
Полная версия:
Если не будет иначе
— Мастер Селест, — произнесла она ровным голосом, который приберегала для процессов, где ставкой была чья-то жизнь. — Объясните последнюю фразу. «Именно то, чего я ждал». Что именно я сделала?
— Вы прочли договор до конца, — отозвался Ориан. — Вы нашли пункт девятый. Вы воспользовались правом скрепляющей стороны и уточнили цель связи. Всё, как и должно быть.
— Вы ждали, что я внесу дополнение?
— Я ждал, что вы им воспользуетесь, — мягко поправил Ориан. — Это не одно и то же.
Он не лгал. Сэлла знала это так же твёрдо, как знала собственное имя, и именно поэтому по спине у неё поползла холодная дрожь. Ориан Селест отвечал на вопрос, который она задала, но не на тот, который ей следовало задать. Она смотрела на его вежливое лицо и впервые отчётливо поняла, что только что вписала в договор строку, которая не просто спасает её, но и даёт ей власть, а власть в мире клятв это самая тяжёлая плата из всех.
Он хотел, чтобы эта власть оказалась именно у неё.
— Если у вас больше нет вопросов, — Ориан слегка склонил голову, — позвольте откланяться. На рассвете Стынь ждёт вас обоих. Я распорядился подготовить экипаж. Если не будет иначе.
И он ушёл, мягко, не оглядываясь, оставив после себя запах горячего металла и ощущение, будто в комнате стало тише.
Коридор за залом заверений был длинным, зеркальным и пустым. Сэлла прошла по нему десяток шагов и остановилась у окна, откуда был виден золотой город, застывший в вечном полдне. Кайран остановился рядом, на расстоянии вытянутой руки. Не ближе. Он явно старался не подходить слишком близко, и это почему-то раздражало её сильнее, чем если бы он подошёл.
— Он знал, — сказала она наконец. — Знал, что я воспользуюсь правом. Знал с самого начала.
— Да, — тихо подтвердил Кайран. — И я не понимаю зачем.
— Я тоже. Но я собираюсь выяснить.
Она провела ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Желудок тут же сообщил, что мысли подождут. Сэлла почувствовала, как в груди что-то тепло дрогнуло. Не её чувство, а его: сдерживаемое, осторожное веселье.
Она повернула голову.
Кайран смотрел в окно с выражением человека, который очень старательно изучает пейзаж. Узоры на его шее светились ровным мягким серебром, и в них, если приглядеться, пробегала тонкая рябь, как лёгкая дрожь от смеха, которому не дали выхода.
— Не смейтесь, — предупредила Сэлла.
— Я не смеюсь.
— Вы дрожите.
— Это узоры. Они плохо дрессируются.
— Дрессируйте усерднее, — сказала Сэлла. — Я не ела с утра, у меня только что отобрали свободу, а вы будете смеяться над моим пирогом.
Она не заметила, когда оно случилось, но Кайран вдруг тихо, коротко и очень непривычно для самого себя рассмеялся. Звук был низкий, чуть хрипловатый, как лёд, впервые треснувший под ногой. Узоры на его шее вспыхнули так ярко, что на мгновение осветили стекло окна.
И Сэлла, которая очень старательно не думала о том, как тёплая волна его смеха расходится у неё в груди, вдруг почувствовала, что уголки её собственных губ ползут вверх.
Она тут же нахмурилась и отвернулась, потому что мир клятв не прощал слабости.
— На рассвете Стынь, — сказала она сухо. — Значит, у нас есть одна ночь, чтобы разобраться, что именно нас связало. И найти хорошую харчевню. В этом порядке.
— Я знаю одну, — сказал Кайран. — Там, говорят, пекут пироги с мясом.
Сэлла не удостоила его ответом. Но шла она к выходу чуть быстрее, чем следовало.
Глава 2. Пирог с мясом
Харчевня называлась «Третья вспышка» и стояла ровно там, где Золотой Ярус заканчивался, а Кайма ещё не успела начаться. Здесь свет Полдня был уже не слепящим, а тёплым и медовым, и в нём всё выглядело немного нереальным: и вывеска со стёршейся краской, и гроздья сушёных трав под потолком, и мох-часовщик над стойкой, вспыхивающий неровно, как усталое сердце.
