Провинция у моря

– Я подумаю, – пообещал Александр Александрович, – а пока расскажите, кому может быть выгодно прекращение ваших работ?

– Ума не приложу! – Филипп всплеснул руками, едва не опрокинув чашку, благо она была почти пустой, с остатками кофейной гущи. – Это просто старый город. Да, с точки зрения истории и науки это бесценный, уникальный памятник: город, который был обитаем со времён тавров, притом непрерывно, и оставлен совсем недавно. Но, кроме историков, это никому попросту не интересно! Если там и попадается что-то из ценных вещей, то это отдельные мелочи. Посчастливилось отыскать клад с монетами трёхвековой давности, ну выкрасть этот клад – может быть, но зачем экспедиции-то вредить?!

– А Крокодилов?

– Каких крокодилов? – опешил Гурьев настолько искренне, что Александру Александровичу стало неловко за недостойное мальчишество.

– Простите, я имел в виду Коркодинова, который явился в ложу, – пояснил он с лёгким смущением. – Князь чрезвычайно заинтересован в плодах раскопок. Как думаете, он мог подобным образом попытаться добиться вашей сговорчивости?

Филипп уставился на собеседника в глубочайшем недоумении: такой вариант явно не приходил ему в голову.

– Простите, – наконец собрался с мыслями он, – но я не знаю, что ответить. Это весьма глупый способ меня запугать, и я-то знаю, что такие препоны ничего не изменят, но это знаю я. А с Коркодиновым мы знакомы шапочно и, признаться… Не имею представления, что именно обо мне болтают в его окружении.

– А он к вам прежде обращался с тем же вопросом? Или с похожими?

– Затрудняюсь ответить, – развёл руками Гурьев. – Может быть, и обращался, да я значения не придал. Теперь уже не вспомню…

– А кто он вообще такой? Что из себя представляет?

– Фабрикант, коллекционер. Владеет большим кирпичным заводом, и кирпичи у него весьма приличного качества. – Шапочное знакомство или нет, а представление о князе он имел внятное и цельное. – Собирает произведения античности, у него есть несколько подлинных греческих скульптур.

– А каким образом он составляет свою коллекцию?

– Слухи ходят разные, но они обо всех ходят! То, что я знаю, было приобретено законным образом, – нахмурился Филипп. – Впрочем, и полного его собрания я лично никогда не видел и не могу судить, насколько оно богатое и честное, так что ручаться я бы не стал. Полагаете, он может быть нечист на руку и таким образом попытаться урвать часть находок?

– Не обязательно Коркодинов, но кто-то подобный, – не стал возводить напраслину Шуховской. – Не думаю, что он один такой, а коллекционеры нередко готовы на невероятные низости ради обладания вожделенным экземпляром. Кого вы знаете из нечистых на руку любителей истории?

Чем больше Шуховской выспрашивал, тем яснее понимал: граф в этой истории не помощник. Он сделал самое благоразумное, что мог в сложившихся обстоятельствах: частным порядком обратился за помощью к сыщику. Официально жаловаться полиции смысла не было – на что! Ну творятся странности на раскопках, никто ведь не пострадал, и ещё неизвестно, был ли там какой-то умысел или правда череда совпадений.

Отмахнутся, и сложно их за это осуждать. Слишком много свершившихся преступлений и трудных дел, чтобы отвлекаться на что-то эфемерное. Вот только чутьё старого сыщика поддерживало Гурьева: всё это дурно пахло. Но чем именно?

В раскопках и древностях Александр Александрович понимал только то, что в определённых кругах за эти приветы из древних могил готовы платить баснословные деньги. Гурьев, конечно, заявлял, что все находки имеют только научную ценность, но он вообще редко задумывался о денежном эквиваленте вещей, которыми дорожил. Шуховской знал его не очень хорошо, но это наблюдение сделать успел.

Отвечая на вопросы полицмейстера, Филипп объяснил, что сам не может проводить на раскопках столько времени, сколько хотелось бы: дела требовали присутствия и в других местах. Принимая во внимание эти обстоятельства, начальником экспедиции он поставил своего доброго друга и товарища по учёбе, Андрея Михайловича Смирнова, и тот прекрасно справлялся.

– А что он собой представляет, этот Смирнов? – заинтересовался Шуховской.

