — передразнил он тонким голосом. — Скажите пожалуйста.

Качели скрипнули еще раз, будто соглашаясь.

Освальд посмотрел на окно на втором этаже, где за синими шторами, наверное, уже обустраивался этот маленький монстр, который приехал, чтобы сделать его жизнь невыносимой.

Ребенок — подумал Освальд. — Восьмилетний мальчик. А характер — как у танка.

Он вздохнул. Пошел в гараж за маслом для качелей.

В окне на втором этаже мелькнула маленькая фигурка. Оливер выглянул, посмотрел, как Освальд идет в гараж, и скрылся за шторой.

Освальд остановился. Посмотрел на окно. Потом на качели. Потом снова на окно.

— Ничего, — сказал он себе. — Ничего. Я тебя пересижу.

Он зашел в гараж, взял масло, вышел. Подошел к качелям, наклонился.

В окне снова мелькнула фигурка.

Освальд смазывал цепи, чувствуя на себе взгляд. Маленький, наглый, гадкий взгляд.

— Смотри, смотри, — пробормотал он. — Налюбоваться не можешь.

Качели перестали скрипеть.

Освальд выпрямился, отряхнул руки. Посмотрел на окно. Штора колыхнулась — кто-то быстро отодвинулся.

Он усмехнулся.

— То-то, — сказал Освальд.

И пошел в дом, думая о том, что этот день еще не закончился, а он уже устал больше, чем за весь прошлый месяц.

Восемь лет, — вертелось в голове. — Восемь лет. А ведет себя как... как...

Слова не находились. Потому что таких слов, наверное, еще не придумали.

Наверху, в комнате с синими шторами, его сын, которого он ждал восемь лет, для которого готовил комнату, покупал кровать, выбирал постельное белье, вешал шторы, — этот сын, наверное, уже разложил вещи, уже осмотрел все углы, уже составил план, как сделать жизнь своего отца максимально некомфортной.

Освальд посмотрел на потолок.

— Противный, — сказал он. — Гадкий. Маленький сорванец.

И пошел наверх, проверять, не надо ли этому маленькому созданию помочь с вещами.

Оливер закрыл дверь и начал внимательно все расссматривать.

Комната была... нормальная. Кровать, стол, шкаф. Ковер, шторы. На стене — его фотография. На полке — конструктор и краски. На кровати — дурацкий пес с желтыми глазами. Всё это он уже видел.

Оливер прошелся по комнате. Открыл шкаф. Пусто. Просто много вешалок. Закрыл. Подошел к столу. Открыл ящик. Пусто. Открыл другой. Тоже пусто.

Он взял краски. Акварель. Кисточки. Альбом. Нормальные, не дешевые. Он провел пальцем по обложке, потом отложил.

Подошел к окну. Раздвинул шторы. Двор. Качели. Стол. Забор. Ничего интересного.

Оливер сел за стол. Открыл альбом. Белый лист. Чистый.

Он взял кисточку, намочил, макнул в синюю краску. Замер. Потом провел по бумаге. Синяя полоса. Кривая.

Он смотрел на нее секунду. Потом бросил кисточку. Краска брызнула на стол, на альбом. Оливер посмотрел на синее пятно на пальце, потом на кривую полосу.

— Глупость, — сказал он.

Закрыл альбом и отодвинул краски.

Лег на кровать, поверх одеяла. Смотрел в потолок. Потом перевернулся на бок, лицом к стене. Собака с желтыми глазами сидела рядом на подушке. Оливер посмотрел на нее. Взял, отодвинул на край кровати.

— Не лезь, — сказал он.

Собака не ответила.

Освальд поднялся наверх около девяти. Он постоял в коридоре, глядя на закрытую дверь. Потом открыл.

— Входя, надо стучать, — сказал Оливер с кровати. Не оборачиваясь.

— Это мой дом, — сказал Освальд. — Я могу входить без стука.

— Тогда я могу не отвечать.

Освальд усмехнулся.

— Ну и не отвечай. Я просто хотел сказать, что ужин готов. Если хочешь есть — спускайся.

Он уже собирался выйти, когда заметил на столе альбом с разводами синей краски. И кисточку, которая упала на пол.

— Рисовал?

— Нет.

— А краски зачем открывал?

— Просто так.

Освальд подошел к столу, поднял кисточку, положил на место.

— Если рисуешь — мой кисточки. А то засохнет.

— Я не просил вас учить, — сказал Оливер. — И вообще, выходите. Я хочу спать.

Освальд посмотрел на сына. Тот лежал лицом к стене, свернувшись калачиком. Маленький, под одеялом почти не видно.

— Ладно, — сказал Освальд. — Спи.

Он вышел, прикрыл дверь.

Через час он снова поднялся. Просто проверить, все ли в порядке.

Дверь была закрыта. Он открыл.

— Я сплю, — сказал Оливер с кровати.

— Не похоже.

— А я сплю. Уйдите.

Освальд шагнул в комнату.

— Ты не ужинал, — сказал он. — Я оставил еду на кухне, если...

— Я не хочу есть.

— Ты с дороги ничего не ел. Это глупо.

