Гроза Карибского моря

— Порох пополам, — сказала я ему уже негромко. — Корабль без пороха испанцы возьмут без шума, и сказка про ведьму кончится завтра. Вам нужна сказка подлиннее.

— Пополам, — согласился он и прищурился. — Показывай.

Я показала. Сундук висел на верёвке под кормой, у самой воды, спущенный из окна каюты и прикрытый резным выступом. С палубы его было не разглядеть, с лодки тоже, если не знать, куда смотреть. Я увидела его, когда болталась на ветке и глядела себе под ноги перед прыжком. Тогда я не поняла, что это, а поняла минутой позже, на кормовой палубе, сложив верёвку, окно и упрямство человека с цепью.

Двое пиратов вышибли дверь каюты и вытянули сундук через окно, а вместе с ним выволокли на свет тощего человека в очках с верёвочкой вместо дужки. Он и спускал казну, пока наверху дрались, и всё это время просидел под столом. Замок сбили обухом топора. Внутри лежало серебро, кривые рубленые монеты без ободка, похожие на обломки, и было их столько, что палуба взвыла.

Одноухий взял тощего за шиворот и потащил к борту. Тот не упирался, только придерживал очки.

— Он входит в сделку, — бросила я им вслед. — Люди мои, все до одного.

Рыжий глянул на сундук, потом на меня и махнул рукой. Одноухий разжал пальцы с таким лицом, что я поняла: этого человека лучше больше не встречать, а если встретить, то с пистолетом, из которого я к тому времени научусь стрелять.

Грабили они быстро и умело. Бочонки с вином катили по сходням, порох переносили бережно, в кожаных вёдрах, оружие с убитых собирали в парусину. С человека в чёрном рыжий сам снял серебряную цепь и надел себе на шею, поверх чужих кружев. Я стояла у мачты, между пиратами и пленными, и следила, чтобы никто из первых не подходил ко вторым ближе, чем на длину сабли. Никто и не подходил. Ведьму обходили по дуге.

Перед уходом рыжий остановился рядом со мной. От него пахло потом и дымом, а смотрел он уже без злости, с любопытством.

— Если ты и вправду ведьма, Морган, то мы в расчёте, и я тебя в глаза не видел, — сказал он. — А если нет, то ты самая наглая баба от Тортуги до Картахены и до воскресенья не доживёшь.

— До воскресенья я успею выбрать, что мне больше нравится, — ответила я.

Он коснулся двумя пальцами шляпы и перелез через борт. Крючья сбросили, верёвки втянули, и низкий корабль отвалил от нашего бока, оставив на досках длинные свежие царапины. Ветра в бухте по-прежнему не было. Пираты выставили с обоих бортов длинные вёсла и пошли к проходу между мысами, и рыжая голова на корме ни разу не обернулась.

По моим внутренним часам от сабли у горла до этой минуты прошло минут двадцать. На стоянке у марины я потратила четыре часа на одного человека с револьвером, так что день в смысле производительности складывался неплохо.

За моей спиной поднимались с колен. Я обернулась и впервые увидела этих людей стоя: тридцать мужчин, обожжённых солнцем, босых, в рубахах, заскорузлых от соли. Они растирали ноги и смотрели на меня так, как смотрят на собаку неизвестной породы, которая пока никого не укусила.

Человек в чёрном одёрнул камзол и потёр шею там, где раньше лежала цепь. Вблизи стало видно, что ему за пятьдесят: борода клином, под глазами мешки.

— Взять эту женщину, — приказал он по-испански. — В железо её и в трюм, до Санто-Доминго.

Никто не двинулся. Матросы посмотрели на светловолосого великана, а тот посмотрел на меня и чуть пожал плечом, давая понять, что торопиться ему некуда. Дон в чёрном повторил приказ громче. Ответить ему я не успела, потому что у ближней пушки застонал человек.

