Кафе "Любовный роман"

«Так, собрались, Ди! Вдохвыдох», — мысленно приказала я себе, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Мы одновременно протянули друг другу руки для пожатия и тихонько рассмеялись. И в этот короткий миг мне показалось, что он не такой уж и чёрствый сухарь. Что за этой усмешкой прячется что то ещё — может, усталость, может, одиночество, а может, просто привычка держать дистанцию. Парочка друзей предложила прогуляться в парке перед сеансом. Окинув последним взглядом уже пустующий тротуар, где недавно мелькала рыжая макушка, я пристроилась с противоположной стороны от Владимира и пошла в ногу с друзьями. Надя рассказывала о первой части фильма, который мы будем смотреть, потому что никто не был знаком с этой серией. Это вам не «Сумерки» или «Мстители». Какая то романтическая комедия американского производства, кажется, даже по каким то книгам, но я не вдавалась в подробности. В голове крутилось совсем другое. Взяв билеты в кассе, ребята изъявили желание купить попкорн и содовую, а мы с Владимиром присели на красный диванчик в зоне ожидания. Неловкость, казалось, пропитала весь воздух, делая его густым и тяжёлым, как сироп.

Мужчина, до этой секунды сидевший в телефоне, неожиданно подал голос:

— Значит, ты работаешь в кафе у аллеи?

Странный вопрос. Он же видел меня там и явно не как посетительницу — я ему кофе готовила. Но можно списать на неловкость и незнание, как начать разговор.

— Прохожу практику, да, — коротко ответила я, стараясь не смотреть на него слишком пристально, будто боялась, что он прочитает все мои мысли.

Черешко-старший снова уткнулся в телефон, не подавая признаков жизни. Зачем тогда завёл этот нелепый разговор? Теперь неловкости стало ещё больше, и она висела между нами, как невидимая стена. Через пару секунд Владимир зашевелился и протянул мне телефон. Пальцы будто онемели, и я на секунду задумалась: стоит ли уже пропить курс валерианы? Что за странные реакции моего тела на этого незнакомого мужчину?

Владимир прочистил горло и едва слышно сказал:

— Я хожу в этот зал, он прямо в соседнем здании. — А на мой вопросительный взгляд сразу ответил: — Это на случай, если ты вдруг подумаешь, что я преследую малолетнюю подружку брата.

«Малолетнюю подружку?! Он великий старец, что ли?» — внутри всё вскипело, и терпение лопнуло, как натянутая струна.

— С чего ты решил, что я так подумаю? — вопрос сам возмущённо слетел с моих губ, и я даже не пыталась его удержать.

— А ты сама сейчас своей реакцией подтвердила мои опасения. Тебе наверняка не понравилось, как я тебя назвал. — Его губы продолжали выплёвывать слова, но моё мерило терпения неусыпно накалялось. — Так и поступают малолетние.

— Стоп! Что?! — кажется, сейчас я буду рвать и, возможно, метать. Да как так можно вообще? Он что — пуп земли?!

Оказалось, не пуп земли, но близко. Просто надменный и самоуверенный старший братец Черешко. С таким же дрянным характером, что и его младший братец. Ну нет. Двоих Черешко я точно не вывезу ни сегодня, ни когда либо. Помешали мне уйти парочка друзей: они шумно подхватили под руки и потащили в кинозал, где как раз уже практически все рекламы прошли. И уселись два воробушка рядышком, а мне осталось сесть по одну сторону с Надей, а с другой — делить подстаканник с Владимиром. Раздражённая девушка в кинотеатре рядом с самоуверенным мужчиной, который её бесит, может повести себя по-разному. Я выбрала сразу три варианта: хмурила брови на каждой сцене с поцелуями, старалась сидеть как можно дальше, отодвигаясь на край сиденья, и закатывала глаза, когда «сосед» шевелился в своём кресле или тянул руку к общему ведерку попкорна.

Сеанс дался мне крайне тяжело. Мысли о Савелии неожиданно снова и снова с силой удара об наковальню проникали в голову. Совсем некстати спереди сидела светловолосая девушка с рыжеволосым парнем в обнимку. Скрип моих зубов, казалось, был слышен на весь кинозал. Даже Димка перегнулся через Надю, чтобы вопросительно выпучить на меня глаза. Проигнорировав его, я скосила взгляд на «соседушку». Владимир хмуро смотрел в экран лицом с субтитрами. Так и слышала, как он размышляет: «Сюжет простейший, а герои не доигрывают». Ещё пару минут мужчина мучительно для самого себя старался вникнуть в сюжет, а потом, плюнув на это неблагодарное дело, залип в телефоне. Фильм был с открытым концом, подразумевая следующую часть, а попкорн оказался пересолен. Всё под стать моему настроению, а ведь планы на прогулку с друзьями были такими радужными. Вот и погода решила погрустить: небо затянулось серыми тучами, будто отражало моё внутреннее состояние.