— Я сказал, не хочу! — Оливер сел на кровати, злой, взъерошенный. — Что вам надо? Я сплю! Уходите!

— Слушай, маленький, — сказал он, подходя ближе. — Ты сейчас в моём доме. Я твой отец. И я хочу, чтобы ты поел. Это не обсуждается.

Оливер ничего не ответил. Просто смотрел исподлобья — как на пустое место.

— Ты слышал меня? — переспросил он. — Ужин стынет.

— Я не голоден.

— А я не спрашивал, голоден ты или нет. Ты ребёнок. Тебе нужно есть.

Оливер дёрнул плечом. Отвернулся. Всем своим видом показывал: мне всё равно, что ты говоришь.

— Ладно, — сказал он. — Не хочешь есть — не ешь. Но хотя бы спустись. Посиди со мной. Мы даже разговаривать не обязаны. Просто... будь рядом. Мы теперь живём вместе, понимаешь? Надо как-то... привыкать.

Оливер демонстративно отвернулся к стене. Лёг. Натянул одеяло до подбородка. Вжался в подушку — всем видом показывая: тебя нет. Ты шум, ты сквозняк, ты ничего.

— Хорошо, — сказал Освальд спокойно.

— Давай по-другому.

Он развернулся, вышел из комнаты и спустился в гараж. Там, среди картонных коробок, которые он так и не разобрал после переезда, лежал старый ящик с инструментами. Он взял отвёртку — длинную, с чёрной ручкой. Подумал секунду. Взял ещё и плоскогубцы и небольшую пилу. На всякий случай. Поднялся обратно.

Дверь в комнату Оливера была закрыта. Он толкнул — заперто.

— Оливер, — сказал он сквозь дверь. — Открой.

В ответ лишь тишина. Оливер заперся на щеколду. Освальд забыл снять её, хотя, он даже не планировал, думая, что найдёт с мальчиком общий язык. Но не нашёл.

— Оливер. Последний раз. Открой дверь.

— Уходите!

Освальд надавил плечом на дверь. Вышло сильнее, чем он рассчитывал. Щеколда хрустнула — короткий звук. Дверь распахнулась и ударилась о стену.

Оливер стоял посреди комнаты. Глаза огромные. Рот приоткрыт. Вся наглая уверенность слетела с лица за секунду. Он явно не ожидал, что ему выломают дверь.

— Закрыто! — крикнул Оливер.

— Нет, ну почему же, открыто. — бодро ответил Освальд. Он шагнул в комнату. Не глядя на сына, наклонился к дверному косяку. Щеколда висела на одном шурупе, жалобно позвякивая. Он взялся за неё пальцами.

— Что вы делаете?! — пропищал Оливер. — Не трогайте!

— Снимаю, — коротко сказал Освальд. — Раз ты не умеешь ею пользоваться по-человечески.

— Это моя комната!

— Это мой дом.

Оливер подбежал к двери и начал всеми силами заслонять её не давая снять щеколду.

Освальд даже не обращал внимания на эти жалкие попытки остановить неизбежное. Он дёрнул щеколду. Оставшийся шуруп заскрипел, но не поддался. Нужна была отвёртка. Он развернулся к инструментам на полу.

— Я сказал — не снимайте!

Освальд молча отодвинул его и продолжил. Приставил отвёртку к шурупу. Металл скрипнул.

Оливер схватил его за руку. Дёрнул. Восемь лет, а хватка уже неслабая — пальцы вцепились в запястье, попытались оттащить.

— Убери руки, — сказал Освальд, не оборачиваясь. — Ты всё равно слабее меня.

— Это моя щеколда! Вы сами её поставили! Вы не можете просто так её снять!

— Могу. Я поставил — я и сниму.

Шуруп провернулся на пол-оборота.

Оливер задёргал его руку сильнее. Освальд стряхнул его — как котёнка. Мальчик отлетел на шаг, ударился пяткой о ножку стола, взвизгнул.

Освальд дёрнулся было обернуться, проверить, не ушибся ли, — но сдержался. Нет. Сначала щеколда. Потом всё остальное.

— Вы псих! — заорал Оливер. — Вы ненормальный! Зачем вы вообще меня забрали?!

— Я твой отец и мне по праву передали тебя как родителю. — сказал Освальд, выкручивая шуруп. — Если бы я отказался ты бы сейчас орал не тут, а в детдоме!

Оливер снова бросился к нему. На этот раз не за руку — выше. Маленькие пальцы вцепились в волосы. Каштановые, по плечи, в которые Освальд, чего уж там, вкладывал уход и время. Оливер дёрнул. Сильно. Так, что голова мотнулась назад. Перед глазами вспыхнули искры.

— Ах ты ж!..

Освальд развернулся резко, перехватил его за запястье. Отвёртка упала на пол.

— Ты что творишь?! — рявкнул он.

— Не трогайте щеколду! — орал Оливер, вырываясь. — Не трогайте! Это моё! Вы всё забираете! Всё!

— Я ничего не забираю! Я хочу, чтобы ты не запирался!

— Я буду запираться! Буду! Вы мне не указ!

