Безмолвный крик

Парвати ничего больше не спросила. Она лишь заботливо упаковала горячие блюда в традиционный трёхъярусный металлический тиффин — круглый судок из нержавеющей стали, плотно застегнув его боковые защёлки. Судок был обжигающе горячим и пах настоящим домом.

Через сорок минут я уже шла по коридору нулевого сектора клиники. Охранники у дверей привычно щелкнули кодовым замком, пропуская меня внутрь.

В камере снова было зябко. Лампы под потолком монотонно гудели. Пациент сидел на своей койке в той же позе — ссутулившись, уперев локти в колени, с опущенной головой. Рядом на привинченном к полу столе снова стоял утренний больничный поднос: миска с остывшей серой кашей покрылась тонкой пленкой, к ней также никто не притронулся.

Я бесшумно подошла к столу, сняла с плеча сумку и поставила рядом свой блестящий тиффин. Металлическая защёлка звонко щёлкнула в тишине комнаты. Мужчина медленно вскинул голову. Сквозь тёмные спутанные пряди блеснули его настороженные, уставшие глаза.

— Доброе утро, — мягко произнесла я.

Он не ответил. Лишь смерил меня и металлический контейнер подозрительным, колючим взглядом, в котором сквозило привычное ожидание подвоха.

Я не стала читать ему нотаций о пользе питания и не стала уговаривать, как капризного ребёнка. Вместо этого я отодвинула больничный поднос на край стола, сняла крышку со своего судка и аккуратно расставила ярусы. Густой, пряный аромат домашней кухни мгновенно заполнил стерильную сырость камеры. Запахло свежей кинзой, топлёным маслом, жареным тмином и сладковатым кардамоном. Я заметила, как у него едва заметно дрогнули ноздри. Его кадык судорожно дернулся, сделав голодный спазматический глоток, но мужчина тут же упрямо сжал челюсти и демонстративно отвёл взгляд в сторону стены.

Я спокойно пододвинула один из деревянных стульев к столу, села и разложила перед собой еду.

— Если вы объявили голодовку, чтобы поскорее свести счёты с жизнью, то больничная каша — действительно лучший способ, — негромко, с легкой иронией заметила я, доставая небольшую серебряную ложку. — Но сегодня у меня в меню дал от моей экономки Парвати. И поверьте, если посуда не будет опустошена, она лично приедет в клинику и отчитает за неуважение к традициям.

Пациент оставался неподвижен на койке, но я кожей чувствовала, как он напряжённо следит за каждым моим движением.

Я зачерпнула ложкой горячий дал, смешанный с рассыпчатым рисом, и спокойно отправила в рот. Затем отломила кусочек мягкой, слоистой паратхи. Ела медленно, с удовольствием, показывая ему: здесь только настоящая, тёплая еда, приготовленная с заботой.

Прошло пять минут. В камере слышался лишь тихий стук моей ложки о металл и шум нашего дыхания.

Я отставила свою половину порции в сторону и подвинула второй ярус судка — полную чашу ароматного риса с густой чечевичной подливкой и две целые горячие лепёшки — на противоположный край стола.

— Садитесь, — мягко сказала я, посмотрев ему прямо в глаза. — Еда остынет.

Мужчина все еще сидел не шевелясь. В его взгляде боролись гордость дикого зверя и банальный, мучительный человеческий голод.

— Я не хочу, чтобы мой пациент упал в обморок от истощения посреди сеанса. Это сильно ударит по моей врачебной репутации, — позволила себе легкую шутку, чтобы поскорее вытеснить между нами паническое молчание.

В глубине его темных глаз на долю секунды мелькнула крошечная, едва заметная искорка ошеломления. Будто его это сбило с толку

Он медленно опустил ноги на пол. Двигаясь осторожно, словно в любой момент ожидая подвоха или удара со спины, он поднялся с койки. Мужчина подошёл к столу — высокий, широкоплечий, возвышающийся надо мной даже в этой бесформенной серой робе. Опустился на стул напротив.

Его пальцы — длинные, с разбитыми костяшками и въевшимися царапинами — заметно подрагивали, когда он коснулся фольги с тёплой паратхой. Я профессионально зафиксировала этот тремор. Мелкий, ритмичный, не совсем похожий на обычную мышечную слабость от недоедания. Словно нервная система находилась под каким-то внешним давлением.