Сэлла выбрала столик в углу, спиной к стене. Привычка клятвоведов: сидеть так, чтобы видеть всех и не быть видимой с тыла. Кайран сел напротив, так же, и она с раздражением отметила, что он сделал это не подражая ей, а потому что думал так же.
Хозяйка, полная женщина с руками, пахнущими тестом и дымом, подошла к столу, оглядела обоих и безошибочно определила в них людей, которые не хотят быть замеченными.
— Что вам, добрые гости? — спросила она. — Если не будет иначе, у нас сегодня тушёная ящерка с корнем, суп из мха и...
— Пирог с мясом, — быстро сказала Сэлла. — Два. И что-нибудь тёплое.
— Для вашего спутника тоже тёплое? — хозяйка покосилась на Кайрана, на его чёрный воротник и бледное лицо. Стынники на Кайме встречались редко, и те, что встречались, обычно ели холодное.
Кайран открыл рот, но Сэлла опередила его:
— Для него тоже. Он согласен.
— Я согласен? — тихо уточнил он, когда хозяйка ушла.
— Вы ведь не откажетесь от тёплого пирога, — ответила Сэлла. — Я это уже чувствую.
— Вы чувствуете мой голод? — Его брови чуть приподнялись.
— Я чувствую, что вы тоже не ели с утра и считаете себя слишком достойным, чтобы об этом сказать.
Узоры на его шее дрогнули. Он промолчал, и это было лучшим подтверждением.
Пироги принесли горячими, с золотистой корочкой, от которой шёл густой пряный пар. Сэлла вонзила вилку в тесто с видом человека, который всю жизнь ждал этого мгновения, откусила кусок и прикрыла глаза.
И вдруг почувствовала, как что-то изменилось.
Не вкус: вкус был прекрасный, насыщенный, с перцем и дымком. Изменилось ощущение, будто на её собственное удовольствие наложили второе, чужое, и оно оказалось сильнее первого. Ошарашенное, жадное, почти детское. Она открыла глаза.
Кайран сидел с вилкой в руке и смотрел на пирог так, словно тот только что сказал ему что-то оскорбительное и невероятно приятное одновременно. Узоры на его шее и висках вспыхнули так ярко, что хозяйка у стойки обернулась.
— Это что, — сказал он очень тихо, — перец?
— Это пирог, — ответила Сэлла.
— Он горячий.
— Конечно, горячий. Он только что из печи.
— Я не... — Кайран замолчал и попробовал ещё один кусочек, осторожно, как будто боялся. Его лицо на мгновение утратило все привычные маски. — В Стыни мы такого не едим. Там еда должна быть холодной, чтобы не отвлекать от мысли. Мне никогда не разрешали... — Он оборвал себя.
Сэлла почувствовала, как под рёбрами что-то сжалось. Не её чувство, а его: смущённое, детское, очень скрытое, как у человека, который вдруг понял, чего он был лишён.
— Ешьте, — сказала она негромко. — Только медленно. Иначе узоры сожгут стол.
Он посмотрел на неё. Узоры на скулах светились ровно и тихо, и в уголке глаза у него блеснуло что-то, что он поспешно скрыл за кружкой.
Они ели молча. Но в этой тишине, как ни странно, было больше сказано, чем во всём разговоре в малом кабинете. Сэлла чувствовала его удовольствие, он чувствовал её, и от этого оба забыли о договоре, о Ориане и о том, что завтра на рассвете им предстоит отправиться в ледяной мир, где их никто не ждёт.
Потом дверь харчевни распахнулась.
Вошли трое, Золотые, в кожаных нагрудниках цвета обожжённой меди, с лицами людей, которых слишком долго держали на жаре и слишком мало учили манерам. Они огляделись, и один из них, самый широкий, остановил взгляд на Кайране.
— Эй, — протянул он. — Глядите-ка. Стынник.
В харчевне стало тихо. Хозяйка у стойки замерла с кружкой в руке.
— Говорят, у них кровь холодная, — продолжил широкий и подошёл ближе. — Интересно, а если подогреть?
Кайран не пошевелился. Он смотрел на свою кружку, и лицо его оставалось неподвижным, но Сэлла вдруг почувствовала.
Жар. Не её, а его. Тугой, медленный, как лава под тонкой коркой камня. Он поднимался от груди к горлу, и узоры на его шее светились теперь не серебром, а почти белым. Она ощутила, как напрягаются его пальцы вокруг кружки, как сводит челюсть, как где-то на самой глубине рождается желание *сделать больно*.
