Кафе "Любовный роман"

И тут из переулка, будто волна, хлынула толпа мужчин — шумная, возбуждённая, кто-то кричал, кто-то толкался, и через мгновение всё это переросло в потасовку. Секьюрити мгновенно сорвались с места, голоса стали резкими, команды короткими, и улица на несколько минут превратилась в поле боя. Дарина инстинктивно вжалась в стену, стараясь стать незаметной. Но один из парней, пьяный, с расстёгнутой рубашкой и дикими глазами, вдруг вынырнул из хаоса и уставился на неё.

— Эй, ты чего тут стоишь? Скучаешь? Давай с нами! — он шагнул к ней, и в его голосе не было ни намёка на вежливость — только напор и алкоголь.

Сердце Дарины ухнуло вниз. Она покачала головой, попыталась сказать «нет», но слова застряли в горле. Парень шагнул ближе, и мир будто сузился до этой одной опасной точки. В этот момент в кармане завибрировал телефон. Дарина схватила его, как спасательный трос. На экране — имя: «Владимир».

— Алло, — прошептала она, и голос дрогнул.

— Дарина? Ты где? — в его голосе не было паники, но была такая твёрдость, которая сразу заставила её плечи чуть опуститься.

— У клуба… тут… драка… и один парень… — она не смогла закончить, слова рассыпались.

— Стой там, где стоишь. Не уходи никуда. Я уже еду. Пять минут.

Он не стал задавать лишних вопросов, не стал говорить «держись», не стал успокаивать банальностями. Он просто сказал: «Я еду». И этого хватило. Дарина прижала телефон к уху, будто он был щитом, и смотрела, как секьюрити наконец взяли ситуацию под контроль: растащили толпу, кого-то усадили на асфальт, кому-то что-то строго говорили. Пьяный парень, который к ней приставал, отвлёкся на шум, замешкался, потом его кто-то окликнул, и он ушёл, растворившись в суете. Через три минуты у обочины резко затормозила машина. Владимир выскочил, не дожидаясь, пока двигатель заглохнет. Он пробежал взглядом по улице, нашёл её у стены, и в этом взгляде было столько облегчения, смешанного с гневом, что Дарина сама не поняла, хочется ей плакать или ругаться.

— Ты в порядке? — он подошёл, встал между ней и улицей, будто закрывая собой всё, что могло быть опасным.

— Теперь да, — прошептала она и вдруг почувствовала, как по щекам катятся слёзы — не от страха уже, а от того, что кто-то приехал, потому что она сказала, что здесь ей плохо.

Владимир снял куртку и накинул ей на плечи. Ткань пахла улицей, бензином и чем-то таким, что было только у него — спокойным, упрямым, надёжным.

— Поехали отсюда, — тихо, но твёрдо сказал он. — Тебе не нужно это видеть.

Она кивнула, вцепилась пальцами в лацканы куртки, и они пошли к машине. Улица всё ещё гудела, секьюрити продолжали наводить порядок, но для Дарины этот шум уже стал чем-то далёким, неважным. Когда они сели в машину, Владимир на секунду задержал руку на руле, будто собирался с мыслями, и посмотрел на неё:

— Больше никаких клубов. Если хочешь тишины — будет тишина. Если хочешь просто сидеть и смотреть, как фонари зажигаются, — будем сидеть. Но не там, где тебе страшно.

Дарина хотела возразить, сказать, что она взрослая и сама решает, куда ходить. Но вместо этого просто тихо сказала:

— Спасибо, что приехал.

— Всегда, — просто ответил он, завёл машину, и они поехали прочь от мигающих огней, от криков, от всего, что сегодня оказалось слишком громким.

А где-то в клубе Алина, наверное, всё ещё смеялась над шуткой того парня у бара. И Дарина улыбнулась сквозь слёзы: пусть у подруги будет её маленький праздник. А у неё сейчас — просто дорога, тёплый запах куртки Владимира и чувство, что сегодня кто-то точно не даст ей упасть. Машина плавно остановилась у подъезда. Владимир заглушил двигатель, но не спешил выходить — будто хотел дать Дарине ещё минуту, чтобы перевести дух, чтобы мир перестал вращаться слишком быстро.

— Ну вот. Дома, — тихо сказал он, кивая на освещённые окна её этажа.

Дарина посмотрела на эти окна, будто видела их впервые: не как серые квадраты в стене, а как маленькие маячки, обещающие тепло и тишину.