Освальд отпустил его. Поднял отвёртку. Снова приставил к шурупу. Щеколда держалась уже еле-еле, готовая вот-вот слететь.

— Не-е-ет!!!

Оливер закричал так, что уши заложило. А потом — последний, отчаянный рывок. Он вцепился в руку Освальда обеими руками, дёрнул, попытался укусить. Освальд отдёрнул кисть, но мальчик не отставал — перехватил пониже, у локтя, и вонзил зубы.

На этот раз не в предплечье. В мякоть, рядом с локтем.

— Да твою ж!.. Ты что, бешеный?!

Освальд вырвал руку и посмотрел на неё. Две красные точки и след от зубов .

— Ненавижу, — прошептал Оливер. — Ненавижу вас.

Освальд выдохнул. Посмотрел на щеколду — та висела на уже открученном шурупе, жалкая, погнутая. Он протянул руку и сорвал её. Шуруп вылетел и покатился по полу.

— Всё, — сказал он. — Щеколды больше нет. Можешь орать, кусаться, драться. Её больше нет.

Оливер смотрел на него. Глаза полные слёз.

— Зачем, — сказал он. — Зачем вы так...

Освальд опустил щеколду на комод. Рядом

— Ну ты и гад, — сказал он спокойно. — Маленький гад.

Оливер сжался. Освальд хотел что-то сказать, но взгляд упал на собачку. Коричневый лохматый пес с желтыми глазами сидел на краю кровати, брошенный, отодвинутый к стенке.

Освальд взял игрушку.

— Отдайте! — сказал Оливер.

— Зачем она тебе? — Освальд поднял собачку, отряхнул. — Ты же ее даже не взял. Бросил вон.

— Я не бросал!

— А что сделал? Отодвинул. Как ненужную.

Освальд посмотрел на игрушку, потом на сына.

— Знаешь что, — сказал он. — Она на тебя обиделась.

Оливер нахмурился.

— Игрушки не обижаются.

— Еще как обижаются, — сказал Освальд. — Особенно когда их бросают и не играют с ними. Она же для тебя, понимаешь? Я ее выбирал. Думал, понравится.

Он поднес собачку к лицу, сделал вид, что она смотрит на Оливера.

— Смотри, какая она. Мягкая. Добрая. А ты ее отодвинул, даже не посмотрел.

Оливер скрестил руки на груди.

— Вы как маленький, — сказал он. — Игрушки не живые.

— Для меня живые, — сказал Освальд. — Я в нее душу вложил, когда выбирал.

Он помахал собачкой, заставив ее лапку двигаться.

— Ну что, поиграем? — спросил он писклявым голосом, изображая собаку. — Давай дружить! Я хороший, я кусаться не буду!

Оливер смотрел на это представление с таким лицом, будто ему предложили съесть что-то очень противное.

— Вы идиот, — сказал он.

Освальд перестал махать игрушкой.

— Что?

— Идиот, — повторил Оливер. — Взрослый мужик, а с игрушками разговаривает. Думает, что я маленький, что меня можно купить собачкой и красками. Не нужны мне ваши игрушки. И вы мне не нужны.

Освальд опустил руку с собакой.

— Серьезно? — спросил он. — Совсем не нужен?

— Совсем, — сказал Оливер. — Я хочу к бабушке. А вы... вы никто. Просто человек, из-за которого я появился на свет. И все.

Он отвернулся к стене, показывая, что разговор окончен.

Освальд стоял посреди комнаты. Сжимал в руке собачку. Смотрел на спину сына — маленькую, напряженную, враждебную.

Восемь лет, — думал он. — Восемь лет, а уже такой... такой колючий. Как дикобраз. Слова сказать нельзя — сразу иголки в ход.

Он посмотрел на собачку. Та смотрела на него желтыми глазами, мягкая, беззащитная.

— Ну что, — сказал Освальд тихо, обращаясь к игрушке. — Не нужны мы ему.

Он поднес собачку к лицу, прижал к щеке. Мягкая. Теплая. Хорошая.

— Ничего, — сказал он. — Я с тобой поиграю.

Оливер дернулся на кровати, но не обернулся.

Освальд обнял собачку, прижал к груди. Посмотрел на сына.

— Знаешь что, Оливер, — сказал он. — Ты бездушный маленький вредный мальчик. Я тебе душу отдал, комнату готовил, игрушки выбирал, а ты... ты даже спасибо не сказал. Только огрызаешься и кусаешься.

Оливер молчал. Но плечи у него напряглись еще сильнее.

— Ты обидел эту собачку, — продолжил Освальд. — Она хотела с тобой дружить, а ты ее отодвинул. Как ненужную вещь. Как меня.

Он покачал собачку, укачивая, как маленького ребенка.

— Ничего, — сказал он мягко. — Я с тобой буду дружить. Правда. Мы с тобой найдем общий язык. А этому вредному мальчику... ну, может, он когда-нибудь поймет, что обижать тех, кто тебя любит — это глупо.

Оливер резко сел на кровати.

— Я не обижал! — сказал он. Голос снова дрогнул.

— А что ты сделал? — спросил Освальд. — Укусил? Обозвал? Игрушку бросил? Это не обида?

— Я не..