Это было страшно. И это было её, потому что связь не различала, где чьё.
Сэлла медленно положила вилку.
— Господа, — сказала она тем голосом, который использовала на заседаниях. — Если вы любезно позволите, я бы хотела напомнить кое-что о законе Каймы.
Широкий обернулся, ухмыляясь.
— Ты кто такая?
— Клятвовед, — ответила она. — Заверяющая второго ранга. Мастер Сэлла Орвин. И этот господин находится под защитой договора, который я заверила сегодня собственной печатью. — Она поднялась. — Любое слово, обращённое к нему с намерением оскорбить, считается нарушением права стороны, и последствия падут на тех, кто его произнёс. Не на меня. На вас.
Это была полуправда, с крошечной долей преувеличения, но Сэлла произнесла её так спокойно и так уверенно, что даже сама чуть не поверила.
Золотые переглянулись. Один из них, помоложе и поумнее, тихо сказал:
— Тарн, пойдём. Это не наше дело.
— Я только спросил...
— Пойдём.
Они вышли, нехотя, оглядываясь. Дверь закрылась, и в харчевне снова стало слышно, как тикает мох над стойкой.
Сэлла опустилась на скамью и только тогда заметила, что у неё дрожат колени. Жар Кайрана всё ещё жёг ей грудь, постепенно остывая, и вместе с ним уходило что-то другое, что она не сразу сумела назвать. Благодарность? Нет, пожалуй, не только.
Кайран смотрел на неё. Узоры на его шее медленно гасли, возвращаясь к привычному серебру, а в глазах стояло что-то такое, чего она раньше в нём не видела.
— Вы блефовали, — тихо сказал он.
— Немного.
— Вы встали между мной и тремя вооружёнными людьми. С вилкой.
— Вилка была в другой руке, — сухо уточнила Сэлла. — Но я признаю, момент был рискованный.
Он вдруг улыбнулся. Настоящей, живой улыбкой, от которой лицо его перестало быть холодным, а стало просто мужским, с лёгкими морщинками у глаз и неровной линией губ. И в этот миг Сэлла почувствовала у себя в груди новое чувство. Не его, а своё собственное, тихое и очень опасное.
Она тут же допила остывший чай и сделала вид, что ничего не произошло.
Когда они собрались уходить и Сэлла потянулась за плащом, под её тарелкой обнаружился крошечный свёрнутый листок. Она точно не клала его туда, и хозяйка, судя по растерянному лицу, не знала, откуда он взялся.
Сэлла развернула его так, чтобы Кайран не видел. Всего три строки, написанные узнаваемым, слегка наклонным почерком, который она не видела уже четыре года:
«Слова мои ничего не значат, девочка. Поэтому слушай не слова. Не подписывай до рассвета. Н.»
Рука у неё не дрогнула. Но внутри что-то холодно, как нить из льда, оборвалось.
Н.
— Что там? — тихо спросил Кайран, чувствуя её волнение.
Сэлла не стала спрашивать себя, чей это почерк. Этот наклон букв, эти короткие, обрубленные строки, привычка подписываться одной буквой она знала лучше, чем собственный. Четыре года назад над этим почерком она училась отличать «вправе» от «обязан», и тот же почерк писал на полях её первых работ: *«Слишком гладко. Где ты спрятала лазейку?»*
Нэйва.
Холод, оборвавшийся в груди, тут же сменился другим: тугим, острым, больным. Она не знала, злость это или тоска, и с досадой поняла, что не сможет скрыть ни то ни другое. Связь не оставляла ей выбора.
Кайран повернул голову. Узоры на его шее дрогнули и потемнели, как вода, в которую уронили камень.
— Что там? — повторил он тихо.
Сэлла сложила записку вчетверо и убрала в карман, к перьям и сургучу.
— Старая знакомая, — сказала она ровно. — Хочет встретиться.
Это была правда. Урезанная, как и все правды, которым она научилась в Золотом Ярусе, но правда. И Кайран, к её удивлению, не стал допытываться. Он долго смотрел на неё, и она ощутила, как к её собственной тревоге осторожно, почти робко примешивается что-то чужое: ровное, тёплое, ничего не требующее.