– Великолепный знаток истории и археологических методов, если я могу кому-то доверять полностью – то только ему, – убеждённо заверил Гурьев. – Он не меньше моего обеспокоен происходящим. Если вы думаете, что Андрей может быть причастен к этим событиям, то совершенно напрасно. Он первый настаивал на том, чтобы я отыскал толкового человека во всём разобраться, и кое-какую охрану я собираюсь устроить по его же настоянию.

Александра подобная горячность не убедила, а только возбудила подозрения, которые он, однако, озвучивать не стал.

– И какая ему выгода во всей этой деятельности? Кроме денег, которые вы наверняка платите.

– Вы напрасно за него ухватились, – нахмурился Гурьев. – Андрей – начальник экспедиции, по нашему договору именно его имя будет стоять на всех публикациях, которые увидят свет по результатам раскопок. Всё равно это в куда большей степени его работа, а у меня банально недостаточно времени на серьёзные исследования.

– И тем не менее честь открытия древнего города принадлежит именно вам, – возразил Александр спокойно. – Впрочем, я не утверждаю, что это дело его рук, не сердитесь, но он выходит наиболее осведомлённым в творящемся на раскопках лицом, не так ли?

– Наверное, – нехотя признал Гурьев.

– Вы упомянули охрану…

– Ничего серьёзного, просто пара человек с военным опытом, – заверил Филипп. – Из охраны верфи здесь, и кое-кто из севастопольцев уже там, на месте. Лагерь, конечно, никто не станет оцеплять, бессмысленно, а вот посторожить склад с находками стоит, просто на всякий случай.

– Да уж, толку с той охраны, – задумчиво проговорил Шуховской.

– А вы полагаете, она может понадобиться? По-настоящему? – встревожился граф.

– Если вы поедете, то – да. Вообще я бы настоятельно не рекомендовал вам отправляться туда лично. Послать сыщика разбираться – отличная идея, а вот вам бы не стоило так рисковать.

– Рисковать? – Гурьев растерялся. – Чем рисковать?

– Своей жизнью, – спокойно пояснил Александр. – Вам не приходило в голову, что единственный разумный мотив подобных действий – это выманить на раскопки лично вас? Этого мало для полноценного саботажа, но вполне достаточно, чтобы вызвать ваше беспокойство и вынудить мчаться на место, спешно разделавшись со всем насущным. Что вы, собственно, и намерены предпринять.

– Но я не могу не ехать! – Гурьев поднял на собеседника почти испуганный взгляд. – Да и позвольте, ради чего меня убивать?!

– Вы меня поражаете, – укоризненно шевельнул густыми усами Шуховской. – При вашем состоянии вы ещё задаётесь подобным вопросом?

– Ах да, вы же не в курсе! – опомнился Филипп. – Вскоре после… принятия титула я немедленно составил завещание. Внезапная гибель отца… – Он запнулся, вздохнул, но продолжил: – Отец был крепким человеком и должен был прожить ещё долго, ну да вы знаете лучше меня. Но он погиб. Меня это тогда настолько впечатлило, что я поспешил оставить последнюю волю, как только во всём разобрался. Так вот, за вычетом скромного содержания, причитающегося дядюшке, и пенсии слугам, все капиталы и производства отойдут государству, а всё прочее – музеям. Русскому, многое – Херсонесскому и кое-каким другим.

– У вас есть дядя? – настала очередь Шуховского удивляться.

– Да, брат отца, дядя Ефим. Он живёт в небольшой усадьбе в Таврии, подле Фороса. И вот его точно не в чем подозревать! – поспешил заверить граф. – Ефим Дмитриевич ни в коем случае не заинтересован в моей смерти. Вы просто не имели удовольствия с ним познакомиться! Более тихого человека, полностью довольного своим бытом – и способного довольствоваться малым, – вы в мире не встретите!

– Не горячитесь, Филипп Осипович, – мягко урезонил его Шуховской. – Я никого ни в чём не обвиняю.

Хотя данная дяде характеристика тоже возбуждала подозрения. «Довольствоваться малым» плохо сочеталось с жизнью в усадьбе, да и… Знавал Александр таких вот скромных родственников, всем довольных. А потом убийства расследовал. Постоянное же проживание этого «безобидного» дяди неподалёку от места раскопок превращало его в одного из первых подозреваемых, несмотря ни на завещание, ни на почтенный возраст.

