Мой ненавистный коллега

Автобус пришёл, разумеется, не по расписанию. Я втиснулась внутрь, получила локтем в ребро, на автомате извинилась – рефлекс отличницы, и кое-как протолкнулась к окну на грязной площадке.

На стекле дрожал мой отражённый профиль: растрёпанный пучок, усталые глаза, дешёвые серьги, которые должны изображать деловой стиль. В сумке лежал пропуск в «Иванова и Бестужев». Маленький пластик. Большое враньё.

Хотя нет. Враньё – слишком грубо. Врут обычно в глаза и даже не краснеют. А у меня просто декоративная версия жизни. Я сегодня весь день делала вид, что понимаю должностные обязанности лучше тех, кто их писал. Что могу отличить письмо на согласование от письма, которое разрушит вам карьеру. Что «входящее» – не просто папка в почте, а чёртов портал в чужие проблемы.

И Максим.

С его костюмом, который сидел на нём так идеально, что сам по себе мог подписывать договоры. С часами, от которых у меня внутренний калькулятор начинал дымиться. С лицом человека, который даже кофе пьёт по уставу. Господин Скрепка. Всегда собран, холоден и нелюдим.

Он тоже делал вид.

Сегодня, когда выяснилось, что письмо конкурентам ушло с его компьютера, его маска на секунду съехала. Там, в мельчайшем провале между его привычной хмуростью и резким вдохом, мелькнул страх. Настоящий. Не корпоративный.

Я это заметила.

Конечно, я заметила. Я вообще замечаю слишком много. Взамен, увы, понимаю слишком мало.

Автобус трясся, заставляя смешно подпрыгивать пассажиров, а я думала, что мы с Максимом в одной лиге масок. Он прикрывается дорогими вещами и холодным тоном. Я прикрывалась двумя костюмами, тремя блузками и лицом, на котором большими буквами написано: «здравствуйте, я на всё согласна, только не увольняйте».

И ещё пельмени. Пачка в морозилке. Моя личная финансовая подушка безопасности.

Я жила на краю города, там, где из окна виден настоящий лес, а не небоскрёбы. Чёрный, плотный, с ветками, которые царапают небо. Осень держала эту линию: листья уже пожелтели, но ещё не сдавались, воздух был холоднее, чем хочется, но пока теплее, чем будет через месяц.

Чужая квартира встретила тишиной и лёгким запахом пыли, который появляется у всех, кто живёт один. Я сняла туфли, наступила босой ногой на холодный линолеум и сразу вспомнила: да, Алла, ты не в офисе. Тут можно не ходить по струнке.

Я аккуратно убрала пальто, ещё аккуратнее сняла рабочий костюм и повесила на специальную вешалку. Не потому, что я люблю порядок. Костюм – мой билет. Если его помять или испортить, второй билет я смогу себе позволить нескоро.

На кухне зашумела вода. Я высыпала пельмени в кастрюлю и уставилась на них так, будто они сейчас дадут мне карьерный совет. Пельмени молчали. Предатели.

Пока вода закипала, я разглядывала блузку. Не испачкала ли? Вроде живая, следов кофе не обнаружено. И вдруг зазвонил телефон.

Мама.

Я взяла трубку на втором гудке, чтобы она не успела придумать себе инсульт.

– Аллочка? Ты уже дома? Ты не простыла? У вас дожди, сырость, – мама говорила быстро, на одном дыхании, и я слышала, как у неё на фоне стучит что-то кухонное, привычное, домашнее.

– Доехала. Не простыла. С собой беру зонтик, не переживай, – сказала я и попыталась вложить в голос уверенность взрослой женщины. Вышло процентов на сорок.

– Ты голосом усталая. На работе всё нормально?

Вот тут я включила режим «пресс-служба Аллы»:

– Всё отлично. Я втягиваюсь. Наталья Иванова – потрясающая. Коллеги вообще чудесные. Я уже многое понимаю.

Я посмотрела на кастрюлю. Вода закипела и теперь угрожающе поднималась пеной. Примерно так же поднималась моя самооценка.

– А ешь ты там нормально? – мама не сдавалась.

– Да, мам. Конечно. Там рядом столько всего. Кафе. Рестораны. Магазин прямо у дома. Вообще никаких проблем.

Я выключила огонь на секунду, чтобы пена не убежала, и вдруг почувствовала, как мне хочется засмеяться. Надо же, в свои двадцать два, с красным дипломом на руках, я врала маме о еде.