Следствие аварии? Или действие постоянных уколов, которые ему делают по предписанию комиссии?

Он посмотрел на еду, затем перевёл взгляд на меня. Я не отводила глаз. Просто кивнула ему на тарелку и мягко, ободряюще улыбнулась.

Мужчина отломил большой кусок паратхи, макнул в пряный дал и отправил в рот. Было видно, как внутри него рухнула последняя плотина. Он ел молча, быстро, жадно, пытаясь сдержать голодную спешку, но тело брало своё. Тёплая домашняя еда возвращала к жизни то, что пытались заморозить эти холодные стены.

Я сидела напротив, не мешая ему и не задавая вопросов.

Когда тарелка опустела, он аккуратно вытер пальцы салфеткой, которую я положила рядом, и медленно откинулся на спинку деревянного стула. Его дыхание выровнялось. На бледных щеках впервые за неделю появился слабый оттенок жизни. Он поднял глаза и посмотрел на меня — долго, неотрывно, без прежней глухой ярости.

— Спасибо, — глухо, едва слышно произнёс он.

Это было первое простое человеческое слово, которое он сказал мне за всё это время. У меня внутри словно оборвалась тугая нить напряжения. На моих губах сама собой появилась искренняя, тёплая улыбка:

— На здоровье. Завтра принесу чай с кардамоном.

***

Когда я вышла из нулевого сектора и поднялась по каменной лестнице на первый этаж, меня уже ждал Ранвир. Он стоял у окна в конце коридора, нервно постукивая пальцами по подоконнику. Завидев меня с пустым тиффином в руках, он стремительно шагнул навстречу.

— Ты просидела там почти сорок минут, Ваани! — неожиданно для меня выпалил он вполголоса, заглядывая мне в лицо с неприкрытым волнением. — Я уже собирался вызвать охрану и вломиться. Что ты там делала?

— Мы просто обедали, Ранвир, — спокойно ответила я, пряча судок в сумку.

Ранвир остолбенел, уставившись на меня так, будто я только что призналась в общении с призраками:

— Обедали?! С ним? Ваани, ты с ума сошла! О нём в городе такие слухи ходят… Полиция и семьи погибших требуют виселицы, а ты сидишь с ним за одним столом и носишь ему домашнюю еду из поместья!

Его слова резанули меня по живому. Внутри мгновенно вспыхнула горячая, обжигающая волна обиды и профессиональной гордости. Я резко остановилась, разворачиваясь к другу. Мой голос был острым и резким.

— Во-первых, он мой пациент. У него амнезия после травмы, и моя работа — несмотря на то, кем его выставляют в городских сплетнях, — помочь ему восстановить память и провести объективную экспертизу. А во-вторых, Ранвир… не обижайся, но я его лечащий врач, и я буду решать, как с ним работать. Я не просто так сидела шесть лет в лучшем университете. И я прекрасно понимаю, с кем имею дело. Не я выбрала быть его лечащим врачом, но я доведу дело до конца. Так что только мне решать, какие методы применять для установления контакта!

Слова вылетели на одном дыхании.

Ранвир стал выглядеть еще более ошеломлённо. Я никогда в жизни не говорила с ним таким тоном — мы с детства привыкли защищаться вместе, а не бросаться упрёками.

Глядя на его растерянное, побледневшее лицо, я медленно перевела дыхание. Стыд обжёг щёки.

— Прости… — я виновато опустила глаза, коснувшись пальцами виска. — Я… я не хотела грубить тебе. Прости, пожалуйста.

Мехра помолчал несколько секунд, внимательно вглядываясь в меня, а затем его лицо смягчилось. Он тяжело вздохнул и тепло, чуть грустно улыбнулся:

— Всё в порядке, Ваани. Я понимаю. У тебя тяжёлый случай, и ты под диким давлением Ашока-сахиба.

Он сделал шаг ближе, ободряюще коснувшись моего плеча:

— Я просто боюсь за тебя. Не забывай, что в этих стенах правила устанавливает твой отец. Не буду тебя отвлекать от работы. Пойду проверю палаты в третьем блоке. Передохни немного у себя в кабинете.

— Спасибо, Ранвир.

Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри сплетаются воедино тревога, вина и странное, упрямое чувство победы.

Сегодня пациент сделал второй шаг навстречу.