— Я чувствую, что вам больно, — произнёс он. — Я не спрашиваю, почему. Но если понадобится помощь, скажите.
Сэлла хотела ответить колкостью. Колкость у неё всегда лежала наготове, как запасное перо. Но слов не нашлось, и она только кивнула.
Задача была ясна: связаться с Нэйвой, и сделать это так, чтобы Кайран не заметил. Что в мире, где всё держится на клятвах, оказалось почти невозможным.
Нэйва была Пустой. Слова, которые она произносила, ничего не весили, и никакая клятвенная метка не могла её отыскать. Но Сэлла помнила, как она сама рассказывала об этом, ещё в те времена, когда рассказывала. «Пустые остаются в мире только там, где их спрашивают вслух, девочка. Задай вопрос, и в ответ получишь не слово, а след».
Раньше Сэлла считала это красивой метафорой. Теперь сообразила, что это инструкция.
— Я на минуту, — бросила она, поднимаясь. — Здесь есть задний двор?
Хозяйка кивнула в сторону кухни, и Сэлла пошла, стараясь шагать так, будто ей нужно ровно то, что она сказала. Связь потянула за её спиной тонкую нить чужого внимания. Кайран не следил за ней, он просто чувствовал, и от этого каждый её шаг казался слишком громким.
Задний двор оказался тесным, с бочками, пучками трав и ящиком для мусора. Сэлла достала из кармана записку, расправила и нашла на обороте узкую полоску чистой бумаги. Карандаш за ухом уже знал, что писать.
Она шептала слова вслух, пока писала, потому что Пустые отвечали только тому, что было произнесено:
— Нэйва. Я получила твой листок. Скажи где и когда, и я приду.
Больше ничего. Любое лишнее слово было бы опасно: Сэлла знала это лучше многих. Она сложила записку и сунула её под плоский камень у порога, где сквозь щель тянуло тёплым воздухом из кухни.
Ждать пришлось недолго. Не прошло и двух вдохов, как из-под камня выглянул клочок серой бумаги, будто его кто-то подложил с другой стороны. На нём был нарисован мост с тремя маленькими кружками мха под ним и стояла цифра семь.
Сэлла прочитала это одним взглядом. Мост Трёх Мхов, на краю Каймы, где свет и сумерки сходятся. Седьмая вспышка после полуночи, то есть после того, как закроется последняя харчевня.
Ночью. Одной.
А рядом с ней будет Кайран, который чувствует каждое её движение.
Она вернулась в зал, где Кайран уже допивал остывший чай и смотрел на дверь с видом человека, который собирался что-то сказать и передумал. Когда Сэлла села, узоры на его запястье едва заметно мигнули, будто спрашивая.
— Всё в порядке, — сказала она.
— Это неправда, — ответил Кайран тихо.
— Нет, — согласилась Сэлла. — Но будет.
Над стойкой мох-часовщик вспыхнул в очередной раз. До седьмой вспышки оставалось немного, а до решения гораздо меньше.
Ночь на Кайме не наступала, она подкрадывалась. Свет Полдня не гас, а становился всё тише и медовее, пока не превращался в густой янтарный сумрак, в котором тени вытягивались, а мох-часовщики светились ярче. Сэлла лежала на узкой постели в комнате над харчевней, смотрела в потолок и вела с собой очень серьёзную борьбу.
Связь делала невозможным то, что она умела лучше всего: притворяться. Любое волнение, любой скачок сердца уходили по тонкой ледяной нити туда, где в соседней комнате лежал Кайран. Поэтому Сэлла делала то, чему её когда-то научила Нэйва для особо долгих допросов: тихо, про себя, перечисляла пункты Кодекса Заверений. Пункт первый. Пункт второй. Пункт третий, подпункт «б». Скучно до зевоты, и именно поэтому действовало.
На седьмой вспышке она встала.
Она двигалась босиком, с сапогами в руке, и ни одна доска под ней не скрипнула. У двери замерла, прислушалась и почувствовала по ту сторону стены ровное, спокойное тепло: Кайран спал. Или делал вид, что спит. Узнать наверняка она не могла, а проверять было некогда.
Сэлла вышла в коридор, спустилась по лестнице мимо дремлющей хозяйки и растворилась в янтарном сумраке.
Кайран не спал.