— Спасибо, что довёз, — прошептала она, пальцы всё ещё чуть подрагивали, но уже не от страха, а от того, как резко сменились декорации: от криков и мигающих огней — к спокойной темноте двора и ровному свету фонарей.

— Не за что, — Владимир чуть наклонил голову, будто взвешивал, стоит ли что-то добавить, и добавил совсем другое: — Если хочешь, я посижу тут, пока ты не войдёшь. Или могу проводить до двери.

Она вдруг улыбнулась — не широко, не радостно, а так, когда внутри что-то потихоньку встаёт на место.

— Знаешь, если не торопишься… заходи на чашку чая. У меня есть какой-то фруктовый, который друг сегодня принёс. И, кажется, ещё остался дынный «чокопай». Предупреждаю сразу: это на любителя.

Владимир приподнял бровь, потом хмыкнул, будто услышал не приглашение, а вызов.

— Дынный «чокопай»? Это уже повод зайти. Люблю, когда вечер преподносит сюрпризы.

Пока Владимир поднимался следом, Дарина быстро набрала Алине сообщение: «Не теряй меня, я дома. Не переживай. Желаю чудесного вечера с красавчиком ». Отправила, выдохнула и только тогда почувствовала, что напряжение окончательно сползло с плеч. Квартира встретила их тишиной и запахом свежего чая, который будто ещё помнил дневной уют. Владимир снял куртку, огляделся — и первым делом уставился на книжные полки, занимавшие почти всю стену в комнаты.

— Ого, — протянул он, подходя ближе и скользя взглядом по корешкам. — Тут целая вселенная. И детективы, и романтика, и что-то такое… с очень серьёзным видом. Ты всё это читала?

— Почти всё, — смущённо призналась Дарина, ставя чайник. — Ну, кроме пары учебников по экономике, которые мне подарили на Новый год, и я до сих пор не знаю, как их вернуть, не обидев.

Владимир рассмеялся — громко, свободно, и этот смех вдруг сделал квартиру ещё уютнее.

— Понимаю. У меня где-то лежит гантель, которую мне бывшая девушка подарила. Мол, «пора начать следить за формой». Я её даже из коробки не доставал. Теперь она стоит в углу и смотрит на меня с укором.

Дарина хихикнула, и неловкость, которая всегда витает в воздухе, когда кто-то впервые заходит к тебе домой, начала таять.

— А что за бывшая? — спросила она, раскладывая чашки и стараясь, чтобы вопрос прозвучал не как любопытство, а как обычное продолжение разговора.

Владимир замер на секунду, будто сам не ожидал, что эта тема всплывёт так легко. Он отошёл к окну, посмотрел на тёмный двор, потом снова повернулся к Дарине — и в его взгляде мелькнуло что-то уязвимое, почти мальчишеское.

— Спортсменка, — тихо начал он, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя по одному. — Карина. Она бегала марафоны, поднимала штангу, жила по секундам. У неё даже кофе был по расписанию: ровно 250 миллилитров в 7:20 утра. Всё было выверено, всё имело смысл. А я… я вечно опаздывал. Не потому что не хотел, а потому что жизнь не умещалась в её график.

Он помолчал, подбирая слова, и Дарина вдруг поняла, что он не просто рассказывает историю — он будто оправдывается перед кем-то внутри себя.

— В какой-то момент она сказала: «Прости, мне нужно пространство». И я не злился. Честно. Просто… каждый раз, когда я вижу, как кто-то бежит по набережной, у меня внутри что-то сжимается. Потому что я сразу представляю её: кроссовки, наушники, прямая спина, взгляд вперёд — она никогда не оглядывалась. Даже на прощание.

Дарина хотела сказать что-то ободряющее, про «время лечит», про «ты найдёшь кого-то», но вовремя прикусила язык. Потому что по его лицу было видно: он не хотел утешений. Он хотел, чтобы кто-то просто выслушал и не стал обесценивать его чувства.

— Наверное, тяжело, когда ты понимаешь, что не вписываешься в чужой идеальный план, — тихо сказала она.

Владимир кивнул, будто эти слова попали точно в цель.

— Да. Самое обидное не то, что она ушла. А то, что я до сих пор иногда ловлю себя на мысли: «А что, если я тогда просто встал бы на час раньше? Если бы научился пить кофе ровно в 7:20?». Будто проблема была во мне. Будто я мог всё исправить, если бы чуть лучше постарался.