4 глава

Когда дежурный полицейский отомкнул замок, я зашла в камеру, прижимая к груди пустой блокнот. Мой взгляд невольно скользнул по комнате и замер на пациенте. Мужчина не сидел на койке, как обычно. Он стоял у самого окна — узкой зарешеченной полосы под самым потолком, через которую пробивался блёклый, сизый свет просыпающегося Саттала.

Я невольно задержала дыхание, рассматривая его со спины. Вчера, когда мы сидели за столом, его фигура казалась ссутуленной и раздавленной. Но сейчас, расправив плечи, он казался огромным. Высокий, под метр девяносто, широкая спина, сильные, рельефные руки, покрытые сеткой старых, уже побелевших шрамов и свежих ссадин. Светлая больничная рубашка без пуговиц была небрежно запахнута, открывая ключицы и сильную шею. Густые, тёмные волосы крупными влажными волнами спадали на плечи. Было в его фигуре что-то первобытное.

Он медленно повернул голову на звук моих шагов. Сквозь пряди волос на меня устремился его тёмный, глубокий взгляд.

— Доброе утро, — тихо произнесла я, делая шаг к столу.

Сегодня я надела тёмно‑синее сари под больничный халат, украсив лёгкий образ маленьким серебряным кольцом‑натх, серебряными маленькими джумками и синеватыми чуриян. Волосы уложила в густой, своеобразный пучок. Пациенты и санитарки то и дело замирали и смотрели мне вслед. От этого становилось неловко, и я мучилась вопросом: не перестаралась ли я? И сейчас на меня также смотрел и он.

Пациент молчал несколько секунд, разглядывая меня так пристально, что у меня по коже побежали мурашки и поднялась легкая паника. Его взгляд скользнул по моим волосам, задержался на лице и опустился к складкам синей ткани.

— Доброе, — негромко отозвался он. Голос звучал непривычно мягко, глубокая хрипота почти исчезла. — Ты сегодня… другая.

Я остановилась у стола, укладывая блокнот на деревянную поверхность.

— Другая? В каком смысле?

— В тебе больше нет того страха, с которым ты входила сюда в первый день, — он медленно отошёл от окна и сделал два шага ко мне. — И этот синий цвет. Тебе идёт. Делает твою кожу теплее, а глаза… похожими на воду в озере, когда туман наконец рассеивается.

Моё сердце ударилось о ребра, вызвав снова легкую тошноту. От его простых, негромких слов в груди разлилось странное, щемящее тепло. Я поспешно опустила глаза к блокноту, пытаясь скрыть невольное смущение, и села на стул.

— Мне очень приятно, спасибо тебе, — я улыбнулась, стараясь вернуть разговору спокойный, рабочий тон. — Но комплименты не входят в программу нашей работы. Садись. Сегодня попробуем кое-что интересное.

Пациент бесшумно опустился на стул напротив. Разница в наших фигурах была поразительной: его широкие плечи почти полностью закрывали от меня серую стену позади.

Я достала чистый рецептурный бланк и ручку. Мне нужно было пересмотреть его карту назначений. Убрать необоснованно тяжёлые препараты, которые глушат его разум последние недели.

— Я отменю в карте таблетки, от которых у тебя раскалывается голова и путаются мысли. Заменю их лёгким травяным сбором и каплями. Чтобы ты мог нормально спать, а не проваливаться в темноту.

Пациент молча наблюдал за тем, как я поставила внизу подпись: Доктор В. Капур.

— Думаешь, отвары помогут вернуть то, что умерло? — он коснулся пальцами своего виска.

— Я думаю, что голове нужно дать отдохнуть от химии. А потом память сама начнёт возвращаться. Шаг за шагом.

Я положила перед ним чистый белый лист бумаги и простой мягкий карандаш.

— Что это? — нахмурился, глядя на пустую страницу.

— Попробуй нарисовать. Всё, что всплывает внутри, когда ты закрываешь глаза. Если трудно говорить словами — пускай рука сама двигается.

Мужчина посмотрел на карандаш, но не спешил брать. Его пальцы с разбитыми костяшками напряжённо сжались.

— Не уверен, что я умею рисовать, Ваани.

— А мне и не нужна картина из галереи, — улыбнулась я, подтолкнув карандаш ближе к его руке. — Это просто способ выпустить то, что давит на тебя. Попробуй.