– Я понимаю, но это даже звучит безумно! Само упоминание дяди в связи с этими происшествиями и тем более – боже упаси! – попыткой моего убийства.

– И тем не менее, если вы обращаетесь к доктору, вы намереваетесь следовать предписанному лечению, не так ли? – продолжил Шуховской строго. – Кто бы ни пытался во всём этом разобраться, он станет задавать неудобные вопросы – иначе грош ему цена как сыщику.

– Простите. Вы правы. – Гурьев снова принялся натирать очки, с тоской поглядывая на незаметно опустевшее блюдечко. Пирожные были хороши, но для такого разговора их оказалось катастрофически недостаточно.

Филипп рассчитывал разоблачить хулигана, а не искать человека, планирующего покушение на его жизнь. Мысль о том, что на самом деле его собираются убить, отказывалась помещаться в голове, но всё же не настолько Гурьев был не от мира сего, чтобы вслух отрицать возможность подобного и уверять, что все люди – братья, добрые и любящие. Филипп знал историю, а история знала много смертей и предательств гораздо более трагических и безжалостных.

Да, это всего лишь догадка, но Шуховской озвучивал её так решительно! Опыта у полицмейстера достаточно, наверняка понимал, о чём говорил, и, если даже это неправда, обратить внимание на возможных недоброжелателей действительно необходимо.

Но убить его?! Господи, да кому такое вообще в голову могло прийти!

– Когда вы намерены отправиться туда? И главное, как? Путь неблизкий!

– О, об этом не беспокойтесь, я возьму дирижабль, – пояснил Гурьев. – По горным тропкам не больно-то наскачешься, какие-то объёмные экспонаты не вывезешь, а хочется их сохранить.

– Погодите, но вы же говорили, что раскопки в горах?

– Это ведь не Большой Кавказский хребет, – улыбнулся Филипп. – Поблизости нашлось подходящее плато, там возвели временную вышку – как раз для небольшого дирижабля. Капитан Дедушкин – человек бывалый, опыт посадок в сложных условиях имеется.

– Это не тот ли Дедушкин, который, собственно, пересёк Большой Кавказский хребет и фотографировал Эльбрус? – сообразил Шуховской, где слышал эту фамилию. – Пару лет назад было много шуму в газетах.

– Именно. Сейчас, впрочем, как он сказал, гонка за рекордами утомила, поэтому идею немного отдохнуть в Таврии в самое прекрасное время года Максим Сергеевич воспринял с воодушевлением. Команда, конечно, совсем другая и аппарат – обычная рабочая лошадка, но он за них ручался.

– Как вы вообще его уговорили?

– А отчего это должно было представлять сложность? – озадачился Гурьев.

– Говорят, характер у него весьма резкий.

– Кто говорит? Журналисты или другие бездельники, которые относятся к талантливому авиатору словно к паяцу в цирке? – уточнил Филипп с иронией, каждый раз в его случае весьма неожиданной: даже на хорошо знакомых людей он обычно производил впечатление человека простоватого и бесхитростного. – Максим Сергеевич о них тоже весьма нелестного мнения, которым поделился вскоре после знакомства. Я честно изложил обстоятельства, Дедушкин ознакомился с картами места и чертежами вышки и заинтересовался.

– Вы весьма основательно подошли к подбору персонала, – задумчиво покачал головой Александр. – Когда планируется отбытие?

– Одиннадцатого числа, как раз должны всё снарядить.

– Хорошо, я к тому времени подыщу вам кого-нибудь, достойного доверия, – с сомнением пообещал Шуховской.

– Я бы, конечно, предпочёл, чтобы вы сами сумели выбраться, но – всё понимаю и буду благодарен за любое решение, – сказал Гурьев.

– В таком случае вернёмся в зал. Кое-что мы ещё успеем услышать.

Филипп предпочёл бы прямо сейчас уехать из театра, но это было бы невежливо – и по отношению к артистам, которые рассчитывали на более тёплый приём публики и не виноваты в нелюбви графа к высокому искусству, и к приглашённой чете Шуховских.

После разговора он, впрочем, пребывал в настолько расстроенных чувствах, что не обращал ни малейшего внимания на происходящее на сцене, и громкая музыка не беспокоила.