— Но ведь нельзя стать чьей-то галочкой в расписании, — возразила Дарина, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Нельзя быть «сорока минутами» между тренировками. Ты не деталь механизма. Ты человек. И тебе нужно больше, чем сорок минут.

Владимир посмотрел на неё так, будто впервые увидел не просто знакомую девушку, а кого-то, кто действительно его понял.

— Знаешь, — он чуть улыбнулся, но улыбка была грустной, — я столько времени потратил на то, чтобы убедить себя, что это я был слишком медленным. Что я не поспевал за её скоростью. А сейчас, вот здесь, в твоей квартире, среди всех этих книг, я вдруг подумал: может, дело не в скорости. Может, дело в том, что мы просто бежали по разным дорожкам.

Дарина села на табуретку у кухонного окна, подтянув колени к груди.

— Иногда хочется, чтобы кто-то просто был рядом, даже если он не вписывается в расписание. Чтобы можно было сказать: «Я сегодня устал, давай просто посидим». И чтобы это было нормально.

Владимир сел напротив, поставил чашку на подоконник и вдруг хитро прищурился, будто решил, что хватит грустить.

— Ладно. Давай без драм. Расскажи лучше про Савку. Если хочешь. Или не рассказывай. Я тут не для того, чтобы вытягивать из тебя слёзы. Просто если хочется выговориться — я умею слушать. Даже когда молчу.

— Знаешь, с Савелием мы расстались не из-за какой-то драмы, — начала она, не глядя на Владимира, а будто разговаривая с паром, поднимающимся от чашки. — Никаких измен, никаких чемоданов у двери. Просто… я хотела большего. Не денег, не подарков, не каких-то подвигов. Просто чтобы он замечал. Чтобы сказал: «Дарина, ты сегодня в этом свитере такая красивая». Или: «Давай сегодня никуда не пойдём, просто посидим». Чтобы он видел, что мне важно.

Владимир замер с ложкой в руке, будто боялся спугнуть её слова. Потом медленно положил ложку и сел напротив, не отводя взгляда.

— А он?

Дарина горько усмехнулась.

— А ему и так всё нравилось. Он говорил: «Ну чего ты придумываешь? У нас всё нормально». Для него «нормально» значило: мы вместе, мы живём, мы едим, мы смотрим сериалы. И этого ему было достаточно. А мне… мне становилось всё тише внутри, будто меня постепенно выключали. Я пыталась как-то это показать: то обниму чуть крепче, то спрошу: «Ты меня любишь?», то просто сижу и жду, когда он сам заметит, что я грустная. А он только вздыхал и говорил: «Не будь такой приставучей, Дарин. Мне и так хорошо».

Она запнулась, почувствовав, как в горле встаёт комок. Но не заплакала. Вместо этого сжала пальцы на тёплой чашке, будто чашка могла удержать всё, что сейчас грозило рассыпаться.

— И знаешь, что самое обидное? — прошептала она. — Я ведь не просила невозможного. Просто хотела, чтобы он хоть раз сказал: «Я вижу, что тебе мало. Давай придумаем, как сделать, чтобы тебе было больше». Но он не хотел ничего придумывать. Ему было нормально. А я чувствовала себя… навязчивой. И от этого становилось стыдно. За свою «приставучесть».

Владимир помолчал, и в этой паузе не было ни осуждения, ни торопливых «он не стоил тебя». Он просто дал ей время выдохнуть.

— Это не приставучесть, — наконец тихо сказал он, глядя кудато мимо, будто подбирал самые точные слова. — Это когда тебе не хватает тепла, и ты тянешься к человеку, потому что думаешь: «Если я буду ближе, если я буду заметнее, он наконец меня увидит». А он… он просто не умел видеть. Не потому что плохой, а потому что не знал, как.

Дарина подняла глаза, и в них мелькнуло облегчение — будто ей разрешили не стыдиться своих чувств.

— Да, — тихо согласилась она. — Именно. Я не хотела быть навязчивой. Я хотела быть нужной. А он воспринимал это как давление. В какой-то момент он прямо сказал: «Мне не нравится, когда ты всё время чего-то ждёшь. Я не могу быть тем, кто всё время тебя спасает». А я и не просила спасать. Я просила просто быть рядом. По-настоящему.

Она замолчала, и лёгкая обида, которая всё ещё жила где-то под рёбрами, вдруг перестала быть острой. Она стала просто грустной. И от этой грусти уже не хотелось кричать.

— Наверное, я до сих пор немножко на него обижена, — призналась она, чуть пожав плечами, будто извинялась за эту обиду. — За то, что он даже не попытался понять, что со мной происходит. За то, что сразу навесил ярлык «приставучая» и закрыл тему.