Надя тяжело вздохнула:

— Кажется, дождь начинается…

— Не дрейфь, Пятачок! — рассмеялся Димка. — У нас с братом есть пара зонтиков.

Димка не солгал и вытащил из спортивного рюкзака сложенные атрибуты для такой грустной погодки. Даже небо решило истерично рассмеяться громом — хорошо хоть без молнии. Взгрустнувшую Наденьку тут же накрыл сверху непроницаемый купол ярко-жёлтого цвета.

— Володь, мы пойдём спереди, ну а вы за нами. Догоняйте!

Мужчина тяжело вздохнул, будто сие действо ему настолько претит, что даже дышать стало тяжелее, раскрыл над нашими головами красный зонт, и мы выдвинулись за счастливой парочкой. Капли дождя падали на асфальт, разбиваясь на тысячи крошечных осколков, и мне вдруг показалось, что каждый из них — это маленькая история, которая начинается и заканчивается в одну секунду. И моя история с Савелием тоже была такой — яркой, но короткой. А что будет дальше — пока не знаю. Но, может быть, впереди ждёт что то новое. Что то, что не придётся собирать по кусочкам.

Глава 2. О том, как Дарину Белкину добавили во "френд-зону"

— Вот те на… — протянула Алина, и её рука с тряпкой замерла на полпути к кофемашине. Глаза у неё были такие, будто она одновременно хотела и рассмеяться, и схватить сковороду, и уйти в отпуск на год. — То есть он просто так взял и уехал? В свою чёрную тачку, и всё? Ни «проводи», ни «позвони», ни даже «спасибо за компанию»?

— Ну да, — сдавленно хихикнула я, сама не понимая, то ли мне смешно, то ли обидно до слёз. — Попрощался со всеми в парке и прыгнул в машину. Ребята мне одолжили тот самый зонтик, и я пошлёпала дальше в одиночестве, как грустный утёнок в луже.

Алина шумно втянула воздух, будто собиралась выдать длинную тираду на родном, очень выразительном языке, но вовремя прикусила язык — видимо, вспомнила, что мы всё-таки в кафе, а не на стройке. Вместо этого она с такой силой перевернула табличку «open-close», что та чуть не треснула.

— Вот же… — выдохнула она, не договаривая, но смысл и так был кристально ясен. — Ну ничего, Дарин, зато теперь ты знаешь, кто из них реально умеет быть человеком.

Мы с ней синхронно вздохнули, и этот вздох получился почти как дуэт: один — усталый, второй — возмущённый. Я занялась своими прямыми обязанностями: проверила холодильник, пересчитала сроки годности так тщательно, будто от этого зависела судьба вселенной, и расставила кофейные пары на стойке, чтобы они стояли идеально ровно, как солдаты на параде. Каждая чашка должна была быть готова к бою — к потоку мамочек с детьми, студентов с конспектами и всех тех, кто приходит в кафе, чтобы на пять минут забыть про свои проблемы. Вера Андреевна появилась минут через пятнадцать после официального открытия. Её «Девочки мои!» прозвучало так, будто она принесла с собой кусочек тёплого солнца и аккуратно положила его прямо на стойку.

— Доброе утро, Верочка Андреевна! — в унисон откликнулись мы, и в этот момент действительно казалось, что день уже не может быть плохим.

— А я так спешила к вам, так спешила! — рассмеялась хозяйка, взмахнув руками, будто пыталась взлететь. — Что забыла телефон свой ненаглядный дома, пришлось возвращаться.

Она оглядела помещение, и её взгляд скользнул по каждой детали — по блестящей стойке, по аккуратно расставленным чашкам, по нашим немного сонным, но старательным лицам. И улыбнулась — той самой улыбкой, которая могла растопить даже айсберг.

— Вижу, вы со всем справились. Умницы.

И вот это «умницы» прозвучало как медаль, которую можно повесить на грудь и носить с гордостью.

