Тени Ефремовки

— Балерина… Мальчик, который машет руками… И это что — медаль? — Никита прищурился, тыкая пальцем в один из символов.

— Ноты, — поправила я. — Присмотрись.

Я ткнула пальцем в странные «снежинки», которые танцевали по листу, — они действительно были похожи на ноты, но не на те, что я видела в учебниках. Они были тоньше, воздушнее, как будто их писал кто-то, кто слышал музыку, но не знал, как её записать.

— А это пуговица, — я потянула пуговицу на своей гимнастёрке, показывая на рисунок, — здесь та самая звезда. Круг со звездой внутри.

Никита всмотрелся. В его глазах мелькнуло узнавание — то самое, которое бывает, когда кусочки пазла начинают складываться в картину.

— Точно… — выдохнул он. — Пуговица!

Девочки обернулись на его голос. Полина на секунду замерла, но, увидев, что Никита просто кричит «очередную ерунду», вновь уткнулась в Машин телефон. Никита понизил голос:

— Ладно, балерина, мальчик, ноты… Но Даня. Твой брат. Он это нарисовал. И сказал «Клава». — Никита почесал затылок. — Если Даня выдал такое… значит, мы точно не спятили. Я бы решил, что ты ку-ку, но я же тоже это видел. И он видел. Значит, это не галлюцинации. Это что-то другое.

Мы замолчали. Смотрели на занавес. Он колыхался — едва заметно, как будто кто-то стоял за ним и дышал.

Девочки за спиной что-то эмоционально обсуждали. Из телефона Маши доносилась музыка — что-то военное, знакомое, с маршевым ритмом.

— Никит, — сказала я тихо, чувствуя, как слова сами просятся наружу. — А если попробовать ещё раз?

Он поднял на меня взгляд — настороженный, с искоркой любопытства, которую он пытался спрятать под маской безразличия.

— Войти? Куда?

— Туда. По-настоящему. Не случайно, когда нас затянет, а самим. Намеренно. Если Даня видит это — значит, это реально. Если Клава смогла позвать меня тогда, значит, она существует. Я хочу понять. Почему он нас… забирает.

Никита нахмурился, припоминая. В его глазах мелькнула тень того вечера — летучая мышь, странный ветер, холод, пробежавший по спине.

— Ну да, — сказал он медленно. — Ещё летучая мышь была. И ветер странный, тяжёлый, как будто из подвала потянуло. Я тогда подумал — сквозняк. Но окон открытых не было.

Я кивнула, чувствуя, как внутри загорается маленький огонёк догадки.

— А если повторить всё в точности? Может, в этом и фишка? Давай на свои места. Ты сядь туда, где сидел тогда.

Никита встал, посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на девочек, которые всё ещё возились с телефоном в конце зала. Полина что-то эмоционально обсуждала с Юлей и Машей, и их голоса отражались от стен, смешиваясь с тихим звуком военной песни, доносившейся из динамика.

— И ты думаешь, сработает? — спросил он негромко.

— Не знаю. Но пока нас не позовут, мы не войдём. А если повторить условия — вдруг получится?

Никита вздохнул, покачал головой, но спустился в зрительный зал. Я видела, как он нашёл то самое кресло в пятом ряду — то, где сидел тогда, уткнувшись в телефон. Он сел, вытянул ноги, сделал вид, что смотрит в экран. Девочки не обратили на него внимания.

— Я попробую ещё раз прочитать стих, — сказала я громче, чтобы они слышали. — Просто порепетирую. Вы не отвлекайтесь.

Полина махнула рукой — мол, давай, мы не мешаем.

Я встала на то же место, где стояла в тот вечер. Те же доски под ногами, тот же свет, падающий сверху. Я закрыла глаза на секунду, собралась — и начала читать.

Слова лились привычно, я знала их наизусть. Я старалась вложить в них всё — и боль, и надежду, и ту дрожь, которая появлялась в голосе, когда я думала о Клаве. Я читала, проговаривая каждую строку, чувствуя, как воздух становится плотнее.

Но ничего не происходило.

Я дочитала до конца. Тишина. Занавес не шелохнулся. Тени не появились. Только девочки за спиной перешёптывались, и где-то в коридоре слышались шаги Екатерины Андреевны.

Я попробовала ещё раз. Снова. С тем же надрывом, с той же болью.

И снова — ничего.

Полина подняла голову. Посмотрела на меня — не как обычно, а как-то по-другому. Как будто видела что-то, чего не видела раньше. Потом прищурилась.

