Семь дней до плахи

Единственный человек, с которым Фромм был откровенен – другой иностранный врач – найден мертвым. Всё указывало на несчастный случай или разбой. Но Фромм, осматривая тело, нашёл неоспоримые улики убийства, замаскированного под самоубийство. Он понимал, что убийца хотел получить их общие научные записи.

Он потерял последнюю эмоциональную опору, чувство братства, осознал, что его увлечения опасны не только для него, но и для близких.

Глубокое личное горе переросло в холодную, целеустремленную ярость. Он начал собственное расследование, движимый не страхом перед царем, а местью и желанием защитить наследие друга. Из затеи ничего не вышло.

Прошлое, от которого Иоганн Фромм отплыл пять лет назад, пересекая Балтийское море с поддельным именем в кармане, настигло его не криком или ударом кинжала, а тихим стуком в дверь его же светлицы глубокой ночью несколько дней назад.

За порогом, пропахший дорожной пылью, дымом постоялых дворов и сладковатым запахом мирры (ведь он всегда любил театральность), стоял Ульрих Мейер. Не просто конкурент-алхимик из Любека. Это был человек, чью лабораторию Фромм однажды чуть не спалил дотла во время неудачного опыта с фосфором, а позже – случайно, как уверял Фромм, – выиграл у него место личного врача у одного влиятельного ганзейского купца. В глазах Мейера эта вражда давно переросла в личную месть.

– Иоганн. Или, как тебя здесь? Ах да, «Иван Фромм», царский лекарь, – прошипел Ульрих, входя без приглашения. – Наслышаны, наслышаны о твоих лекарских успехах.

Он окинул взглядом полки с пузырьками, реторты, разложенные чертежи анатомических тел.

– Прекрасную лабораторию тебе дали эти дикари. Для ереси – самое подходящее место.

Фромм онемел. Сердце упало куда-то к сапогам, оставив в груди ледяную пустоту. Мейер знал всё. Знал то юное, пылкое увлечение Фромма не только медициной, но и запретными трактатами о гомункулах и философском камне. Известны ему и попытки дистиллировать «эликсир вечности» из ртути и человеческой крови – безумные, детские опыты, которые здесь, в глазах московского царя, выглядели бы не ошибкой юности, а прямым договором с дьяволом. Для Грозного, сжигавшего женщин за простые гадания на воде, такое «колдовство» означало бы одну казнь: сожжение в срубе.

Шантаж был выложен на стол, как яд в бокале.

– Видишь ли, здесь есть один боярин. Ляпунов. Он… стал проблемой для определённых людей, которые щедро платят, – говорил Ульрих, играя перстнем с тёмным камнем. – А ты – идеальный инструмент. Ты входишь и выходишь из его покоев, ты готовишь ему снадобья. Сделай так, чтобы в следующем микстуре от мигрени он нашёл вечный покой. Что-то изящное, без мук. Ты же знаешь десятки таких рецептов.

Фромм пытался протестовать, бормотать о том, что он врач, а не убийца. Но Мейер лишь усмехался.

– Врач? Тот, кто в Любеке резал трупы повешенных воров, чтобы найти в их селезёнке «источник меланхолии»? Не лицемерь. У тебя есть выбор, Иоганн. Или Ляпунов умрёт тихо от твоей руки, и твои грехи навсегда останутся в прошлом. Или… – он приблизил своё лицо, и Фромм почуял запах дешёвого вина на его дыхании, – или я приду к твоему царю. Расскажу, как его «верный лекарь» в Германии искал рецепт, чтобы оживлять мёртвых. Думаешь, он оценит твоё научное рвение? Нет. Он увидит только колдовскую книгу и котёл с мерзостью и отправит тебя гореть вместе со всеми твоими книгами. Выбирай: чужая смерть или твой собственный костёр.

С этими словами Ульрих Мейер исчез в ночи, оставив Фромма одного в его некогда безопасной крепости. Теперь стены светлицы, полные инструментов познания, стали стенами тюрьмы. Каждый пузырёк с ядом на полке смотрел на него немым укором и предложением. Грань между спасением жизни и её отнятием, которую он клялся никогда не переступать, была растоптана. Прошлое не просто настигло его. Оно поставило перед невозможным выбором: стать убийцей, чтобы выжить, или остаться верным клятве и взойти на костёр как еретик и чернокнижник. И самое страшное – тихий голос в глубине души шептал, что ультиматум Мейера пришёл слишком вовремя. Слишком уж удобно, что шантажист потребовал смерти именно того человека, которого уже через пару дней Фромм должен был найти по приказу царя.

Иоганн терял контроль над своей биографией. Его прошлое, от которого он бежал, настигло его в самом опасном месте на свете.

Его охватило чувство полной ловушки, но это был не тупик. Это был лабиринт, из которого, казалось, не было выхода. Он оказался между двух огней: яростью царя и угрозами шантажиста. Его реакция – отчаянная попытка найти третий путь, возможно, пойдя на сделку с одной из сторон, чтобы уничтожить другую. И вот опять Ляпунов.

Вокруг кипела обычная жизнь, которую он волевым усилием вычеркнул из фокуса. Фромм шёл и не замечал, как торговка у лотка с пирогами, заприметив его чужеземное платье, нарочито громко кричала:

– Пирожки горячие, с ливером, для всех добрых людей! – подчёркивая, что он к таковым не относится.

Как двое мастеровых, тащивших бревно, замерли и проводили его тяжёлыми, изучающими взглядами. Шёпот: «Опричник, что ль, в немецком платье?» – «Не видать нашивок… Лекарь, поди, царский». И мгновенное отведение глаз – лучше не связываться ни с теми, ни с другими.

Как мальчишка-поводырь вёл слепого нищего, и тот, уловив по звуку шагов незнакомую походку, затянул жалобным голосом: «Подайте Христа ради страннику да иноземцу, на пути дальнем погибающему…» Фромм машинально сунул руку в карман, бросил мелкую монету, даже не сбавив шага, не услышав последовавшего за спиной бормотания: «Спаси тебя Господи… или не спаси, по делам твоим».

Его взор был обращён вовнутрь, выстраивая логическую цепочку о Ляпунове: «Если его похитили силой из покоев – будут следы борьбы: сдвинутая мебель, обрывки ткани. Если отравили и вынесли – на постели или на полу могут остаться капли рвоты, специфический запах. Если он ушёл сам… Значит, ключ – в деталях, которые все пропустили: в пыли, в воске, в расположении самых обычных вещей».

Иоганн почти наткнулся на телегу, гружённую бочками, и резко отшатнулся, даже не взглянув на возницу. Проскочив в арку ворот Китай-города, он наконец увидел цель – высокие, но уже не самые роскошные хоромы боярина Ляпунова. У ворот, скрестив бердыши, стояли двое: один в чёрном опричном кафтане, другой – в цветастом земском кафтане. Они молча смотрели друг на друга и на приближающегося Фромма. Сам факт их совместного дежурства был красноречивее любых слов: царь приставил стражу, но не доверил её ни одной из сторон. Эта двойственность висела в воздухе тяжёлым, неразрешённым вопросом.