Владимир кивнул, будто понимал эту обиду и не собирался её обесценивать.

— На обижаться можно. Если тебе не дали места для твоих чувств, нормально, что остаётся осадок. Это как когда тебе говорят: «Не переживай», а ты как раз и хочешь переживать, потому что тебе больно. И если не дают, то обида остаётся.

Он потянулся к «чокопаю», отломил кусочек, задумчиво пожевал и вдруг чуть улыбнулся.

— Знаешь, этот вкус… он странный. Но если к нему привыкнуть, в нём даже что-то есть. Как в воспоминаниях. Бывает, помнишь что-то, и сначала думаешь: «Фу, какой ужас», а потом вдруг понимаешь: «А ведь тогда я была живой. Я чего-то хотела. Пусть и не очень ловко».

Дарина рассмеялась — тихо, но искренне.

— Ты умеешь находить хорошее даже в дынном «чокопае».

— Стараюсь, — подмигнул он, и эта простая шутка снова сняла напряжение.

Они посидели ещё немного, допили остывший чай, поговорили про что-то совсем обычное: про дурацкие сериалы, про запах дождя, про то, как странно выглядит город ранним утром, когда на улицах почти никого нет. И разговор про Савку больше не висел над ними тяжёлым грузом — он просто стал частью вечера.

Когда Владимир встал, чтобы уйти, он снова задержался у двери, чуть наклонил голову — этот его фирменный жест, который уже стал для Дарины почти родным.

— Не прощаюсь, — улыбнулся он.

— Я знаю, — улыбнулась в ответ Дарина. — И спасибо. За то, что не сказал: «Да забудь его». За то, что просто выслушал.

— Всегда, — просто сказал он и вышел, оставив после себя не только запах улицы, но и чувство, что её обиду не назвали глупостью, а приняли как что-то настоящее.

Закрыв дверь, Дарина постояла минуту, прислушиваясь к тишине. Потом прошла на кухню, убрала чашки, выключила свет и остановилась у окна. Город уже почти спал: фонари горели ровно, без суеты, машины проезжали редко, будто тоже не хотели нарушать эту ночную тишину. Обида на Савелия всё ещё была где-то внутри, но теперь она не царапалась, а просто лежала, как старая записка, которую давно пора перечитать и наконец убрать в дальний ящик. Дарина улыбнулась, подумав, что, может быть, именно в этом и есть взросление: не стереть обиду, а перестать позволять ей решать, как тебе жить. Перед сном она ещё раз проверила телефон. От Алины пришло сообщение: «Ты дома? Всё ок? Если что, я могу прямо сейчас приехать с мороженым и всем, что нужно». И следом: «Но если ты просто хочешь спать — я поняла. Спокойной ночи, моя хорошая. Пусть тебе приснится что-то хорошее». Дарина улыбнулась и написала: «Всё отлично. Просто устала. Спокойной ночи. Пусть твой красавчик расскажет тебе какую-нибудь смешную историю». Отложив телефон, она легла в кровать и закрыла глаза. И уснула с лёгкой улыбкой, чувствуя, что сегодняшний вечер не был про то, чтобы забыть прошлое. Он был про то, что можно про него рассказать — и не остаться одной.

Глава 5. О том, как Дарину целуют и не дают упасть

Утро понедельника выдалось на удивление ясным — ни тяжёлых туч, ни моросящего дождя, только прохладное солнце и лёгкий ветерок, который будто специально дул так, чтобы бодрить. Дарина впервые решилась на пробежку: надела старые кроссовки, натянула худи с капюшоном и вышла из подъезда, чувствуя себя одновременно нелепой и смелой — как будто сама себе доказывала: «Я могу. Я просто беру и делаю». К тому же, Верочка Андреевна неожиданно дала еще один бонусный выходной. Парк был почти пустым: пара собачников, старушка с палочкой, да одинокий бегун, который мчался так, будто от скорости зависела его жизнь. Дарина не пыталась никому ничего доказать — она просто бежала в своём темпе, прислушиваясь к дыханию, к шороху листьев под кроссовками, к тому, как с каждым шагом внутри становилось чуть свободнее. И вот на повороте у старого дуба, там, где тропинка ныряла в тень, она резко затормозила. Прямо перед ней стоял Савелий. В той самой ветровке, которую он носил ещё в прошлом году, с тем же упрямым выражением лица, будто мир обязан был подстроиться под его настроение и рыжей копной волос. Он замер, будто тоже не ожидал этой встречи, а потом его лицо расплылось в той самой полуулыбке, от которой у Дарины раньше замирало сердце, а теперь просто становилось неприятно — как от старой, надоевшей шутки.