– Я говорила, – продолжала мама, – иди в наш суд. Там спокойно. Люди знакомые. А ты в большой город умотала. Эти фирмы, эти ваши юристы в костюмах.

– Мам, – сказала я мягче, чем планировала. – В нашем суде я буду помощником помощника до конца жизни. А здесь я хотя бы рядом с настоящей работой.

Мама вздохнула. Этот вздох я знала с детства.

– Главное – береги себя. И не верь всем подряд.

– Конечно, – ответила я и почувствовала, как горло сжалось. Потому что её слова сегодня звучали особенно ценно.

Мы ещё немного поговорили про погоду, что у бабушки давление, про то, что мама нашла мои школьные грамоты и опять расплакалась, а потом я сказала, что у меня дела, и поспешила к кастрюле.

Дела.

Мои дела состояли из тарелки, вилки и пельменей, которые уже успели стать резиновыми. Я села на табурет, включила маленькую лампу над раковиной и жевала, слушая, как в комнате тикают часы. Тикают беспардонно громко. В офисе так никто не делает. Там время ползёт бесшумно, и никакие часы не отвлекают.

Я жевала и думала о работе. И о Максиме. Потому что, о чём ещё думать одинокой девушке в пустой квартире? О правилах составления исков? Не смешите.

Я вспоминала его руки. Длинные пальцы. Они бегали по клавиатуре уверенно, быстро, и весь он в этот момент выглядел человеком, который умеет держать под контролем не только документы, но и весь мир. Вспоминала его вечную хмурость – не грусть, не злость, а именно хмурость профессионала, которому жизнь задолжала тишину и порядок. И я вспоминала тот его взгляд, когда ткнула пальцем в лишнее письмо, в строчку, что выбивалась из списка, маленькую деталь, из которой может вырасти большой пожар.

Мне почему-то стало страшно вместе с тем Максимом, настоящим.

Потому что я только устроилась. Ещё даже не научилась нормально отвечать по внутреннему телефону и до сих пор путаю кабинеты. Я каждое утро проверяю, застёгнута ли молния на юбке, и каждый вечер боюсь, вдруг сделала что-то не то, только не помню, что именно.

Мне вдруг пришло в голову: я тоже обманываю. Не людей даже, саму реальность. Я ношу костюм и делаю вид, что вся такая крутая, взрослая, собранная, перспективная. А на самом деле я девочка, у которой семья наскребла на поезд, два месяца аренды и красивые строгие костюмы, чтобы я могла приехать в большой город и не выглядеть слишком провинциально. И я приехала. И правда верила, что чего-то добьюсь.

Я легла на диван, потому что нормальной кровати в квартире не оказалось, уставилась в потолок и снова подумала о Максиме.

О том, что он вредный. Злой. Строгий. И чертовски красивый. Да, Алла, спасибо, что ты умеешь оценить ситуацию по внешним данным, отличный навык для юриста.

О том, что если он прямо сейчас постучит в мою дверь, я открою.

И не прогоню.

Ведь у меня есть два костюма, три блузки, пачка пельменей и странное чувство, что чужая маска сегодня на секунду треснула и я увидела там не врага, а человека, которому тоже бывает не по себе.

4 глава

Максим

Лишнее письмо, отправленное с моей почты, как-то быстро забылось. Иванова была рада, что заставила выполнять бестолковую работу, на том и успокоилась. Бестужев, кажется, вообще забыл о проблеме.

Распечатки реестров так и остались лежать у меня в ящике.

Я точно знал, что не отправлял никакие письма. Осталось выяснить, кто же это сделал. Но не сейчас, чуть позже. Пока были дела поважнее – на горизонте маячил большой контракт.

А ещё две недели назад мы начали войну с новенькой. Тихую. Офисную. В рамках корпоративной этики. То есть без крови, но с причинением морального ущерба.

Первые выстрелы сделал я.

Её кружка. Дешёвая керамика с надписью «Улыбаюсь с самого утра». Внутри засохший кофе и следы помады. Она оставляла её на столе, рядом с клавиатурой, среди договоров. Ей было абсолютно наплевать на регламент.

Я взял кружку. Не демонстративно. Спокойно. Унёс на кухню и поставил в раковину.

Через двадцать минут Алла уже обошла половину офиса. Заглянула в переговорную. В туалет. Под мою папку с входящей корреспонденцией. Даже в шкаф с канцтоварами, где совершенно точно не место личной посуде.