Верить в то, что его желает убить кто-то из отлично знакомых людей, не хотелось, и Филипп мысленно пытался спорить с полицмейстером, подбирая возражения. Увы, неприятная версия выглядела до отвращения логичной. Единственный вменяемый аргумент против предположений сыщика сводился к тому, что Филипп в любом случае отправился бы на раскопки лично, не сейчас – так через несколько недель, однако даже ему самому это возражение казалось слабоватым, так что и озвучивать не стал. Ему не хватало ни опыта, ни знания людей, чтобы выдвинуть другое, более приглядное объяснение происходящего.

Сорвать раскопки? Для этого как-то мелко. Выкрасть что-то под шумок? Тогда тем более глупо устраивать катавасию. А просто сотворить гадость и испортить настроение… Ну в самом деле, как можно всерьёз рассматривать подобное предположение?!

Оставалось надеяться, что Шуховской подберёт сыщика, на которого можно положиться, и расследование найдёт какую-то простую и не такую волнующую причину происходящего.

Полицмейстер тоже слушал остаток представления весьма рассеянно, хотя и питал к опере куда больше симпатии, чем граф. Рассказанные обстоятельства дела не отпускали, и происходящее совершенно ему не нравилось – той неоднозначностью, найти которой другое объяснение так стремился Гурьев. Если с самого начала происходит что-то странное и по первому впечатлению бесцельное – жди большой беды.

Не понравилось ему и явление Крокодилова, то есть, конечно, Коркодинова – дал же Бог фамилию! Хоть Александр и видел князя всего несколько минут, но первое впечатление составить успел. Не в пользу нового знакомца. Возможно, он всегда так самоуверен и напорист, но всё равно не отпускало ощущение, что о раскопках он знает куда больше, чем положено случайному обывателю и даже обывателю, интересующемуся предметом.

Определённо, он следил за раскопками Гурьева намеренно, и уж точно не из простого любопытства. Насколько был нечист на руку и на какие меры готов ради своей цели – об этом судить Шуховской не брался, но привычно подозревал худшее. Стоило выяснить о князе побольше, равно как и о Ефиме Гурьеве, о чьём существовании Александр до сих пор не догадывался, и об археологе Смирнове – тоже. Да и экстравагантное завещание Гурьева стоило бы проверить, насколько оно достоверно и есть ли у кого-нибудь возможность его успешно оспорить.

Стоило расспросить графа и о других родственниках, но – не сейчас, пусть для начала свыкнется с несовершенством мира и примет возможность готовящегося покушения. Хотелось верить, что здравомыслие не изменит Гурьеву в этих обстоятельствах и он не начнёт сопротивляться очевидному и отказываться следовать советам сыщика.

Кое в чём, конечно, он уже упёрся, а именно в желании всё же отправиться в Таврию, но тут Шуховской и не настаивал. Не потому, что вошёл в положение увлечённого археологией графа. Если кто-то действительно вознамерился его убить, то отсутствие Гурьева на раскопках едва ли переубедит злодея и заставит отказаться от планов. Сейчас хотя бы понятно место, и народу там не так уж много, все знакомые, чужое лицо мигом заметят. Да и подозрения имеются, поэтому есть надежда предотвратить трагедию. Если же граф не полетит, злодей затаится, и Бог знает, когда и как нанесёт удар! Всего не предусмотришь, а если задаться целью – убить можно кого угодно, как бы его ни охраняли.

Хорошо, что Филипп Осипович обратился к нему заранее, можно успеть навести справки, а там уже решать, как поступить и кого отправить в Таврию.

Глава 2. Покажи мне своего друга, и я скажу тебе, кто ты

Δείξε μου τον φίλο σου να σου πω ποιος είσαι.

Ευριπίδης

(Еврипид, драматург)11 сентября 1923 года, Петроград

Столичный воздушный порт построили на Пулковских высотах подле одноимённого села, достаточно близко к Петрограду, но и достаточно далеко, чтобы могучие цеппелины дальнего следования не мешали городу, а город не мешал им маневрировать во время причаливания. Прежняя вечно разбитая дорога ещё до войны сменилась отличным шоссе, по которому потянулись вперемешку грузовики и ломовые извозчики. Последних с каждым годом становилось всё меньше: и двигались они медленнее, и тащили меньше. К тому же лошади пугались дирижаблей, да и их хозяева до сих пор тревожно крестились, поглядывая на небесных великанов. Зато толстые блестящие жуки с дощато-полосатыми крылышками кузовов, каковыми сверху казались машины, исправно сновали по дороге в обоих направлениях. Неприхотливые, современные, по-своему даже красивые…

Нынешний граф Гурьев не был таким же поклонником и идеалистом прогресса, как его отец, мечтавший о том, что техника сделает людей счастливее и оттого – лучше. Однако не был Филипп и замшелым пнём, погрязшим в древних книгах и черепках, каковым его рисовали некоторые недалёкие светские болтуны. Он считал глупым цепляться за вещи, явственно отжившие своё, и достижения науки и техники не отрицал, даже умел водить автомобиль. Но… лошадей всё же любил больше.