— Дарин? — он шагнул вперёд, будто хотел обнять, но вовремя спохватился и опустил руки. — Ты что тут… бегаешь? Серьёзно?

Дарина сглотнула, стараясь не выдать, как неприятно ей стоять вот так, лицом к лицу, когда между ними уже давно не было ничего общего. Но в то же время она поймала себя на мысли, что эта неловкость даже полезна: она напоминала, зачем она вообще начала бегать — чтобы чувствовать себя увереннее, а не прятаться от собственных эмоций.

— Серьёзно, — коротко ответила она, поправляя капюшон, будто он мог спрятать её от этого разговора. — У меня теперь утро начинается с пробежки. Надо было раньше начать.

Савелий хмыкнул, но в этом хмыканье не было веселья — скорее, какаято обиженная насмешка.

— Ну да. Всё меняется. То ты сериалы смотришь, то бегаешь. А я вот всё тот же.

Дарина не хотела спорить, не хотела ничего объяснять. Ей просто хотелось, чтобы он не сокращал эту дистанцию, не подходил ближе, не делал вид, что они всё ещё могут быть «как раньше». И в этот момент она вдруг поняла простую вещь: ей не нужно оправдываться за перемены. Это её жизнь, и она имеет право становиться другой.

— Рада за тебя, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, как резинка, которую слишком сильно растянули. — Ладно, мне пора. Ещё круг надо добежать.

Она сделала шаг в сторону, чтобы обойти его, но Савелий будто нарочно чуть сдвинулся, перекрывая путь.

— Подожди. Чего ты торопишься? Мы сто лет не виделись. Расскажи хоть, как дела.

«Не сто лет, а месяц, — подумала Дарина, и внутри всё сжалось от этой привычной манеры Савелия делать вид, будто ничего не случилось, будто он не оставил её с ощущением, что с ней что то не так». Но сейчас эта манера уже не ранила — скорее, вызывала лёгкое раздражение, смешанное с усталостью.

— Дела нормально, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё хорошо. Рада была повидаться, но правда, мне надо бежать.

Но Савелий не собирался её отпускать. В его взгляде мелькнуло чтото упрямое, почти злое.

— Знаешь, я до сих пор не понял, что тогда в парке произошло, — вдруг выпалил он, понизив голос, будто это была не претензия, а попытка разобраться. — Стою, разговариваю с Катей, а тут ты выходишь из беседки, и какой то мужик хватает тебя и уводит. Прямо из под носа. Ты даже не обернулась.

Дарина на секунду замерла, вспоминая тот день: как Владимир просто сказал: «Пойдём отсюда, тут тебе не нравится», и она пошла, потому что в тот момент это было самое правильное решение. И сейчас она не чувствовала ни вины, ни необходимости оправдываться.

— Это был Владимир, — спокойно сказала она, не собираясь оправдываться. — Он не уводил. Он просто помог уйти.

— Ага, — снова хмыкнул Савелий, и в этом «ага» было столько недоверия, что Дарине стало даже смешно. Горько, но смешно. — А я, значит, стоял тут, как дурак, и думал: что вообще происходит? А ты даже не посмотрела.

Она вдруг подумала: «А ведь раньше я бы пыталась всё объяснить, расписать поминутно, лишь бы он понял и перестал смотреть так, будто я его предала».

— Потому что смотреть было не на что, — тихо, но твёрдо сказала Дарина, и сама удивилась, как легко теперь давались эти слова. — Ты был с той девушкой. Я была… просто лишней деталью в этой сцене.

Савелий будто пропустил эти слова мимо ушей. Он шагнул ближе, сокращая дистанцию, и теперь смотрел на неё так, словно пытался вернуть что то, чего уже не существовало.

— Слушай, может, мы просто всё усложнили тогда? — он попытался снова поймать её взгляд, сделать его своим, привычным, «нашим». — Давай сходим куда-нибудь. Просто поболтаем, без драм. Как раньше.

Дарина покачала головой, и в этот раз в её отказе не было ни обиды, ни желания уколоть — просто спокойная уверенность.

— Не надо, Сава. Как раньше не будет. Я уже не та, кто ждёт, что ты вдруг заметишь, что мне плохо. И мне не хочется снова быть «приставучей», потому что я просто хочу, чтобы меня слышали.