– Максим, вы не видели мою кружку? – спросила она, почёсывая затылок посреди приёмной.

– Видел. Она была грязная, – ответил я. Голос нейтральный, но в душе удовлетворение мелкого уровня.

– А. То есть вы решили, что имеете право?

– Я решил, что в офисе есть кухня.

Алла молча развернулась и ушла. Плечи вздёрнуты. Шаги короткие. Каблуки стучали по ковролину тупо, без музыки.

Через два дня она нанесла ответный удар.

У меня на столе всё жило по линейке: слева папки, справа канцелярия, по центру клавиатура. Даже скрепки лежали группами, не смешивая размеры. Это не педантичность. Это мой способ не орать на людей.

Я пришёл утром, а на столе был хаос.

Степлер вдруг оказался посреди стола. Все ручки без колпачков, даже моя любимая, серебристая. Мышь забилась за монитор, печально отсвечивая зелёной кнопкой. Папки переставлены местами. На клавиатуре ярко-розовый стикер: «Расслабься».

Я не расслабился.

Я медленно сел. Посмотрел на это. Почувствовал, как в висках включился небольшой внутренний перфоратор.

Алла прошла мимо. Не остановилась и не обернулась. Только уголок губ дёрнулся. На секунду.

Я запомнил. Я умею запоминать. Это моя работа.

С того дня мы обменивались мелкими пакостями. Молча. Аккуратно. Без свидетелей.

Я терпеливо убирал её грязные чашки. Она клеила на мой монитор яркие наклейки с дурацкими надписями. Я скидывал в её ящик хаос из разноцветных стикеров и скрепок, чтобы не доводили до мигрени буйством красок. Она с улыбкой протягивала шоколадные конфеты, которые я ненавидел. И только Пётр, расправив колючки, молча наблюдал за нашей войной. Петра я не трогал. Хоть и кактус, но всё же живой.

Мне казалось, я ненавидел её, но проблема была в другом. Я слишком много думал об Алле.

О том, как она держала телефон, прижимая его к уху плечом, пока печатала. Как она смотрела, когда спорила, нахмурив выразительные брови. У меня от таких взглядов всегда горело желание доказать, что я прав. И почему-то ещё кое-что, менее приличное.

Нельзя.

В офисе нельзя почти ничего. Особенно много думать о коллегах.

Сегодня утром я шёл к своему столу и повторял план: через десять минут встреча. Важная. Серьёзная. Большой клиент на подходе. Пока не подписали договор, все ходили по коридорам тише обычного. Иванова сама готовилась. Бестужев тоже делал видимость работы.

Это был шанс. Реальный. Если я отработаю идеально, Андрей увидит и, в моём идеальном мире, повысит.

Я поправил манжету. Проверил узел галстука. Костюм сидел безупречно. Тёмно-серый. Накрахмаленная белая рубашка. Я был готов.

Алла появилась на горизонте, когда я уже шёл в переговорную. В руке бумажный стакан, потому что опять потеряла кружку. Крышка надета криво. Пар лениво скользил из лишних отверстий.

– Доброе утро, – сказал я. Вежливо и по инструкции.

– И вам, – ответила она с широкой улыбкой на лице.

Она повернулась. Сделала шаг.

И зацепилась.

Её локоть уткнулся в мой рукав. Стакан накренился. Кофе пошёл волной. Горячая тёмная жидкость хлестнула мне на пиджак, по груди, по накрахмаленной белой рубашке, вниз, на ремень.

Я замер.

Мозг сначала выдал тишину. Потом короткое, очень личное: «А-а, твою же мать!»

Алла тоже замерла. Глаза расширились. Лицо побледнело на полтона.

– Максим… – сказала она и быстро поставила стакан на тумбу.

Тепло расползалось по ткани. Пиджак темнел пятнами, превращая мой безупречный вид в чёрт-те что.

В коридоре скрипнула дверь переговорной. Строгий голос.

– Максим! – это был Александр Бестужев.

Александр появлялся редко, но метко. Старший Бестужев, брат нашего директора и тёмная лошадка в обойме самых известных юристов города. Легенда в костюме. Человек, который мог одним взглядом сделать из тебя безработного.

– Мы готовы, – кивнул он.

Я должен был идти. Сейчас. Сию секунду. Хорошо бы без аромата кофейни на груди.

Алла уже лезла в сумочку.

– У меня есть пятновыводитель, – выпалила она.

– Не надо, – прорычал в ответ.