— Алиса, — крикнула она, — ты читаешь как будто не переживаешь, а страдаешь. А надо переживать! Вот смотри.

Она встала, подошла ближе к сцене, и начала читать стих с другой интонацией. Своей. Живой, дрожащей, полной той самой боли, которую я пыталась изобразить, но не могла до конца почувствовать.

И вдруг — зал чихнул сквозняком.

Тяжёлый, холодный, он пронёсся откуда-то из глубины, и из оркестровой ямы взлетела вверх тряпка — старая, пыльная, забытая. Она кружилась в воздухе, как призрак, и медленно опустилась на сцену. Мы все замерли.

Напряжение повисло в воздухе, густое, как мёд.

Я обернулась к занавесу. Он начал меняться. Не светом — присутствием. Как будто кто-то стоял за ним и дышал. Я чувствовала это каждой клеткой.

По коридору застучали каблуки.

Екатерина Андреевна заглянула в зал — строгая, сосредоточенная, с папкой в руках. Она замерла на пороге, окинув нас взглядом.

Мы все застыли как восковые фигуры. Я даже дышать перестала.

— Вы там дверь не открывали в подвал? — спросила она. Голос её звучал резко, но я слышала в нём тревогу. — Сквозняк ужасный, оттуда тянет.

— Нет! — крикнули мы хором. Даже слишком громко. Слишком быстро.

Екатерина Андреевна посмотрела на нас долгим взглядом, потом на занавес, потом снова на нас.

— Ладно, — сказала она недоверчиво. — Закройте дверь в большой зал, если откроете.

Она вышла, и я услышала, как её каблуки застучали дальше по коридору — к подвалу, видимо. Выяснять, откуда сквозняк.

Я повернулась к Никите. Его глаза расширились — в них застыл вопрос.

Я кивнула. Медленно, едва заметно.

Полина, которую так нагло прервали, тем временем пришла в себя. Она встряхнула головой, перевела дыхание и продолжила читать. С той же интонацией, с тем же надрывом, который, казалось, разрывал воздух.

И каждая её строчка отдавалась из-за занавеса.

Я слышала. Я слышала, как голоса повторяют за ней — тихо, невесомо, с той же болью, с той же надеждой. Я перестала дышать. Мне казалось, сердце моё остановилось, превратилось в камень. Я смотрела на Полину, которая читала, не замечая ничего, на Никиту, который замер в своём кресле, на девочек, которые увлечённо смотрели в телефон, слушая музыку.

Полина закончила читать. Тишина. Другая. Она заполнила зал, как вода, как смола. Я чувствовала, как воздух начинает вибрировать, как будто кто-то настраивал огромный инструмент. А потом — гул. Он звучал не в ушах — где-то глубже, в самом основании черепа, там, где кости срастаются с позвоночником.

Голоса, голоса. Господи, как их много оттуда звучит! Они не были словами — они были вибрацией, дрожанием, которое проходило сквозь меня, оставляя после себя холод и странное чувство, будто я стала тоньше, прозрачнее, почти невесомой.

— Ты поняла? — менторски спросила Полина, уперев руки в бока. Её голос прорвался сквозь гул, как луч света сквозь туман. — Ну на выступлении ты читала классно, а сейчас чего-то тупила. Никакого чувства, никакого надрыва. Ты как будто не переживаешь, а просто произносишь слова.

— Да я поняла, всё хорошо, — отмахнулась я, хотя внутри всё ещё звенело, гудело, пульсировало.

Я стояла на сцене, замерев у оркестровой ямы. Лампочка над сценой горела тускло, она отбрасывала длинные тени, и они тянулись к занавесу, касались его, словно проверяя, не откроется ли он.

Занавес молчал.

Но я чувствовала его дыхание. Он жил. Он ждал.

Никита подошёл тихо — я даже не услышала его шагов. Он встал рядом, почти касаясь плечом моего плеча, и тоже уставился на бархат. В его глазах отражался тот же вопрос, что и в моих.

— Ну чего? — шёпотом спросил он. В этом шёпоте не было его обычной насмешки — только настороженность и что-то похожее на страх.

— Её услышали, — так же тихо ответила я. — Голос я слышу. Но он не стихи читает — он говорит что-то сумбурное, обрывками. И он не один. Их там много, Никит. Целая толпа. Как будто хор.

— Кто «они»? — спросил он.

— Не знаю. Но они там. И они ждут.