Он колебался. Несколько долгих секунд в камере стояла тишина, прерываемая лишь шумом дождя за пределами подвала. Наконец, он тяжело вздохнул и медленно потянулся к карандашу. Тонкий деревянный корпус казался совсем крошечным в его сильной ладони.

Мужчина наклонился над столом. Густые волнистые волосы упали на лоб, скрывая его лицо.

Я не стала мешать ему. Принялась быстро выводить на бумаге латинские названия мягких успокаивающих экстрактов ашваганды, капель центеллы и сосудистых препаратов для восстановления после сотрясения. Прежние препараты превращали его мысли в мутную воду, не давая памяти пробиться наружу.

Но краем глаза следила за каждым его движением. Напряжение, которое раньше висело в камере душным облаком, постепенно растаяло. Слышался лишь тихий, ритмичный шорох грифеля о плотную бумагу. Этот звук успокаивал, создавая между нами какое-то хрупкое доверие.

Прошло около двадцати минут. Пациент замер, отложил карандаш и медленно пододвинул лист ко мне. Я взяла рисунок и у меня внутри всё похолодело.

На листе не было абстрактных линий. Тёмными, рваными, но удивительно точными штрихами был нарисован дремучий сосновый бор. Высокие кроны деревьев уходили в хмурое небо, а у их подножия, на самом берегу тёмной воды, стояла хрупкая девичья фигурка в светлом платье. Но страшнее всего было её лицо. Оно было густо, яростно заштриховано карандашом. Словно он изо всех сил пытался вспомнить её черты, но натыкался на непробиваемую, чёрную стену своего забытья.

На самом краю листа, на полях, его неровным почерком на хинди были выведены три коротких слова:

«Лес. Вода. Не успел».

Пальцы, держащие бумагу, мелко задрожали. Я подняла на него глаза.

Мужчина сидел, отвернувшись к стене. Его челюсти были сжаты до желваков, плечи напряглись, а грудь высоко вздымалась от прерывистых вдохов. Он выглядел таким уязвимым в этой своей немой, разрывающей боли, что мне до безумия захотелось протянуть руку через стол и сжать его пальцы.

— Это очень важно, — произнесла почти шёпотом.

— Я помню только как бежал сквозь деревья. Не могу понять, почему вижу эту картинку…

Он замолчал, пряча лицо в ладонях. Я бережно убрала рисунок в папку, застегнула её и поднялась. На сегодня этого было более чем достаточно. Память просыпалась, но эта правда ранила его сильнее, чем любая болезнь.

— На сегодня всё. Ты отлично справился. Отдыхай. Завтра я принесу свежий травяной чай.

Пациент не ответил, но его плечи чуть расслабились. Я вышла из камеры, чувствуя, как внутри меня рождается что-то огромное, пугающее и совершенно несовместимое с должностью врача.

Я сопереживала ему. И это мой самый опасный шаг.

***

Когда я поднялась на второй этаж, в коридоре меня уже ждал Ранвир. Судя по тому, с каким видом он мерил шагами пространство у моего кабинета, разговор предстоял непростой. Руки его были скрещены на груди, а нахмуренные брови сходились на переносице.

— Ну что, доктор Капур? — негромко, но с явным раздражением произнёс он, когда я подошла ближе. — Опять носила ему домашнюю еду? Опять болтала с ним о жизни?

Я устало вздохнула, прислонившись плечом к стене. Голова после сеанса гудела.

— Ранвир, давай не сейчас…

— Нет, погоди, Ваани! — перебил он, делая шаг ко мне. — Ты вообще понимаешь, что творишь? Ты переступила черту. Ты не просто лечишь его, ты сближаешься с опасным человеком, которого обвиняют в зверском убийстве! Об этом уже шепчется персонал на первом этаже. Если об этом узнает твой отец…

— Отец ничего не узнает, если ты не побежишь докладывать ему каждый мой шаг! — не выдержала я, снова вспыхнув от злости. Внутри поднялась горячая волна протеста.

Ранвир опешил. Его глаза расширились от обиды.

— Я пытаюсь защитить тебя! Я твой друг, Ваани!

— Я знаю, что ты мой друг, и я ценю это! — уже спокойнее, но твёрдо ответила я, глядя ему прямо в глаза. Я выпрямила спину, сжимая в руках папку с рисунком. — Но я уже говорила тебе: я действую своими методами. Мой подход работает. Он начал вспоминать, Ранвир.