Матрос лежал на боку, зажав ладонями бедро, и между пальцами у него толчками выбивалась кровь, яркая, как краска. Над ним стоял старик с грязной тряпкой в одной руке и бутылью в другой и бормотал молитву. Судя по всему, это был здешний лекарь. С артериальным кровотечением молитва справляется плохо, я видела статистику.

Я опустилась рядом на колени, выдернула из брюк ремень и затянула его на бедре выше раны. Из стойки у борта торчал ряд гладких деревянных штырей, один я вытащила, просунула под ремень и стала закручивать, пока толчки под пальцами не стихли. Матрос завыл. Курс тактической медицины нам читали раз в год, и каждый раз я думала, что уж переговорщику он точно не пригодится.

— Ты, — сказала я по-испански великану. — Держи вот так и не отпускай, пока не скажу.

Он подошёл, сел на корточки и взял штырь огромной рукой, аккуратно, как берут за шею гуся. Это был первый мой приказ на этом корабле, и выполнил его тот, на кого здесь оглядывались. Остальные это видели.

Старику я велела вскипятить воду и принести чистого полотна, какое найдётся. Он уставился на меня, потом на великана, получил от него кивок и засеменил прочь. Я обошла ещё четверых раненых. Двоим хватило тугих повязок, одному я вправила плечо, уперевшись коленом ему в подмышку, четвёртому помочь было нечем, и я посидела с ним, пока он не перестал дышать. Когда я встала, руки у меня были красные по локоть, а на палубе молчали.

Говорить с ними следовало сейчас. Я вытерла ладони о рубашку, которой уже нечего было терять, и ещё раз оглядела тех, кто стоял передо мной.

Возле дона держались шестеро или семеро. Тощий в очках, священник с деревянным крестом, плотный человек с кожаным футляром под мышкой и несколько матросов постарше, одетых почище прочих. Этим было куда возвращаться, и возвращение их не пугало. Остальные стояли отдельно, пёстрой кучей, и говорили между собой на трёх языках разом. Их на этот корабль привела нужда или чужая воля, и дону в чёрном они были должны ровно столько, сколько он им платил. Посередине, с моим штырём в кулаке, сидел великан.

— Меня зовут Кейт Морган, — проговорила я по-испански. — Я не знаю вашего моря и не умею водить корабли, и врать об этом не буду. Умею я другое, вы только что видели. Час назад вас резали по одному, а сейчас вы стоите на ногах.

Испанский мой их удивил, они переглядывались на каждом слове. Наверное, для них я говорила так же странно, как они для меня, только в обратную сторону.

— Вон там, на косе, лодка и бочки с водой, — продолжала я. — Сеньор капитан свободен. Каждый, кто хочет уйти с ним, свободен тоже, я никого не держу. Вернётесь в свой порт и расскажете, как потеряли казну. Подумайте заранее, с кого за неё спросят: с капитана, у которого родня и имя, или с матросов, которые бросили оружие.

— Это бунт! — крикнул дон. — За бунт вешают, и вас повесят всех, а её сожгут! Падре, скажите им, кто она такая!

Священник поднял крест, но рука у него тряслась, и сказать он ничего не сумел. Я повернулась к дону и заговорила тише, чем прежде, чтобы ему пришлось замолчать и слушать.

— Сеньор капитан, вы храбрый человек. Вы готовы были умереть за это серебро, и никто на этой палубе не скажет иного. Лодка ваша, вода ваша, шпагу вам вернут. Вы уйдёте отсюда с честью и со своими людьми.

Ему тоже нужен был выход, и я дала единственный, какой у меня был. Загнанный в угол гордец бросается драться, а у гордеца, которому при свидетелях назвали его храбрость, появляется причина уйти, не уронив лица. Он тяжело дышал, смотрел на меня с ненавистью и молчал.

— Либо вы остаётесь, — сказала я остальным. — Груз в трюме цел. Мы его продаём и делим на всех, кто остался на борту.

— Доля какая? — спросил великан.

По-испански он говорил с тяжёлым северным выговором, медленно, пережёвывая каждое слово. Вопрос был правильный и единственно важный.