Он лежал с открытыми глазами и чувствовал, как нить внутри натягивается и уходит прочь. Он ощущал её шаги, её сердце, тихую сосредоточенную тревогу, под которой пряталось что-то горькое и очень личное. Узоры на его запястьях тускло светились в темноте.
Он думал недолго. Не стоило ей идти одной, и ей не следовало этого скрывать. Но он не мог ни остановить её, ни потребовать объяснений, и потому поступил единственным способом, который не нарушал ни её воли, ни его собственных принципов.
Он оделся, обмотал шею тёмным шарфом, чтобы прикрыть мерцание узоров, и вышел следом. Не торопясь, на расстоянии, которое подсказывала сама связь. Он не знал дороги, но ему и не требовалась карта: достаточно было идти туда, где сильнее билось чужое сердце.
Мост Трёх Мхов оказался старым каменным пролётом через сухой ров, где когда-то текла вода. Под ним на влажных стенах цвели три огромных пятна светящегося мха: зелёное, голубое и бледно-золотое. Они мигали разными ритмами, и от этого мост казался дышащим.
На середине стояла женщина в сером плаще. Капюшон скрывал лицо, но Сэлла узнала бы её и по спине.
— Ты выросла, — сказала Нэйва. Голос у неё был низкий и усталый, такой же, каким Сэлла помнила его по долгим вечерам над чужими договорами. — Или мне так кажется.
Сэлла остановилась в трёх шагах. Ей хотелось броситься вперёд. Ей хотелось развернуться и уйти. Она не сделала ни того ни другого.
— Ты сказала «не подписывай до рассвета», — произнесла она ровно. — Я уже подписала.
— Я знаю.
— Тогда зачем записка?
Нэйва откинула капюшон. Лицо у неё осталось прежним, резким, с тонкими морщинами у губ, но в глазах стояла усталость, которой раньше там не было. Четыре года изгнания оставляют следы.
— Затем, что я не знала, успею ли, — сказала она. — Они торопились. Я надеялась, что у тебя найдётся ещё несколько часов.
— Кто «они»?
— Те, кто сложил этот договор. — Нэйва покачала головой. — Не смотри так. Я знаю, что мои слова ничего не весят. Ты не можешь проверить, правду я говорю или нет. Поэтому слушай не слова, а то, что стоит рядом с ними.
Сэлла сжала кулаки. Нэйва учила её этому: не верь голосу, верь паузам, верь тому, что человек не договаривает. А теперь использовала этот урок против неё.
— Ты предала меня, — вырвалось у Сэлы. — Ты нарушила клятву, ты исчезла, а теперь пишешь записки, как будто ничего не случилось.
— Я знаю.
— Ты хоть понимаешь...
— Понимаю. — В голосе Нэйвы вдруг прорвалась боль, настоящая, и Сэлла запнулась. — Понимаю лучше, чем ты думаешь. Но сейчас не время. Слушай.
Она шагнула ближе.
— Ориан Селест не лжёт. Ты это знаешь. Но он очень старается, чтобы ты задавала не те вопросы. — Нэйва понизила голос. — Не спрашивай, чего он хочет. Он ответит честно и ничего тебе не скажет. Спроси, чего он *боится*.
Сэлла замерла. Что-то в этой фразе было до жути верным.
— Это всё?
— Почти. — Нэйва протянула ей крошечный свёрток, перетянутый серой ниткой. — Возьми. Когда понадобится, поймёшь.
Сэлла осторожно взяла свёрток. Внутри что-то лёгкое, круглое, холодное на ощупь.
— Что это?
— Пустая монета. — Губы Нэйвы дрогнули в слабой усмешке. — Единственная вещь, которая принадлежит мне по-настоящему.
Кайран стоял в тени каменной опоры в сотне шагов от моста и старался не дышать.
Он не слышал слов. Но он чувствовал, и этого оказалось гораздо больше, чем он хотел. Он чувствовал её гнев, острый, как стекло. Её боль, старую и глубокую. Её страх, потому что где-то под гневом она боялась так сильно, что колени у неё подкашивались. И её тоску. Тоску по человеку, которого она считала семьёй.
Узоры на его шее вспыхнули так ярко, что просвечивали сквозь шарф. Он прижал ладонь к ледяному камню, пытаясь успокоиться, но спокойствия не получалось: чужие чувства заливали его, и он не знал, где кончается она и начинается он сам.