Мехра тяжело выдохнул, проводя рукой по волосам. В его взгляде мелькнуло горькое разочарование, смешанное с беспокойством.

— Ты играешь с огнём, Ваани. И боюсь, когда ты это поймёшь, обжигаться будет уже поздно.

Он развернулся и молча зашагал по коридору, оставив меня одну у закрытой двери кабинета. Я прикрыла глаза, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть. Ранвир был прав в одном: я действительно играла с огнём. Но остановиться я уже не могла себе позволить.

5 глава

Следующие несколько дней в нулевом блоке прошли в напряжённом молчании.

Пациент стал ещё тише. После того рисунка и воспоминания о лесе его словно затянуло обратно в раковину. Он почти не поднимал головы, когда я входила, пил травяной настой, который я приносила, но отказывался рисовать или говорить о прошлом. Я не давила. Я знала, что затишье перед бурей — это нормальная защитная реакция психики, пытающейся переварить вскрывшуюся правду.

Но шла третья неделя и ему не становилось лучше.

Я спустилась в подвал ближе к обеду. Дежурный полицейский отпер замок, пропуская меня внутрь. Воздух в камере был затхлый. Мужчина привычно сидел на койке, сгорбившись, обхватив голову руками. Его плечи мелко дрожали.

— Эй… — осторожно позвала я, делая шаг вперёд. — Посмотри на меня.

Он не ответил. Но когда я сделала ещё одно движение, он резко вскинул голову.

Боже мой. Его лицо было бледным до синевы, на лбу выступили крупные капли холодного пота, а зрачки расширились настолько, что почти полностью затопили радужки. В его взгляде не было узнавания. Там клубился чистый, ослепляющий ужас человека, заживо горящего в собственном кошмаре. Мелкая мышечная дрожь била всё его тело — неестественная, лихорадочная, словно нервная система подверглась колоссальной перегрузке.

— Посмотри на меня, это я, Ваани, — испуганно произнесла я, медленно приближаясь к столу.

Но, кажется, он меня не слышал. С глухим, звериным рычанием, полным дикой агонии, он сорвался с койки.

В этот момент в замке с лязгом повернулся ключ. Видимо, дежурный полицейский, услышав шум через решётку, решил проверить обстановку. Дверь резко распахнулась, и двое охранников шагнули в проём, инстинктивно хватаясь за дубинки.

Гулкий звук открывающейся двери стал детонатором. Для больного, дезориентированного разума это выглядело как нападение.

— Не подходите! — взревел он голосом раненого зверя.

Один из охранников сделал шаг вперед, пытаясь применить шокер. Это была фатальная ошибка.

Пациент метнулся к нему с молниеносной скоростью. Одним мощным ударом выбив оружие из рук охранника, он отбросил его к стене так, что тот со стоном осел на бетон. Второй полицейский попытался замахнуться дубинкой, но мужчина перехватил его руку, с хрустом выкручивая запястье.

В камере начался настоящий хаос.

— Нет! Стойте! Не трогайте его! — закричала я, бросаясь между ними.

В этот момент пациент, ослеплённый адреналином и паникой, замахнулся для удара. Огромный кулак рассек воздух в сантиметре от моего лица. Инерция бросила его вперед, и мужчина со всей силой налетел на меня. От мощного толчка я потеряла опору, ноги запутались в складках сари, и я с криком полетела назад.

Глухой удар о холодный бетонный пол выбил из моих лёгких весь воздух. В глазах мгновенно потемнело от острой боли в затылке и спине. Я задохнулась, пытаясь сделать вдох, но грудную клетку словно сковало тисками.

И в эту же секунду тяжелая тень навалилась сверху.

Пациент рухнул рядом со мной. Дыхание было диким, прерывистым, как у загнанного зверя. Подчиняясь первобытному инстинкту выживания, он прижал меня к полу, схватив своими мощными руками за плечи. Его пальцы впились в ткань моего сари. Лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

Я лежала на спине, не в силах пошевелиться от боли и шока, и смотрела прямо в его безумные, расширенные от ужаса глаза. Сама же широко распахнула глаза, от шока и… испуга. Настоящего, беспомощного испуга перед лицом стихии.

Я не могла закричать, не ударить его, защищаясь. Просто замерла под его тяжестью, глядя снизу вверх, чувствуя, как по щеке катится слеза.