На секунду Савелий будто растерялся, будто эти слова ударили его не злостью, а правдой, к которой он не был готов. Но почти сразу его лицо снова стало упрямым, почти злым.

— Ты всегда всё усложняешь, — буркнул он, отводя взгляд и теребя край ветровки. — Раньше всё было проще.

— Раньше я просто молчала о том, что мне тяжело, — спокойно ответила Дарина, чувствуя, как внутри больше нет той острой обиды, которая раньше мешала дышать. — А теперь не хочу.

Она посмотрела на часы, будто проверяя время, хотя на самом деле ей просто нужно было на что то опереться, чтобы не поддаться этому привычному чувству вины, которое Савелий так ловко умел вызывать.

— Мне правда пора, — сказала она, уже увереннее. — Хорошего дня, Сава.

И, не дожидаясь ответа, она развернулась и побежала прочь по тропинке, не оглядываясь. Ветер бил в лицо, кроссовки глухо стучали по асфальту, а с каждым шагом становилось всё легче — как будто она оставляла позади не просто бывшего парня, а целый кусок жизни, в котором ей приходилось быть тише, незаметнее, подстраиваться под чужие правила. Когда она добежала до скамейки у выхода из парка, то остановилась, оперлась ладонями о колени и глубоко вдохнула. Сердце колотилось, но теперь не от страха и не от обиды — а от того, что она смогла сказать «нет» и не почувствовать себя виноватой. Телефон в кармане завибрировал. Дарина достала его, ожидая увидеть сообщение от Алины или Надюши, но на экране было: «Как пробежка? Если ноги ещё ходят, можем взять по кофе у Верочки и просто посидеть. Без драм. С обычными булочками — никаких дынных чокопаев». Дарина улыбнулась, впервые за всё утро по-настоящему и даже не стала задумываться о том откуда он мог о пробежке узнать. Набрала быстро: «Пробежка прошла успешно. Встречусь. И возьму самую обычную булочку. С корицей. И без историй про бывших». Отправила, спрятала телефон и пошла вперёд — уже не бегом, а спокойным шагом, чувствуя, что понедельник, который начинался как очередное испытание, потихоньку становился просто днём. Обычным, хорошим днём, в котором можно было просто дышать, пить кофе и не оправдываться за то, что тебе нужно чуть больше, чем «и так нормально».

Аллея будто решила притвориться самой обычной: листья шелестели, голуби важно расхаживали по бордюру, а солнце светило ровно, без всякого пафоса. Но для Дарины этот понедельник всё равно ощущался как что-то особенное — потому что рядом шёл Владимир, и не нужно было ни притворяться, ни подбирать слова.

— Знаешь, странно, — тихо сказала она, поправляя ремешок сумки. — Обычно по понедельникам я с утра уже в кафе у Верочки Андреевны: Алина орёт из подсобки: «Дарин, там эспрессо опять убегает!», я пытаюсь одновременно протереть стойку и не уронить тарелку, а Верочка Андреевна ходит с папкой и смотрит так, будто знает, кто из нас сегодня опять забыл закрыть холодильник.

Владимир усмехнулся: — И сегодня этого нет?

— Сегодня кафе закрыто на санитарный день, — Дарина развела руками, будто сама не верила в такое чудо. — Верочка Андреевна сказала: «Мне надо посидеть в тишине и посчитать, сколько раз я за месяц сказала не лей сироп на пол». Так что мы с Алиной официально в отпуске на один день.

— Значит, кофе берём в другом месте.

— Именно. И это, между прочим, целое приключение. Потому что в нашем районе есть только два места, где кофе не похож на воду из батареи. Одно — у метро, там бариста вечно спорит с кофемашиной, второе — в переулке, где вместо музыки включают старые выпуски подкастов про котов.

Они выбрали переулок. В крошечном кафе пахло корицей и чем-то уютным, вроде старых книг. Бариста, парень в футболке с надписью «Я не ворчливый, я сосредоточенный», молча кивнул, принял заказ и через пару минут протянул им два бумажных стаканчика.

— Держи, — Владимир протянул Дарине кофе, чуть наклонив стаканчик, чтобы она точно поймала. — Без дынного «чокопая», но с корицей.

— Уже лучше, — рассмеялась она.

Они вышли обратно на аллею, сели на скамейку в тени старого клёна и просто посидели минуту, слушая, как город шумит на своей обычной громкости.