Пулковский воздушный порт Гурьев знал отлично. Приходилось часто путешествовать – и по империи, и за границу, да и некоторые ценные грузы нелишне было встретить самому, притом совсем не обязательно связанные с археологической страстью. Иной современный станок, привезённый откуда-нибудь из Германии, при своём внушительном весе был не менее хрупким и капризным, чем древняя амфора, и требовал бережного обращения.

Заглядывал Филипп и в местную обсерваторию – из одного только природного любопытства. Астрономией он не увлекался, но с детства не мог найти ответа на вопрос, занимавший не одного его: зачем было строить обсерваторию вблизи Петрограда, небо над которым почти круглый год затянуто облаками?

Логику поступка он, конечно, понял ещё тогда – научная мысль сосредотачивалась возле столицы, зачем далеко ездить, – но принять её не мог до сих пор. Куда ближе и понятнее ему был поступок Мальцова, построившего свою астрофизическую обсерваторию под Симеизом. Вот откуда хорошо наблюдать небо, так это с берегов Таврии! И дело совсем даже не в предвзятости и любви Филиппа к тем местам, а в обыкновенной чистоте неба. Там и ясных ночей куда больше, и коптящих заводов почти нет.

С вышки, откуда сейчас грузили в дирижабль всё необходимое, открывался пасторальный вид на живописную равнину. Вон там тусклый и бледный квадрат скошенного луга, а в другом месте земля подёрнулась пушком озимых, настолько пронзительно-зелёным, что невольно тянет улыбаться от одного только взгляда. А вон в лесу уже золотится дымка скорой осени.

Внизу ветер казался слабым, а здесь задувал нешуточно, вынуждая надвигать пониже кепку и поднимать воротник плаща. Но всё равно Филипп был искренне благодарен столице за такие проводы: развиднелось, дождь унялся ещё третьего дня и прозрачный осенний воздух пах приятной прелой горечью. Чудеса всё-таки: листья ещё только начали опадать, а ветер несёт привет из скорого будущего.

– Филипп Осипович, а вы что там стоите? – заметил его капитан, руководивший погрузкой. По сходням как раз затаскивали последний ящик, и Дедушкин окинул орлиным взором площадку – не забыли ли чего.

– Стараюсь не мешаться под ногами, – с улыбкой приблизился Гурьев. – Меня уже как-то отругали, что пассажирам до особого приглашения к трапу даже соваться нельзя. Тем более вылет только через час, больше никого на посадку не приглашали, это я просочился под видом груза…

– Похвальная предусмотрительность, – рассмеялся капитан. – Да теперь уж погрузка кончена, проходите. Не стоять же вам здесь полчаса.

Для своей широкой славы и громкого, зычного голоса Максим Сергеевич Дедушкин имел удивительно неказистую наружность. Лет ему было около пятидесяти, ростом едва доставал долговязому Гурьеву до плеча. С жидкими усиками, залысинами на висках и затылке, с редкими короткими полуседыми светло-русыми волосами, сложения самого заурядного – худощавый с наметившимся брюшком. Трудно было поверить, что в таком сосуде – встретишь на улице и взглядом не зацепишься – умещается столько силы, воли и мужества. Но стоило немного поговорить, и человек думающий и слышащий не мог не попасть под его обаяние.

Филипп поблагодарил за приглашение, но на трап ступить ещё не успел: навстречу скорым шагом выскочила… барышня.

– Здравствуйте! – кивнула она графу и поспешила оправдать своё появление: – Максим Сергеевич, я, пока время есть, хотела за метеосводками свежими сбегать. Над Смоленском гроза была сильная, узнать бы, куда её сдуло.

– Дело хорошее, – похвалил он. – Знакомьтесь, это…

– Благодарю, мы представлены, – заверил Филипп и неловко склонился поцеловать барышне руку. – Я вас отлично помню, прекрасная Елена!