— Сколько людей нужно, чтобы довести корабль до порта, где за груз платят и ни о чём не спрашивают? — спросила я.

— Двадцать, — ответил он, подумав. — Если мало спать.

— Значит, двадцать долей и одна моя. Делить будешь ты, ты знаешь, кто здесь чего стоит. Я прослежу, чтобы никого не обошли.

Он долго смотрел на меня светлыми, почти бесцветными глазами. Я понимала, что именно он взвешивает. На одной чаше лежали жалованье, которое дон задолжал ему за полгода, и допрос в порту, где спросят, почему боцман сдал корабль. На другой была непонятная женщина, которая за двадцать минут выторговала у пиратов тридцать жизней и не взяла из сундука ни монеты.

— Мартин, — сказал он наконец. — Боцман.

Потом он повернул голову к пёстрой куче матросов и произнёс всего два слова: «Я остаюсь». Больше ничего и не понадобилось. Люди задвигались, и палуба поделилась надвое быстрее, чем я успела бы пересчитать их по головам.

С доном ушли девять человек, считая священника, тощего казначея и хозяина кожаного футляра. Шпагу капитану вернули, как я обещала. Спускаясь в лодку, он ни на кого не глядел, и только священник с последней ступеньки перекрестил корабль широким крестом, то ли благословляя, то ли отгоняя. Лодка пошла вдоль мангров к выходу из бухты, и вёсла вспыхивали на солнце при каждом взмахе.

Оставшихся было двадцать один, считая раненого с моим ремнём на бедре. Мартин передал штырь старику-лекарю, поднялся во весь рост и начал отдавать распоряжения, не спрашивая у меня позволения. Мёртвых сносили к борту и накрывали парусиной, палубу окатывали водой из вёдер, кто-то уже лез по верёвочным лестницам наверх. Я в этом ничего не понимала и не мешала. Корабль у меня был ровно в том смысле, в каком у заложника есть захватчик: формально мы вместе, но управляет кто-то один, и это не я.

Руки я отмыла в ведре с морской водой и встала у борта. День шёл к вечеру. Свет сделался жёлтым и густым, мангры почернели, и над водой потянуло первой за весь день прохладой. С холмов слетелись попугаи и расселись на том самом дереве, с которого я свалилась. Отсюда, снизу, оно выглядело огромным, и ветка над кормой до сих пор покачивалась.

Мартин подошёл и встал рядом. Голова моя приходилась ему чуть выше локтя.

— Какой сегодня день, Мартин? — спросила я. — Я сбилась со счёта.

— Среда, сеньора. Третий день после святого Иакова.

— А год?

Он повернулся и оглядел меня заново: брюки, ботинки, часы на запястье. Вопрос ему не понравился, но ответил он честно и осторожно.

— Восемьдесят третий. Тысяча шестьсот.

Я взялась за перила обеими руками. Дерево было тёплое и шершавое, вполне настоящее. До города, где я родилась, оставалось больше двухсот лет, и на его месте сейчас стояли такие же мангры. Холлис, Рурк, мой бывший муж и оценщик Прайс ещё не появились на свет, как и их прадеды. Думать об этом всерьёз я себе запретила, потому что такие мысли хороши на берегу и при запертой двери, а у меня был корабль, двадцать один человек и ни одного плана.

— Парус! — закричали сверху тонким мальчишеским голосом. — За мысом парус, сеньор боцман!

Мартин приложил ладонь к глазам и долго глядел в проход между мысами, где море уже наливалось вечерней синевой. Я тоже увидела: высокая белая пирамида над рифом, слишком большая для рыжего и его вёсел.

— Фрегат, — сказал Мартин. — Испанец, из тех, что стерегут берег. Идёт сюда.

Лодка с доном как раз вышла из бухты и шла на вёслах ему навстречу.

Глава 3. Первый манёвр

Двадцать человек бросили работу и повернулись ко мне. Ведро с водой осталось стоять посреди