– Надо. Это случайность! – она замялась. – Мне так жаль!

Она вытащила маленький флакон. На этикетке было написано что-то про альпийскую свежесть. Я почувствовал запах ещё до того, как она нажала.

– Не надо, – повторил я. Уже жёстче.

Алла брызнула.

Пятно не исчезло. Оно расплылось. Ткань стала мокрой больше. Запах ударил в нос так, будто кто-то поставил ёлку в химчистку и включил вентилятор.

Я вдохнул и сразу пожалел.

В горле щипало. Нос заложило. В глазах на секунду выступили слёзы. Отлично. На презентации я буду Максимом, который плачет и пахнет горным воздухом.

– Сейчас. Сундучку, – суетилась Алла и потянулась к салфеткам на стойке.

И в этот момент у меня сорвало стоп-кран.

Я схватил её за руку. Пальцы сомкнулись на запястье. Тепло кожи. Тонкая кость. Пульс до одури быстрый. У меня в голове щёлкнуло что-то механическое.

– Хватит, – сказал я тихо.

Алла замерла. Она смотрела на меня снизу вверх. В глазах неподдельный страх. И ещё что-то, более опасное. Интерес. Маленький задорный чёртик, который посмеивался в глубине голубых глаз.

Я отпустил.

Сразу. Резко. Будто обжёгся. Ладонь осталась пустой, а ощущение нет. Оно сидело в пальцах, мешало думать, мешало дышать.

Мы стояли молча. Кофе остывал у меня на груди. Альпийская свежесть разливалась по воздуху и по моим нервам.

– Прости… те, – прошептала Алла.

Я кивнул. Без слов. Если бы я открыл рот, оттуда вылетело бы столько нехороших слов, что можно сесть на пятнадцать суток.

Из переговорной снова выглянул Александр.

– Максим, – повторил он. С паузой. С оценкой. – Мы ждём.

Я повернулся. Сделал шаг. Почувствовал, как мокрая ткань липла к телу. Запах тянулся за мной шлейфом. Горный курорт для бедных.

– Максим, – тихо окликнула Алла.

Я остановился не оборачиваясь.

– Я… я потом всё компенсирую.

– Компенсируете, – фыркнул я. – Даже не сомневаюсь.

Сзади повисла тишина. Я почти слышал, как она стыдливо моргала, теребя пальцами край пиджака.

Я вошёл в переговорную. За столом сидели Александр Бестужев и Андрей. Андрей поднял глаза на мой пиджак. На пятно. На влажный след. На моё лицо.

– Что это? – спросил он.

– Производственная травма, – ответил я. – Кофейная.

Андрей дёрнул уголком рта. Почти улыбка на грани с сочувствием.

Александр посмотрел строго.

– Сядьте. У нас есть вещи поважнее костюмов. Итак, лакомый кусок земли в центре, на который претендуют сразу два крупных застройщика. История мутная, с документами бардак, все как мы любим…

Я внимательно слушал. Запоминал. Строил внутри схему. Документы, архивы, доказательства, подготовка презентаций, чтобы клиент не сорвался. Это было моё поле деятельности, и лучше меня никто не подготовится.

И в то же время на краю сознания, сидела Алла. Её запястье под моими пальцами. Её взгляд. Эта короткая пауза, когда офис перестал быть офисом.

Я сжал ручку так, что она чуть не треснула.

Нет. Стоп. Дисциплина.

Большой клиент мог стать моей возможностью. Не абстрактной, а конкретной. С результатом. С повышением. Чтобы сунуть это повышение отцу в лицо.

Я решил просто: сегодня – работа. Завтра – тоже работа. А война пока подождёт. Хотя бы до тех пор, пока я не перестану ощущать на ладони её тепло и не начну думать головой.

И да, Алла мне это компенсирует.

Корпоративно и очень болезненно.

5 глава

Алла

Я ненавидела утро после позора. Пришлось заставлять себя вылезать из-под одеяла и с ужасом представлять, что будет на работе. Максим точно не из тех, кто забывает обиды. Весь такой собранный, строгий, на лице написано «я родился в переговорной и умру в ней же». И здесь я. С дурацким стаканчиком. А потом ещё бодро попыталась добить его пятновыводителем с ароматом хвои и корпоративной смерти.

Гениально, Алла. Просто гениально.

Я вошла в офис тихо. Настолько тихо, что охрана на первом этаже не подняла глаз. Лифт ехал медленно, лениво поднимая на нужный этаж. Он хотел хоть на секунду оттянуть момент встречи с Максимом, за что ему огромное спасибо.