– Выходит, не отлично, Филипп Осипович, я ведь не Елена, – рассмеялась она.

– О да, разумеется, я не это имел в виду, – совсем смутился он. – Вы Титова Ольга Ильинична. Простите, это была попытка сделать комплимент. Елена Троянская, прекраснейшая из женщин…

– Ах вот вы о чём! «Илиада», Гомер, а как же, – с облегчением улыбнулась Ольга. – Стыдно признаться, но всё, что я помню сейчас о Трое, – это то, что её раскопал Шлиман… Что с вами? – опешила она, потому что графа нешуточно перекосило, словно хлебнул хины.

– Заклинаю, не произносите этого имени! – взмолился Филипп. – Это… Это! Он её не нашёл, он едва её не уничтожил! Вор, подлец и варвар! – С трудом, но он всё-таки справился с гневом. – То, что этот безграмотный бездарь натворил, навсегда войдёт в историю как одна из её трагедий!..

– Простите, – повинилась Ольга. – Я непременно выслушаю, что он там натворил, но сейчас вынуждена вас покинуть, дела служебные…

– Ох, да, простите, не смею дольше отвлекать! – Гурьев поторопился освободить дорогу и проводил раздосадованным взглядом барышню, которая спешила к лестнице, придерживая одной рукой пилотку.

Он никогда не умел очаровывать дам, но сейчас, кажется, провалился с особенным треском. Надо же было не смолчать… «Выразил восхищение, олух!» – печально укорил он себя.

Ольгу Титову Филипп прекрасно помнил – как можно такую забыть! Редкий случай, когда светские болтуны говорили чистую правду: она заслуженно считалась первой красавицей Петрограда, ну или уж точно одной из первых. Блестящие тёмные волосы, лучистые карие глаза, точёные черты лица. А эта улыбка, эта грация… Строгий покрой лётной формы подчёркивал красоту девушки, кажется, лучше любого вечернего туалета.

Ветер дёрнул было её за волосы, но не сумел одолеть тугой пучок, поэтому в отчаянии набросился на подол. Добыча тоже оказалась строптивой и скучной: юбка до середины лодыжки, но из плотной ткани и лишь немного расклёшенная, так что и не задрать при всём желании, хозяйка могла о ней не беспокоиться. Невысокие каблуки звонко и дробно застучали по жестяной лестнице в центре башни.

– Филипп Осипович, идёмте? – посмеиваясь в усы, окликнул его Дедушкин. Конечно, он не мог не заметить, как краснел и бледнел граф при виде Титовой, но не хотелось ещё больше его смущать. – Ольга – наш второй штурман, – сказал он, когда Гурьев отмер, пробормотал что-то виноватое и всё-таки ступил на трап. – Весьма толковая барышня.

– Удивительно… – вздохнул Филипп.

– Что толковая? – всё же не сдержался капитан от подначки.

– Нет, что вы! – снова смутился граф. – Неожиданно было встретить её здесь. Не знал, что она служит на дирижабле… Может, стоит передать вниз, что погрузка окончена? – поспешил он сменить тему.

– Не волнуйтесь, все и так видят.

Этот грузовой дирижабль был заметно меньше и проще огромных трансконтинентальных цеппелинов, да и условия на борту предлагал куда более стеснённые. Никаких роскошных покоев и салонов, эффектных обзорных площадок и прогулочных палуб, всё свободное пространство отведено под грузы. У экипажа имелись каюты, но весьма скромные, жили в них по четверо – не считая, конечно, капитана и его помощника, которым полагались отдельные. Пара таких же имелась в запасе для пассажиров, но большинству предстояло спать в тёплом трюме, и первым делом Гурьев пошёл проверить условия, в которых намеревались разместить людей. Оказалось весьма прилично: имелись матрацы и подушки, да и полки, на которых их разложили, неплохо заменяли койки.

Помимо охраны, Филипп решил взять с собой бригаду толковых землекопов из десяти человек. Смирнов писал, что местные отказывались работать, и чем уговаривать суеверных деревенских жителей, проще было сразу договориться с теми, чья твёрдость духа не вызывала сомнений. Конечно, привезти можно было и поближе, хотя бы даже из Севастополя или русских деревень, но Гурьеву оказалось проще отыскать нужных людей в Петрограде.