Половина смены пролетела незаметно. Мы обслужили целую армию молодых мамочек с детишками на летнике — кто-то заказывал какао, кто-то просил подогреть молоко «совсем чуть-чуть», кто-то искал салфетку, потому что ребёнок размазал пюре по всему столу. Потом подтянулись студенты, которые пытались выучить конспекты к зачётам, но отвлекались на каждый чих и на каждый новый аромат из кухни. Когда мы наконец прикрыли дверь и повесили табличку «перерыв», я почувствовала, как с плеч будто свалился небольшой бетонный блок. Я допивала свой душистый чёрный чай с мелиссой, когда Алина неожиданно заговорила — и не о чём-нибудь, а о моей истории. Да ещё и при Вере Андреевне. Под взглядом хозяйки она рассказала абсолютно всё: и про кино, и про зонтик, и даже про то, что я видела в парке своего бывшего. Слова лились из неё, как вода из прорванного крана — быстро, шумно и без остановки. Вера Андреевна слушала, чуть наклонив голову, и когда Алина наконец выдохлась, женщина немного помолчала, будто собирала мысли в аккуратную стопку, как стопку чистых тарелок.

— Дариночка, а скажи мне вот что, — тихо начала она, и голос её был таким спокойным, что даже шум улицы за окном будто притих. — Насколько твоя жизнь в данный момент стала хуже?

Хуже? Хм… Я призадумалась, выискивая в памяти что-то, что могло кардинально измениться, кроме душевных терзаний. В физическом и бытовом плане всё было по-старому: холодильник полон, кровать мягкая, кофе горячий. Но из-за тревог пропала какая-то лёгкость — та самая, когда идёшь по улице и улыбаешься просто так, без причины.

— Любовь… — неуверенно начала я, но Вера Андреевна тут же мягко меня перебила:

— Девочка моя, любовь никуда не пропадала.

Мне показалось, что в её глазах на секунду мелькнула грусть — такая тихая, что её легко было не заметить. И я вдруг задумалась не только о своём одиночестве, но и о её. Ведь это очень странно: такая замечательная женщина, с этим внутренним светом, и при этом одна.

— Ты ведь всё так же любишь петь песни или читать книги, гулять с друзьями и смотреть сериалы. Ты всё так же улыбаешься, когда видишь что-то милое сердцу. Ты всё так же любишь жизнь. Ну, а любовь… Она вокруг тебя и в самой тебе. Не нужно зацикливаться на одной потухшей свече. Достань новую и подожги. Новая так же согреет тебя своим теплом и осветит, возможно, даже лучше старой.

Эти слова упали в душу, как тёплый плед в холодный вечер. Вера Андреевна незримо поставила точку в моих переживаниях, улыбнулась и упорхнула в хозяйственное помещение, где её уже ждали новая книжка и мягкий тёплый плед. После обеда она, по своему обыкновению, пропадала на пару часов в мире фантазий, оставляя нас одних — будто доверяла нам этот маленький кусочек реальности. А я всё думала: в чём для меня любовь? Как она должна проявляться? Я точно не была «потребителем» в нашей паре с Савелием, но безумно хотела, чтобы он как-то иначе выражал свои чувства — не сухими «люблю, куплю и полетели», а чем-то настоящим. Мне нравилось с ним делиться чем-то интересным, вкусно кормить, делать маленькие сюрпризы. Мне было хорошо с ним, но оказалось, что и без него не хуже.

А ведь и правда, как-то папа сказал: «Я боюсь, что без меня она поймёт, что ей и так хорошо. Может, даже лучше». Тогда в нашей семье был тяжёлый период: родители часто ссорились, грозили друг другу разводом, и в один тихий вечер, когда мама уехала к подруге, папа произнёс эти слова. В ту минуту он будто разом осунулся и постарел лет на десять, а его глаза потеряли тот самый огонёк веселья. Прошло пять лет с того вечера, и сейчас мои родители — самые счастливые, отдыхают где-то на Байкале, а каждый субботний вечер звонят мне по видеосвязи и интересуются, как складывается моя жизнь. Я благодарна, что они не пытаются своим «талмудом опыта» задавить меня, а просто радуются, что у меня всё в порядке.

Закончив смену, я закинула на плечо пушистый белый рюкзачок и попрощалась со всеми. Завтра можно было не появляться в кафе — Верочка Андреевна строго-настрого велела мне отдохнуть душой и телом. Даже дала с собой парочку эклеров, оставшихся после клиентов, — как будто знала, что мне нужно немного сладкого, чтобы день стал чуточку светлее. Размышляя о том, как приду домой, заварю себе крепкого чая без сахара и съем эти клубничные эклеры, я улыбалась собственному отражению в луже. Капля упала сверху, и улыбка рассыпалась рябью. «Мы живём жизнь настолько, насколько хватает смелости». Не помню, где я это прочитала или услышала, но всем телом чувствовала, что это правда сегодняшней меня. Осталось только набраться побольше смелости. Зачем пытаться кем-то душу зашить, если я способна на это сама?