На нашем этаже уже кипела жизнь. Ковролин сглатывал шаги. Стеклянные стены блестели. Люди говорили вполголоса. Наш офис не просыпался, он включался как телевизор, на нужном канале и с правильным рабочим настроем.

Я включалась тоже. Через силу.

За столом привычный бардак. И даже кружка стояла на месте. Значит, Максим сегодня не пытался навести порядок в чужом рабочем пространстве. От этого неприятно кольнуло в груди.

Я тихонько села. Открыла календарь. Пальцы сами потянулись к списку задач: «входящие», «письмо в холдинг», «подборка документов», «проверить печати». Я зацепилась за работу, ведь это единственное, что у меня пока получалось не криво.

В голове, правда, продолжало крутиться другое.

Его рука на моём запястье.

Не больно. Не грубо. Просто жирная стоп-линия, которую нельзя пересекать. И у меня внутри что-то дёрнулось, очень неприличное для секретаря-помощника, особенно в первые месяцы работы, особенно в компании, где всё должно быть по строгим стандартам, даже моргание сотрудников.

Я же здесь всего ничего. Зелёный новичок. Девочка с красным дипломом, который вчера казался билетом в будущее, а сегодня – бумажкой, пригодной для подставки под кружку. Я училась, старалась, мечтала, что выйду в большой мир права, а на деле пока различала три вида папок и пять видов корпоративного молчания.

Максим же работал тут давно. Это ощущалось в его походке, в том, как он нажимал кнопки лифта, как раскладывал документы по столу. Он знал правила, потому что сам их создавал. Знал людей и, кажется, где-то под замком у него была папка с характеристиками и слабыми местами каждого сотрудника.

Он мог меня уничтожить.

Не в смысле, что закопает в лесу – здесь всё-таки юристы. Один разговор с Андреем Бестужевым, один комментарий Наталье Ивановой, одна сухая фраза «Алла не справляется», и я снова стану выпускницей с красным дипломом и пустым резюме.

А я не хотела терять работу.

И, чёрт. Я не хотела терять его.

Вот это было самым раздражающим.

Потому что рациональная Алла – та, которая пришла сюда строить карьеру, – должна была мечтать о сложных задачах, о доверии. А романтическая Алла, та, которую я пыталась запереть в шкафу вместе с запасными скрепками, зачем-то реагировала на одного невозможного мужчину с невозможной дисциплиной и красивым, строгим голосом, который пробирал до мурашек.

Он появился в приёмной без шума. Разумеется. Максим умел двигаться так, что пространство само отступало перед высокой фигурой с широкими плечами.

Костюм на нём был другой. Тёмно-синий. Идеальный. На лице полная отстранённость. Ни здрасьте, ни дежурного «доброе утро». Полный игнор. Меня будто не существовало во вселенной Максима.

Я подняла подбородок и постаралась улыбнуться предельно приветливо:

– Доброе утро, Максим.

– Доброе, – буркнул он под нос и сел на своё место, спрятавшись от меня за стеной монитора.

Блин, злится. Мог бы уже и забыть. Ну или накричать, чтобы поставить точку в позорном происшествии и больше не вспоминать.

Через пять минут он встал из-за стола и пошёл к принтеру, который как раз начал выплёвывать бумагу. Потом задержался у шкафчика с бумагой. Следом отправился на кухню, и я слышала, как он мило здоровается с коллегами.

Сегодня он решил быть милым со всеми, но не со мной.

Я пыталась не смотреть, но чувствовала его присутствие физически через два монитора, через жужжащие вентиляторы системных блоков. Рядом с ним воздух становился плотнее. Звуки чётче. Я слышала, как он листал бумаги, как щёлкнул замок ящика, как он тихо выдохнул.

И мне хотелось вскочить и закричать: «Ты что делаешь? Ты меня специально игнорируешь? Или решил, что я снова пролью на тебя что-то горячее?»

Вместо этого я открыла таблицу задач и начала вносить туда всё подряд.

Контроль через работу – лучший способ не сорваться в истерику. Особенно в офисе, где истерика оформляется через служебную записку с обязательной подписью начальника службы безопасности.

Ближе к десяти дверь кабинета Натальи Ивановой неестественно затряслась. Хромированная ручка нервно задёргалась, а за матовым стеклянным полотном чёрная фигура пыталась обрести свободу.

