Год огня и пепла

Потом пошли дальше. На восток. Всё время — на восток.

Глава 5. В окружении

На третий день стало ясно, что они в окружении.

Рудаков собрал офицеров — Алексея, Виктора, Хабибуллина, и ещё одного — лейтенанта Захарова, который присоединился ночью с пятнадцатью людьми. Захаров был артиллерист, но без пушки — его батарея погибла в первый день.

— Итак, — сказал Рудаков, расстелив на земле карту, которую Захаров вытащил из планшета убитого офицера. — Мы здесь. — Палец ткнул в точку западнее Смоленска. — Немцы — здесь, здесь и здесь. — Пальцы ткнули трижды, образуя полукруг. — На востоке — тоже немцы. Мы в мешке.

— Прорываться надо, — сказал Хабибуллин. — На восток. К своим.

— Чем прорываться? — спросил Захаров. — У нас винтовки. У них — танки, артиллерия, авиация.

— Ночью, — сказал Алексей. — Прорываться ночью. Танки ночью не ходят. Пехота спит. Можно просочиться.

Рудаков посмотрел на него долго.

— Морозов, ты готов вести головной отряд?

Алексей сглотнул. Головной отряд — это значит — первый. Первый в бой. Первый — в смерть.

— Готов, — сказал он.

Решили: ночью. В четыре часа — самое тёмное время. Головной отряд — двадцать человек, лучших, под командой Алексея. За ними — основная колонна. Рудаков — в центре. Хабибуллин — арьергард.

Весь день они прятались в лесу. Ели — что нашли: ягоды, грибы, коренья. Кто-то поймал белку — зажарили на огне. Вкус был горький, но голод не давал разбираться.

Алексей проверял людей. Говорил каждому — лично, в глаза: «Ночью — тихо. Как мышь. Если стреляют — не отвечать. Если впереди — немцы, я останавливаю. Все — ложимся. Ждём. Если прорвались — не оборачиваться. Бежать на восток до рассвета.»

Петренко подошёл к нему вечером. Сел рядом, молчал.

— Серый, — сказал Алексей. — Ты в головном отряде.

— Знаю. Ты вчера сказал.

— Ты не боишься?

Петренко подумал.

— Боюсь, — сказал он. — Но что делать? Если не я — то кто?

Алексей кивнул. Это был правильный ответ. Не геройский, не громкий — просто честный.

В четыре часа ночи они двинулись. Лес был чёрный, как чернила. Ни луны, ни звёзд — небо затянуто облаками. Алексей шёл первым, держа винтовку на изготовке. За ним — Петренко, потом — Хабибуллин, потом — остальные.

Они шли по оврагу — низкому, заросшему кустами. Вода стояла по колено, и ноги тонули в иле. Но это было хорошо — в овраге не видно, не слышно.

Через полчаса Алексей остановился. Впереди, на бруствере оврага, — тень. Человеческая. Стояла и курила — огонёк сигареты мерцал, как светлячок. Немец.

Алексей поднял руку — «стоп». Все замерли. Он прислушался. Немец что-то напевал — тихо, лениво. Баюкал сам себя.

Алексей снял сапог. Тихо, по одному. Босая нога коснулась холодной воды. Он пополз — медленно, как змея, по-пластунски. Земля была мокрая, липкая. Он дышал через раз, стараясь не шуметь.

Немец стоял в трёх метрах. Спиной к оврагу. Курил, глядя на восток. Алексей видел его — высокий, в длинной шинели, с автоматом на груди.

Одно движение. Нож — который Алексей носил в сапоге — вошёл мягко, как в масло. Немец дёрнулся, издал звук — как сдавленный вздох — и упал. Алексей поймал его, уложил тихо. Сердце билось так, что казалось — все слышат.

Ждал. Минуту. Две. Тишина. Он махнул рукой — «вперёд». Люди поднимались из оврага и шли, перешагивая через тело.

Так они прорвались. Через час вышли из оврага, миновали дорогу, на которой стоял немецкий грузовик — пустой, с заглушенным мотором — и углубились в лес на восток.

— Прошли, — сказал Петренко. Голос его дрожал.

— Прошли, — подтвердил Алексей.