Надев беспроводные наушники, я шла домой и безмолвно подпевала песням, чувствуя, как город вокруг становится чуть менее чужим. Краем глаза заметила движение сбоку и замерла, не веря своим глазам: из-за поворота выбежал знакомый силуэт в тёмной ветровке и спортивках, капюшон натянут, лицо наполовину скрыто. Сердце учащённо забилось: «Владимир Черешко!» Вот это встреча, так встреча. А я-то думала, такие, как он, занимаются только в зале, чтобы не портить одежду и обувь об уличную грязь. Удивил, ничего не скажешь.

Поздороваться даже не пришло в голову — вдруг ещё напугаю. Наверняка он бежит в наушниках под любимый плейлист, и тут я — как внезапный рекламный баннер посреди любимой песни. Ещё решит, что я его преследую. Какой бы ни была Дарина Белкина, но точно не сталкершей. Во мне есть хоть какое-то самоуважение и стержень. А мужчина всё-таки был весьма красив, несмотря на мешковатую одежду. Ветровка плотно облегала крепкий торс, и воображение тут же дорисовало пресс, рельеф и сильные руки — те самые, которые могут и турник покорить, и чашку кофе удержать, не пролив ни капли.

Стоп, что?! Не хватало ещё представлять себе ЕГО! Кошмар!

Владимир забежал за поворот, а я, прослушав ещё пару песен, уже была дома. Скинула рюкзачок в прихожей, представила, как сейчас заварю ароматный чай, но меня отвлёк тихий колокольчик уведомления. Одним свайпом я открыла мессенджер и увидела заявку в друзья: «Владимир Черешко, 26 лет». В ушах застучало сердце, как барабан в рок-группе, который решил сыграть соло. Что могло понадобиться от меня этому мужчине? Может, это какая-то шутка? Или он добавил всех подряд? Или… нет, не буду придумывать. С тяжело давшимся вздохом я осела на стул и подумала: а что, собственно, я теряю? Я — свободная девушка, не обременённая никакими обязательствами. И даже если это какая-то очередная ирония от старшего брата Димы, то и пусть.

«Набраться побольше смелости», — крутилась в голове недавняя мысль, и я нажала «принять».

Как романтичная особа, я ожидала, что он непременно должен что-то написать — хотя бы «привет» или «как дела». Но была тотальная тишина. Из колонки играла песня Асии «Адресат», и я, пританцовывая, приводила недавние мечты в жизнь: заварила чай, съела эклер, и он действительно растаял на языке, как маленькое чудо. На этот момент я уже выкинула из головы странную заявку в друзья и позвонила Наде, чтобы просто поболтать. Из-за моей работы в кафе мы стали реже видеться, но по телефону всё так же делились событиями прошедшего дня — это помогало сбросить накопившуюся усталость и тревогу. Надя весело рассказывала про день у родителей: как Иван Иваныч пытался завести мотор соседского мотоцикла, как педаль крутанулась вокруг своей оси и засадила ему по коленной чашечке так сильно, что у мужчины потемнело в глазах. Он, не ожидая такой подставы от железяки, кувыркнулся назад, а потом пришёл домой весь в траве и сене. Женской части семьи показалось, что Иван Иваныч «веселился на сеновале», и мать семейства даже грозно замахнулась кухонным полотенцем. Эта история вызывала у меня улыбку — в ней было столько жизни, столько нелепого, настоящего счастья.

— А ещё Димка только что забрал своего братца из какого-то бара, — загадочно протянула Надюша. — Пьяный в стельку, представляешь?

Владимир напился? Вот те на…

— А я думала, такие, как он, не сидят в барах.

— Ой, да там история такая мутная, — подруга, видимо, заметила мой заинтересованный взгляд и решила пояснить. — Володю давно бросила девушка, а он никак не может её забыть. Она уехала в другой город и очень редко появляется среди наших. То ли спортсменка какая, то ли танцорка…

Мне даже взгрустнулось. Значит, и его когда-то бросили. Может быть, он поэтому такой холодный ко всему — как Кай с замороженным сердцем. Вспомнилось, что я ещё в первую нашу встречу подумала что-то такое. Пока Надя ещё о чём-то болтала, я уже гипнотизировала страничку Владимира: фотографии с пробежек, турники, туристические сходки, рафтинг — будто он специально собирал все самые «мужские» активности, чтобы никто не подумал, что ему бывает грустно.