Максим молча встал и дёрнул ручку. Дверь распахнулась и на пороге появилась запыхавшаяся и очень недовольная начальница.

– Господи, да почините вы уже этот замок! – выпалила она.

– Я займусь, – сухо ответил Максим.

Вот же подхалим. Что, прям сам будет чинить, лишь бы угодить моей начальнице? Я уже представляла, как суровый Максим с отвёрткой корячится возле замка, но Наталья строго зыркнула на меня, оборвав фантазии.

– Алла, зайдите ко мне.

Пришлось отложить забавные мысли на потом.

Кабинет Ивановой был другим миром. Не просто стекло и металл, а ещё запах дорогой бумаги и тишина, в которой дышать было страшно. Она села за большой дубовый стол, мельком заглянула в монитор ноутбука и посмотрела на меня с тем спокойствием, которое бывает у людей, способных уничтожить твоё будущее одним словом.

– Присаживайтесь, – кивнула она.

Я села на край стула, стараясь не выглядеть слишком жалкой. Спину поровней, взгляд поуверенней. Я же профессионал! Правда, в деморежиме.

– Как у вас первые недели? – спросила она неожиданно мягким тоном.

Захотелось сказать правду. Я боюсь всего, путаю внутренние номера, краснею, когда Максим проходит рядом, а вчера устроила кофейный теракт. Не увольняйте, пожалуйста! Ещё и в ноги трагично упасть.

Но вслух сказала другое:

– Постепенно разбираюсь. Очень стараюсь.

Иванова кивнула. Её взгляд был внимательным, но не тёплым и не жестоким. Просто безразличным.

– Хорошо. Тогда сразу к делу. На горизонте большой клиент. Очень большой. Будет много документов, много встреч, много правок в последний момент. Работать будут все. И вы тоже.

У меня сердце дёрнулось вверх, в горло, и там застряло.

– Я справлюсь, – ответила быстрее, чем успела подумать.

Она слегка приподняла бровь.

– Мне нравится ваш настрой. Работы действительно будет много, как и переработок. Готовы?

Я чересчур активно закивала. Переработки не проблема, дома всё равно делать нечего.

– Вот и хорошо. Тогда вливайтесь в общий коллектив. Максим поможет. И помните, ничто так не сокращает испытательный срок, как качественная работа.

У меня внутри хлопнуло что-то праздничное. Салют. Конфетти. Гимн. И одновременно – паника, потому что напоминание об испытательном сроке неприятно резануло по ушам.

– Спасибо, – выдохнула я. – Я не подведу!

– Верю в вас, – холодно улыбнулась Иванова. – И ещё. Внутренние конфликты в такой период недопустимы.

Я сглотнула.

Она посмотрела прямо.

– Я вижу динамику между вами и Максимом. Он ценный сотрудник. Вы – перспективная. Я не хочу, чтобы офис превратился в детский сад.

Мне стало жарко. Щёки горели. Я представила свои стикеры, его испачканную рубашку, мою кружку, из-за которой успели дважды поругаться. Иванова всё слышала из-за двери. Детский сад. Да.

– Поняла, – закивала я. – Детского сада не будет.

– Отлично. Можете идти.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Прихожая казалась ярче, а гул кондиционера невыносимо громким. Осень за окнами была непроглядно серой и давящей, но мне почему-то хотелось смеяться. От нервов. От счастья и от того, что мне дали шанс показать себя.

Появилось совершенно точное и до боли неприятное осознание: дурачество и правда пора заканчивать. И воевать с господином Скрепкой тоже. А то проиграю свою карьеру.

Я дошла до своего стола, и вдруг Максим снова оказался рядом. С папкой. Случайно или нет уже другой вопрос. У него вообще все случайности были слишком точными.

– Что Иванова хотела? – спросил он негромко.

Я посмотрела на него. На его спокойное лицо. На аккуратные руки. На этот вечный контроль, который он носил так же уверенно, как часы на запястье.

– Большой клиент, – повторила я слова начальницы. – Сказала, что будет много работы.

– Понятно, – произнёс он и сделал паузу. – Тогда совет: не распыляйтесь. Ошибки сейчас никто не простит.

Это звучало почти заботой.

И угрозой тоже.

Улыбка на моём лице выглядела слишком нервно.

– Спасибо за совет. Учту. И, Максим, – я глубоко вдохнула. – Насчёт вчерашнего…

Он перебил спокойно, будто закрывал вкладку в браузере:

– Потом.

И пошёл дальше. Без оглядки.