Я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок — не от сквозняка, от другого. От осознания, что за бархатом действительно кто-то есть. И этот кто-то хотел, чтобы я пришла.

— Надо пробовать, — сказала я. — Но не при них же.

Я кивнула в сторону девочек. Они сидели в конце зала, уткнувшись в телефон, и их смех разносился по пустому залу — звонкий, беззаботный.

Никита помялся на месте, потом громко крикнул, разрывая тишину:

— Пошли погуляем! А Алисына очередь убирать реквизит — она уберёт и присоединится!

Он посмотрел на меня и подмигнул — быстро, едва заметно. Я кивнула. Он побежал к девочкам, и через минуту они все вышли из зала. Дверь за ними захлопнулась — тяжёлый, глухой звук, который повис в воздухе и медленно растаял в темноте.

Я осталась одна.

Тишина заполнила зал. Она была не пустой — она была плотной, как вода, как смола, как воспоминание, которое нельзя стряхнуть. Свет над сценой горел ровно, но мне казалось, что он стал тусклее, как будто кто-то прикрутил фитиль. Я провела рукой по доскам. Они были тёплыми. Живыми. Как будто здание дышало.

Я слышала, как бьётся моё сердце. Громко. Как будто оно пыталось вырваться.

— Ну что, Алиса, — сказала я вслух. Мой голос прозвучал глухо, как будто я говорила из подвала. — Пошли пробовать.

Я двинулась к занавесу.

Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Половицы скрипели под ногами, но звук был приглушённым, как будто я шла не по дереву, а по чему-то мягкому, живому, что не хотело меня пускать, но и не могло остановить.

Я вытянула руку.

Пальцы мои дрожали — я видела, как они дрожат, как свет лампы играет на них, отбрасывая длинные тени на бархат. Я почти коснулась ткани, когда заметила это.

С другой стороны занавеса, сквозь тяжёлый, плотный бархат, проступил силуэт.

Рука.

Она двигалась медленно, плавно, как будто кто-то невидимый водил ею, подчиняясь неведомому ритму. Она тянулась ко мне — сквозь ткань, сквозь время, сквозь ту грань, которую я не могла видеть, но чувствовала всем телом. Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Она была там — и она была здесь. Одновременно.

Я замерла.

— Кто здесь? — прошептала я. Но голос мой не прозвучал — только зашевелились губы, и в тишине не осталось ни звука.

Рука тянулась из-под бархата с обратной стороны. Пальцы легли на ткань, и я увидела, как они сжимаются, как пальцы мои — с моей стороны — начинают двигаться навстречу.

А потом она схватила меня за запястье.

Это было не прикосновение — это был рывок. Её пальцы были холодными — не как зимний ветер, а как вода из глубокого колодца. Но в этом холоде было что-то живое. Я чувствовала, как пульс бьётся в её пальцах — или в моих. Я не могла понять, где чьё сердце.

Мир вокруг меня сжался. Воздух стал гуще. Свет меркнул. Звуки исчезали — сначала далёкие, потом близкие, потом все до единого.

Только голоса.

Миллионы голосов, которые зазвучали в моей голове, как хор, как оркестр, как шторм, который наконец прорвал плотину:

«Мы ждали…»

«Мы ждали тебя…»

«Мы знали, что ты придёшь…»

Мир втянулся в одну точку — в ту самую, где моя рука встречалась с рукой по ту сторону занавеса. И я провалилась.

В темноту. В свет. В бесконечность, которая была похожа на сцену, но только бесконечно большую.

Тянуть меня перестало, и я рывком остановилась, как будто ударилась обо что-то.

Глава 3

«Горькая вода»

Тимур

Моё село называется Ащысай.

Если перевести с казахского, это значит «горькая вода». И это правда — вода здесь действительно горькая, солоноватая, непригодная для питья. Её привозили из соседних поселков, и я помню, как в детстве мы стояли в очередях с пустыми канистрами, и взрослые ругались, и солнце палило так, что воздух дрожал над землёй, и пыль стояла над степью столбом, как дым от далёкого костра. Но мы не уезжали. Не могли. Потому что под этой горькой землей лежали руды — свинец, цинк, серебро. И люди держались за эту землю, как за последнюю надежду.

Говорят, когда-то Ащысай был богатым посёлком. Шахты работали, люди приезжали со всего Союза, строили дома, растили детей. А потом закрылся комбинат, и поселок начал умирать. Сейчас здесь меньше двух тысяч человек. Дома пустые, окна заколочены, и по улицам разъезжают мальчишки на осликах, потому что бензин слишком дорог. В этой тишине есть что-то больное, как у человека, который еще жив, но уже не надеется.