Когда мы с Надей попрощались и пожелали друг другу сладких снов, в углу экрана мелькнуло уведомление о новом сообщении. Это было от него. Зажмурив глаза, я открыла его, а там… рилс, где пушистый котик смешно выпустил коготки и грозно махал лапками. Под ним сообщение: «Жалкая пародия. Я видел оригинал».

Да он смеётся надо мной! Была такая великая необходимость добавляться в друзья, чтобы скинуть рилс? Какой же он всё-таки… странный.

И как мне теперь ответить? Игнорировать? Сделать вид, что не видела? Но котик меня умилил, и я отправила смайлик чертёнка с улыбкой. Через пару секунд пришло: «Пробежка выдалась жаркой». Я уже почистила зубы и забралась под одеяло, и смущение накрыло меня с головой. Значит, он всё-таки меня заметил, когда пробегал мимо.

«Бег — это не моё, поэтому не разделяю твоего чувства», — написала я.

«А что же тогда твоё?»

«Я люблю хорошие книги — это моё».

Глаза слипались, и я так и уснула в обнимку с телефоном, чувствуя, что день был длинным, но не таким пустым, как могло бы показаться.

Утро задалось каким-то радостным, будто город решил подарить мне немного солнца. Под музыку я готовила яичницу с помидорами — она получилась просто объеденье, — и параллельно выбирала, в чём пойти в вуз. Остановилась на светлых джинсах и летней блузке с рукавами-фонариками: сегодня должно быть жарко, поэтому стоит одеться посветлее и не забыть про кепку.

Часы напоминали, что пора выходить, и телефон просигналил — уведомление от вчерашнего собеседника: «Ты сегодня на работу?»

Я улыбнулась, потому что в этом «ты сегодня на работу?» не было ни «здравствуй», ни «доброго утра» — он просто шёл напролом, как танк через кусты. И, странное дело, мне это даже понравилось. Как будто он не хотел тратить слова на формальности, а сразу переходил к сути.

«В вуз. Уже выхожу», — ответила я, застёгивая рюкзак и чувствуя, как внутри просыпается что-то новое — не тревога, не обида, а лёгкое, почти щекочущее предвкушение.

Звякнув кнопкой домофона, я вышла на улицу — и будто шагнула в раскалённую духовку. Солнце и правда было ярким и горячим: оно не просто светило, а буквально плавило асфальт, вытягивая из него терпкий запах. Лучи скользили по стенам домов, отражались в стёклах и резали глаза так, что приходилось щуриться. Передо мной с парковки выехала чёрная машина — не просто выехала, а рванула с места, взвизгнув шинами, будто торопилась сбежать от этого зноя. Она подмигнула фарами, и этот короткий световой импульс на секунду ослепил меня. Из-за руля вышел Владимир. Сегодня он предпочёл лёгкий белый костюм из муслина — ткань казалась почти невесомой, но на плечах уже проступили едва заметные капли пота. А его отёкшие глаза после вчерашней пьянки надёжно скрывали тёмные солнечные очки — такие, что в них не разглядеть ни взгляда, ни настроения. В этом была какая-то нарочитая отстранённость: он будто выстроил между собой и миром непроницаемую стену.

Вокруг всё жило своей летней жизнью: на скамейке у подъезда дремала рыжая кошка, лениво подёргивая хвостом; в кустах у забора громко трещали цикады, перекрывая даже отдалённый гул города; а из приоткрытого окна на втором этаже доносился запах жареной картошки и чей-то приглушённый смех. Я замерла на ступеньках, чувствуя, как горячий воздух обволакивает кожу, и вдруг остро осознала: этот день будет непростым. Что-то витало в воздухе — не только жара, но и напряжение, едва уловимое, как электрический заряд перед грозой. Владимир чуть наклонил голову, будто собирался что-то сказать, и в этот момент солнечные очки скользнули вниз, приоткрыв на секунду усталый, тяжёлый взгляд…

– Белкина, садись подвезу.