Буря, бушевавшая в его зрачках, мгновенно стихла, сменившись ледяной, отрезвляющей пустотой. Его взгляд упал на моё лицо. На слёзы. На дрожащие губы.

Лицо мужчины мгновенно исказилось от невыносимого, абсолютного ужаса. Пальцы, сжимавшие мои плечи, мгновенно разжались, будто моя кожа обожгла его раскалённым железом. Он судорожно выдохнул, отпрянув назад так резко, что едва не врезался спиной в железную койку.

— Ваани… — сорвалось с его разбитых губ хриплым, полным отчаяния шёпотом.

Он испугался. И скорее всего — себя.

Мужчина в ужасе уставился на собственные дрожащие ладони, словно видя на них кровь близкого. Его снова затрясло крупной, неконтролируемой дрожью.

— Уходите… — прохрипел он, вжимаясь спиной в холодный бетон и забиваясь в самый дальний угол камеры, закрывая голову руками. — Уходи отсюда! Я монстр… Я покалечу тебя! Убирайся!

В распахнутую дверь влетел Ранвир с подоспевшими санитарами.

— Ваани! Ты в порядке?! — Мехра упал передо мной на колени, подхватывая за плечи и помогая приподняться. Его лицо побледнело от страха. — Этот дикарь напал на тебя?! Я же говорил! Я предупреждал тебя!

— Ранвир… стой… — с трудом выдавила я, задыхаясь от боли в ушибленном месте и цепляясь пальцами за рукав его халата.

Я перевела взгляд в угол камеры.

Пациент все ещё сидел на полу, съёжившись, обхватив колени руками и судорожно хватая ртом воздух. Он смотрел на меня из темноты глазами затравленного зверя, который ненавидел себя за собственную неуправляемость больше всего на свете.

Мне стало невыносимо, до слёз больно видеть, как мой пациент разрывает себя изнутри.

— Не применять силу! — сдавленно крикнула я санитарам, пока Ранвир бережно поднимал меня на ноги.

Но даже когда тяжёлая дверь захлопнулась за нами, в ушах стоял не крик санитаров, а тот сокрушённый, отчаянный шёпот: «Я монстр…»

6 глава

Саттал затянул дождями на целую неделю. Ливень не прекращался ни на час, превращая мир за окнами в сплошное серое пятно. Вода бурными потоками стекала по желобам клиники, сосны шумели так неистово, словно пытались предупредить о чём-то. В коридорах стало совсем зябко. Врачи и медсёстры кутались в тёплые шали поверх халатов, а воздух пропитался запахом влажной шерсти и имбирного чая.

После того страшного срыва пациент закрылся. Он забился в тот самый угол своей камеры, накрывшись с головой тяжёлым байковым одеялом, и превратился в неподвижный серый холм. Дежурный врач докладывал, что он не реагирует на обращения, отказывается от осмотра и почти не шевелится, а с обеденного подноса исчезает только хлеб и вода.

Ранвир перехватил меня у лестницы. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он почти не спал, проводя время в клинике.

— Ваани, остановись, — преградил мне путь, положив руку на перила. — Он не хочет никого видеть. Дай ему время. Или дай время себе. У тебя на затылке всё ещё огромная гематома.

Я осторожно коснулась рукой места ушиба, прикрытого волосами. Голова всё ещё ныла тупой, пульсирующей болью по ночам, но это было ничто по сравнению с тем, что я чувствовала, вспоминая его взгляд перед тем, как он отпрянул.

— Я не пытаюсь лечить его, Ранвир. Я просто хочу навестить его.

Мехра только горько покачал головой и отошёл. Он не понимал, и я не могла его винить.

Я спустилась вниз. Охранники у дверей изолятора теперь смотрели на меня с явным сочувствием, как на смертницу. Замок щёлкнул, пропуская меня внутрь. В камере было только мерное, едва слышное гудение ламп. Серый холм в углу даже не шелохнулся.

Я поставила принесённый контейнер с едой на стол, придвинула стул и села так, чтобы не тревожить его пространство, но так, чтобы он чувствовал моё присутствие.

— Сегодня в лесу совсем не видно неба, — заговорила я негромко, глядя на голые бетонные стены. — Туман такой густой, что Парвати утром заблудилась по дороге к нашему дому, хотя ходит по этой тропе тридцать пять лет. Она прислала тебе сегодня лепёшки с семенами калинджи. Говорит, они придают сил, когда на душе тоскливо.