Но посреди этой тоски стояло здание, которое я любил больше всего на свете.

Дом культуры.

Старый, огромный, с высокими колоннами и широкими окнами, выходящими на площадь, где до сих пор стоит памятник Ленину, свежевыкрашенный, как будто его кто-то всё ещё бережёт. ДК был построен из красного кирпича, двухэтажный, с большим актовым залом, библиотекой и комнатами для кружков. Внутри пахло деревом, лаком и чем-то неуловимым — может быть, старыми спектаклями, может быть, музыкой, которая застряла в стенах и не хотела уходить.

Я знал каждую трещину на его фасаде. Каждую ступеньку, ведущую к входу. Каждый завиток лепнины, которая осыпалась, но всё ещё держалась, как старуха, которая отказывается ложиться в гроб.

И я знал его историю.

Этот ДК построили японцы.

После войны, в конце сороковых, пленных солдат Квантунской армии пригнали в наш посёлок. Они работали на шахтах, строили дома и этот ДК. Говорят, их было около двухсот человек. Они жили в длинных бараках, и до сих пор в селе можно найти могилы тех, кто не выдержал.

Я помню, как дедушка рассказывал мне об этом. Мы сидели в комнате отдыха за сценой, пили чай с вареньем, и он смотрел куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время.

— Они пели по ночам, — говорил он. — Тихо. На своём языке. Я слышал их, когда был мальчишкой. Мы жили рядом с бараками, и я просыпался от их голосов. Они пели о доме, о море, о том, что им никогда не увидеть.

— Ты понимал их? — спрашивал я.

— Нет, — качал головой дедушка. — Но я чувствовал. Тоска не знает языка.

И когда они клали кирпич за кирпичом, они вкладывали в стены эту тоску. По своей земле. По своим семьям. По жизни, которая оборвалась на чужбине. И стены помнили. Я всегда чувствовал это — когда оставался в ДК один, когда тишина становилась плотной, как вода, и я слышал в ней чужое дыхание.

Мой дедушка был заведующим этого ДК. Он проработал там всю жизнь — до самого конца. Он знал каждый гвоздь в стенах, каждую лампочку, каждую половицу, которая скрипела громче других. Он любил это здание так, как любят только то, чему отдали себя без остатка.

Я часто оставался у него ночевать.

Мама работала в ночную смену на почте, бабушка уезжала к родственникам, и дедушка говорил: «Оставайся, Тимур. Посидим, чай попьём». И я оставался.

Комната отдыха была маленькой, уютной, с низким потолком и единственным окном, выходящим во двор. Там стоял старый диван с продавленными пружинами, круглый стол, покрытый клеенкой, и электрический чайник, который вечно гудел и кипел, как старый дедушкин друг.

Но главное в этой комнате было фортепиано.

Старое, с пожелтевшими клавишами, на которых кое-где не хватало слоновой кости. Дедушка садился за него, и его пальцы — узловатые, с натруженными суставами — начинали касаться клавиш. И музыка лилась.

Иногда он играл классику — Бетховена, Шопена, Чайковского. Иногда — казахские песни, которые помнил с детства. А иногда — что-то своё, что рождалось прямо здесь, в этой комнате, в этом старом здании, которое дышало вместе с ним.

— Это «Лунная соната», — говорил он, когда я спрашивал. — Бетховен написал её, когда был почти глухим. Представляешь? Он не слышал, что играет. Но он чувствовал.

Я не всегда понимал, что он играет. Но я чувствовал. Музыка проходила сквозь меня, и я засыпал под неё, свернувшись на диване, укрытый старым пледом.

Дедушка играл долго. Иногда до двух часов ночи. А потом он вставал, осторожно закрывал крышку фортепиано и шел проверять реквизит.

— Спи, Тимур, — говорил он тихо. — Я скоро.

Я притворялся спящим, но, когда его шаги затихали, я открывал глаза. Я не мог уснуть, когда его не было рядом. Я вставал, натягивал кофту и шел за ним.

Он возился в кладовке за сценой, перебирал старые декорации, чинил сломанные стулья, подкручивал болты на фонарях. Я садился на край сцены и смотрел, как он работает. Свет от единственной лампочки падал на его седую голову, и в этой тишине было что-то святое.

— Смотри, внучок, — говорил он, не оборачиваясь. — Запоминай. Всё пригодится.