Дверь машины мягко щёлкнула, отрезав меня от уличного гама. Внутри пахло кожей и цитрусовым освежителем — запах был такой яркий, будто его специально накачали, чтобы перебить всё остальное. Приборная панель мерцала россыпью огоньков, а руль казался слишком спортивным для обычной поездки — как деталь из совсем другой жизни. Черешко хлопнул дверцей, уселся за руль и, не глядя на меня, крутанул ключ в зажигании. Мотор отозвался низким, чуть рычащим урчанием — и я вдруг поняла, почему та машина сзади так спешила: рядом с этим звуком любой городской гул казался тихим шёпотом.

— Ну, рассказывай, какой там у тебя адрес, — бросил он, легко улыбаясь, но в этой улыбке было что-то нарочитое, будто он заранее отрепетировал её перед зеркалом.

Я назвала улицу и номер корпуса, голос прозвучал чуть суше, чем хотелось. Черешко кивнул, резко выкрутил руль, и машина рванула вперёд, словно только и ждала этого момента. Мы неслись по улицам, где тени от домов ложились на асфальт косыми полосами, а светофоры мелькали, как вспышки в замедленном кино. Дорога заняла каких-то десять минут, но за это время я успела тысячу раз прокрутить в голове, стоит ли вообще что-то спрашивать. И всё же, когда машина замерла у кованых ворот вуза, когда я уже взялась за ручку двери, слова сами сорвались с языка — грубо, без прелюдий, будто я боялась, что если помедлю ещё секунду, то снова спрячу всё внутрь.

— Черешко, что тебе от меня надо?

Он замер, пальцы так и остались лежать на руле, костяшки чуть побелели. На секунду показалось, что он вообще не расслышал, будто звук застрял между нами, как застрявшая пластинка. Потом он медленно повернул голову, и солнечные очки скользнули вниз — всего на сантиметр, но этого хватило, чтобы я увидела: в его глазах не было ни насмешки, ни привычной бравады. Там была какая-то странная, почти неловкая тишина.

— Знаешь, — сказал он, и голос вдруг стал тише, без привычного напора, — иногда просто хочется подвезти человека. Без подвоха. Просто… чтобы день у кого-то стал чуть легче.

А может, он и врал. Может, в этом и был весь подвох — говорить так, чтобы ты сама начала сомневаться: то ли он искренен, то ли просто очень хороший актёр. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от этой неопределённости. Он был как загадка, написанная на языке, который я почти выучила, но всё ещё путалась в ударениях. И всё же, несмотря на тревогу, где-то глубоко внутри шевельнулось что-то похожее на интерес — тот самый, от которого мурашки бегут по коже, потому что ты понимаешь: сейчас начнётся что-то новое. Что-то, к чему ты не совсем готова.

Дверь машины щёлкнула, и мир снаружи будто приглушил громкость — остался только этот странный вакуум, пахнущий цитрусовым освежителем и неловкостью. Я вжалась в сиденье, будто надеялась слиться с обивкой и стать невидимкой. Мысль о том, что Владимир мог видеть во мне что-то романтическое, не просто не проскальзывала — она сидела глубоко под плинтусом подсознания, в тёмном углу, куда даже фонарик не достаёт. До неё копать и копать, да ещё и в противогазе. А мой коктейль из интереса и страха был самый что ни на есть настоящий: по спине стекала тоненькая струйка холодного пота — будто сама природа решила напомнить: «Эй, тут тебе не комфортно, не притворяйся, что всё ок».

Тем временем странный мужчина — нет, не мужчина, а ходячая загадка в белом муслиновом костюме — выключил двигатель. Мотор затих с каким-то обиженным вздохом, будто и он устал от всей этой драмы. Владимир повернулся ко мне, окинул взглядом — таким, будто сканировал штрихкод. И витало в воздухе это жутковатое ощущение: он меня не разглядывал, он меня… идентифицировал. Как подопытную мышку в лаборатории, где на клетке ещё не успели написать название вида. От этого захотелось сжаться до размера горошины и просочиться сквозь щель в полу.

— Дарина, я всего лишь хочу приятельских отношений с тобой, — произнёс он спокойно, будто предлагал вместе сходить за хлебом, а не переворачивал мой внутренний мир вверх дном.

— Дружить? И всё? — выпалила я, голос дрогнул, как у человека, который только что узнал, что мороженое теперь делают из сельдерея.

— Да, дружить, — подтвердил он и усмехнулся, явно наслаждаясь моим ошеломлением. В этой усмешке было что-то до обидного снисходительное — будто я устроила трагедию из пустяка. И тут же, не давая мне утонуть в собственных мыслях, быстро добавил: — Хорошего тебе дня. Если будет нужна какая-либо помощь — звони.