Что-то сжалось у него в груди, очень тихо и очень мучительно. Ему захотелось выйти из тени и встать рядом с ней, молча, ничего не говоря. Просто быть там.
Он остался на месте.
Когда разговор закончился, Нэйва отступила на шаг и, прежде чем накинуть капюшон, вдруг склонила голову набок.
— Твой спутник, — сказала она негромко, — очень громко чувствует.
Сэлла замерла.
— Что?
— Передай ему, — продолжила Нэйва, и в её голосе мелькнуло нечто похожее на теплоту, — что узоры у него светятся даже через шарф. Для следопыта это недостаток.
Она отвернулась и ушла в янтарную тьму, не оглянувшись. Мох под мостом мигнул три раза, и мост опустел.
Сэлла стояла посреди старого камня, сжимая в кулаке пустую монету. Нить внутри неё вдруг дрогнула, и сквозь собственную растерянность она ясно, отчётливо почувствовала чужое смущение, густое, как пар над горячим чаем.
Она медленно повернула голову к опоре в сотне шагов.
В тени кто-то очень тихо кашлянул.
Сэлла дошла до опоры за двадцать шагов и ни разу не оглянулась. Шаги у неё были твёрдые, подбородок поднят, и со стороны это выглядело как торжественное шествие судьи на вынесение приговора. Изнутри же было куда хуже: нить в груди вибрировала от чужого смущения, а вместе с ним поднималось что-то ещё, тугое и горячее, и Сэлла не сразу поняла, что это не её чувство.
Это был гнев. Его.
Кайран вышел из тени, когда она остановилась в трёх шагах. Шарф сполз ниже подбородка, и узоры на шее светились так ярко, что освещали скулы и край воротника. Спрятаться ему было нечем, и он, кажется, понимал это.
— Вы следили за мной, — произнесла Сэлла очень ровно и очень тихо, и по этой тишине любой, кто знал её дольше пяти минут, понял бы, что дело плохо.
— Я шёл следом, — поправил Кайран. — Это не одно и то же.
— Это ровно одно и то же. — Голос Сэлы стал чуть выше. — Вы вышли ночью, без предупреждения, пошли за мной по ощущению, которым владеете только благодаря договору, и подслушали...
— Я ничего не слышал.
— Вы почувствовали.
— Я не мог не почувствовать! — Его голос впервые сорвался из ровного в резкий. — Это не выбор, это связь!
Они замолчали и уставились друг на друга. Сэлла вдруг ясно ощутила, как её собственная злость накладывается на его, усиливает её и возвращается обратно, и от этого обоим стало жарче, чем от самого горячего пирога. Узоры на его висках вспыхнули белым. Она почувствовала, как у неё самой горят щёки, хотя щёки тут были ни при чём.
— Вы дали слово, — продолжила она, стараясь говорить тише и от этого только злее. — Вашу строку я прекрасно помню: *«Сторона первая не воспользуется настоящей связью во вред стороне второй»*. Вы воспользовались связью, чтобы выследить меня.
— Во вред? — Кайран шагнул вперёд, и впервые она увидела в нём то, о чём говорили слухи: холодную, тяжёлую ярость человека, привыкшего приказывать. — Я шёл, чтобы вас защитить. Ночью, одну, на пустой мост. К кому, как вы думаете, вы шли? Откуда мне знать, что вас там не ждала ловушка?
— Потому что я сама решаю, куда мне ходить!
— Потому что вы моя...
Он оборвал себя на полуслове, и в наступившей тишине Сэлла отчётливо услышала недосказанное слово.
— Ваша кто? — спросила она очень опасным голосом.
Кайран сжал челюсти. Он принц Стыни, наследник дома Дэр-Нокт, человек, с которым не разговаривали в таком тоне даже советники отца. Его не отчитывали, не одёргивали, не стояли перед ним, уперев руки в бока, с карандашом за ухом и полной готовностью объяснить ему его собственное место. И самое мучительное было то, что она не боялась. Он чувствовал это изнутри.
Он чувствовал и другое.
Под гневом, под колючим, нарочито ровным голосом, под всей этой клятвоведческой бронёй дрожало что-то мягкое и испуганное. Не злость на него, а страх за себя. Страх одинокого человека, который только что встретился с самым больным местом своей жизни и теперь не знал, куда это деть.