В одну из таких ночей я впервые вошёл в Эхо.

Мне было двенадцать. Дедушка играл особенно долго — что-то тягучее, грустное, похожее на степной ветер. Я заснул под эту музыку, а когда проснулся, фортепиано молчало. Дедушки в комнате не было. Я поднялся с дивана, накинул кофту и пошёл искать его за сценой. В кладовке горел свет, но дедушки там не было. Зато на сцене — в большом зале — горел странный свет. Не жёлтый, не белый, а серебристый, как от луны, которая заглядывает в окно.

Я вышел на середину сцены и понял: зал изменился.

Не резко, не грубо — как будто кто-то медленно выкручивал яркость реальности, заставляя её таять, растворяться в себе. Сначала исчезли звуки: гул старого холодильника в комнате отдыха, скрип дедушкиных шагов в глубине ДК, тиканье настенных часов, которое я всегда слышал даже сквозь сон. Потом исчезли краски. Желтый свет лампочки поблек, стал серым, а затем и вовсе превратился в серебристое свечение, которое струилось отовсюду — из стен, из пола, из самого воздуха. Оно было живым, как вода, как дыхание, как что-то, что всегда было здесь, просто я не замечал.

Я не испугался. Странное чувство покоя охватило меня, как тёплая вода. Мне казалось, что я стою на краю чего-то огромного, древнего, и это «что-то» смотрит на меня и ждёт.

Я поднял голову — потолок исчез. Вместо него была бесконечность, заполненная мерцающими точками, похожими на звезды, но не такими, как я привык видеть. Они были больше, ближе, и они двигались — медленно, плавно, как будто кто-то невидимый водил ими по небу. Я опустил взгляд — пол под ногами стал прозрачным, и я видел, как глубоко внизу тоже движутся огни. Я стоял на стекле, под которым плескалась другая вселенная.

И тогда я увидел его.

Старик стоял в глубине сцены, почти у самого занавеса. Он был одет в странную одежду — длинную тёмную рубаху, широкие штаны, заправленные в короткие сапоги. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта, и казалось, что каждая морщина хранит свою собственную историю. Он не двигался, просто стоял и смотрел на меня. Но в его взгляде было столько тоски, что мне захотелось отвести глаза.

Я не мог. Я стоял и смотрел в ответ.

— Ты пришел, — сказал он. Голос его был тихим, с легким акцентом, и в нем звучала такая усталость, как будто он говорил не в первый раз, а в тысячный. Как будто он повторял эти слова веками, и каждый раз они звучали всё тише, всё безнадёжнее.

— Кто вы? — спросил я. Мой голос прозвучал громче, чем я хотел, и я почувствовал, как он разбивается о тишину, которая здесь была вместо стен.

— Я тот, кто построил этот дом, — ответил старик. Он сделал шаг вперёд, и я увидел, что его ноги не касаются пола. Он парил над сценой, как тень, как отражение в воде, как воспоминание, которое не хочет уходить. — Я был пленным. Меня привезли сюда из страны, которая называлась Япония. Я строил этот Дом культуры. Я укладывал кирпичи, я строгал доски, я вырезал узоры. И я умер здесь, не увидев родного берега.

Он остановился в нескольких шагах от меня. Я видел его лицо так ясно, как будто мы стояли при свете дня. Его глаза были чёрными, как уголь, но в них не было злобы. Только усталость и какая-то древняя, неподвижная печаль, которая, казалось, весила больше, чем всё, что я знал в этом мире.

— Вы — призрак? — спросил я. Слово вырвалось само, и я тут же пожалел о нём. Оно звучало слишком просто для того, что я видел.

— Я — память, — ответил он. — Я — то, что осталось от человека, когда уходит тело. Я — эхо. Ты слышал это слово раньше?

— Да, — сказал я. — Эхо — это когда звук возвращается.

Старик медленно кивнул.

— Звук возвращается, — повторил он. — Но иногда возвращается не звук. Иногда возвращается душа. Иногда она застревает между тем, что было, и тем, что могло бы быть. И ждёт. Ждёт, когда кто-то услышит её.

Он сделал еще шаг ближе. Теперь я чувствовал холод, который исходил от него — не ледяной, не пронизывающий, а чистый, как горный воздух перед рассветом.

— Ты знаешь, где ты сейчас находишься? — спросил он.

— Я не знаю, — честно ответил я. — Я заснул в комнате отдыха. Мой дедушка играл на фортепиано. А потом я проснулся и пришёл сюда.

— Ты не заснул, — сказал старик. — Ты вошёл в Эхо. Это мир между мирами. Здесь живут те, кто не успел. Не допел. Не достроил. Не долюбил. Ты пришёл сюда, потому что ты — дитя полночи.

— Я не понимаю, — сказал я. — Что такое дитя ночи?

Старик поднял руку, и я увидел, что его пальцы почти прозрачны. Свет проходил сквозь них, как сквозь тонкий лёд.

— Ты родился в 3:21 утра, — сказал он. — В тот самый час, когда много веков назад воин пел колыбельную своему сыну. Стрела оборвала его песню, но последняя нота застряла между небом и землёй. Она стала началом Эхо. И все, кто рождается в эту минуту, могут проходить сквозь границу. Ты — один из них.

— Я не воин, — сказал я. — Я просто мальчик.

— Это неважно, — ответил старик. — Ты — потомок. Ты носишь в себе частицу того воина. И потому ты слышишь. Ты чувствуешь. Ты пришёл сюда не случайно, Тимур. Ты пришел, потому что Эхо зовёт тебя. Потому что я зову тебя.

Он замолчал. Тишина повисла между ними, тяжёлая, плотная, как вода. Я слышал, как бьётся моё сердце, и мне казалось, что старик тоже слышит его.

— Зачем я здесь? — спросил я. — Что вы хотите от меня?

Старик опустил голову. На мгновение мне показалось, что он исчезает, но он снова поднял глаза.

— Я оставил знак, — сказал он тихо. — В этом доме, в том доме, который я строил. На деревянной балке. Я вырезал на ней иероглиф. Моя боль и мое желание.

— Что там написано? — спросил я.

— Я не скажу тебе, — ответил старик. — Ты должен найти ее сам. Ты должен прочитать ее сам. Только тогда ты поймёшь. Только тогда ты сможешь помочь мне. И другим.

— Другим? — переспросил я. — Есть ещё кто-то?

Старик медленно повернулся и показал рукой в глубину зала. И я увидел их. Тени. Десятки, сотни теней, которые стояли в темноте и смотрели на меня. Они были разными — старые и молодые, мужчины и женщины, дети. У них не было лиц, но я чувствовал, что они ждут. Ждут, когда кто-то скажет им то, что они не услышали при жизни.

— Они все не успели, — сказал старик. — Они ждут, когда кто-то даст им голос. Когда кто-то допоет их песню. Ты можешь стать тем, кто это сделает. Но сначала — найди балку. Прочитай иероглиф. Пойми, что я хотел сказать.

— Как я найду её? — спросил я. — Я не знаю, где она.

— Ты знаешь, — ответил старик. — Узнаешь скоро.

Я хотел спросить ещё что-то, но старик начал исчезать. Его тело становилось всё более прозрачным, как будто кто-то выключал свет внутри него. Тени в глубине зала тоже начинали таять, растворяться в серебристой мгле.

— Подождите! — крикнул я. — Как я найду вас снова?

Он улыбнулся. Это была печальная улыбка, но в ней мелькнула какая-то надежда.

— Ты вернешься, — сказал он. — Ты уже не сможешь не вернуться. Эхо не отпускает тех, кто его услышал. Оно будет звать тебя, пока ты не ответишь.

Он исчез. Серебристый свет погас, и я снова стоял в пустом зале — обычном, старом, с запахом пыли и дерева. Часы на стене показывали 3:30. Я простоял там всего девять минут. Но мне казалось, что прошла целая вечность.

Я не знал, сколько времени прошло на самом деле. Может быть, минута. Может быть, час. Я стоял на сцене и слушал, как бьется мое сердце. В ушах все еще звенели его слова.

Я побежал к дедушке.

Он стоял в кладовке, держал в руках старую деревянную балку и внимательно разглядывал её. На ней были вырезаны странные знаки — изогнутые, плавные, похожие на птиц в полёте.

— Дедушка! — крикнул я, вбегая. — Ты видел? Там был кто-то!

Дедушка поднял голову. Его глаза были спокойными, но в них я прочитал что-то, чего раньше не замечал — понимание.

— Я ничего не видел, Тимур, — сказал он тихо. — Но это не значит, что ничего не было. Может приснилось что?

Я пожал плечами, типа “Может”.

А что ты делаешь? - спросил я, пытаясь увести разговор в другое русло.

Он повернул доску в руке так, чтобы я увидел знаки.