А потом — сзади, из темноты — раздалась очередь. Автоматная. Оглянулись: арьергард Хабибуллина встретился с немецким патрулём. Стрельба была короткой — минуты три. Потом — тишина. Хабибуллин не вышел.

Они ждали полчаса. Потом — ещё полчаса. Хабибуллин не вышел.

— Уходить надо, — сказал Рудаков. — Светает скоро.

Они ушли. Без Хабибуллина. И Алексей всю жизнь помнил его — чёрные усы, спокойные глаза, и слово «была» — «Сороковая дивизия. Была и нету.»

Глава 6. Партизаны

Через неделю после прорыва они вышли к деревне Заречье — маленькой, в пятнадцать дворов, спрятанной в лесах, далеко от больших дорог. Здесь было тихо. Здесь не слышно было войны — только куры, да собаки, да ветер в верхушках сосен.

Деревня встретила их настороженно. Староста — дед Митрий, с бородой до пояса и глазами, как два угля, — вышел на крыльцо и спросил:

— Вы кто?

— Красноармейцы, — сказал Рудаков. — Отступаем. Нас — сто человек. Накормите, если можете.

Дед Митрий смотрел долго. Потом кивнул:

— Заходите. Хлеба нет, но картошка есть. И молоко.

Их расквартировали по домам. Алексей попал в дом к вдове — Марфе Тимофеевне, женщине лет сорока, с тёмной косой и руками, красными от работы. У неё было двое детей — мальчик лет десяти и девочка лет семи. Мальчика звали Стёпка, девочку — Алёнка.

Марфа накрыла на стол: вареная картошка, парное молоко, чёрный хлеб. Алексей ел и не мог остановиться. Голод — зверь, который сидел в желудке, рвался наружу, и его нельзя было обмануть.

— Далеко немцы? — спросила Марфа, когда он доел.

— Не знаю. Может, двадцать километров. Может, меньше.

— У нас тут леса. Глухие. Не полезут, — она сказала это уверенно, как будто знала наверняка. — Тут и свои прячутся.

— Какие свои?

Марфа оглянулась — на детей, на дверь. Понизила голос:

— Партизаны. Есть тут, в лесу, отряд. Два десятка мужиков. С оружием. С начальством. Они и до вас тут были — проходили неделю назад, на запад. Мы им — еду, они — новости.

Алексей поднял голову.

— Кто командир?

— Из своих. Из этих мест. Фёдор Качалов. До войны — председатель колхоза. Теперь — партизан. Серьёзный мужик.

— Как найти?

— Я sentника. Стёпка, — она повернулась к сыну. — Своди товарища к Качалову. Знаешь, где лагерь?

Стёпка кивнул, не улыбаясь. Глаза у него были взрослые, не детские.

Через час Алексей стоял в партизанском лагере — на лесной поляне, окружённой соснами. Лагерь был устроен на скорую руку: шалаши из веток, костёр, несколько ящиков с боеприпасами. Люди — мужики разного возраста, от семнадцати до пятидесяти, в разной одежде — кто в военной, кто в гражданке.

Командир — Качалов — сидел на пне и точил нож. Мужик лет тридцати пяти, широкий, с рыжей бородой и глазами, которые смотрели прямо, не мигая.

— Лейтенант Морозов, — представился Алексей.

— Качалов, — он кивнул. — Слышал про вас. Марфа сказала — сто человек. Это хорошо. Нам люди нужны.

— Вы нас примете?

— Приму. Только — у меня свои правила. Первое: подчинение. Здесь командир — я. Второе: дисциплина. Без неё — смерть. Третье: дело. Кто не воюет — не ест.

Алексей кивнул.

— Согласен.

— Хорошо. Тогда — так. Ваш капитан Рудаков — при ранении. Будет моим заместителем. Вы — командиром роты. Ваш сержант — Петренко — командиром взвода. Связист ваш — Селезнёв — связистом и у меня. Вопросы?

— Один. Какой план?

Качалов усмехнулся. Нож блеснул.

— План — выжить. И мешать. Мешать немцам — везде, где можно. Дороги минировать, мосты взрывать, связь рвать, конвои бить. Не давать им покоя. Ни днём, ни ночью.

Так Алексей стал партизаном.

Первую неделю — обживались. Ставили лагерь, рыли землянки, организовывали дозоры. Качалов оказался толковым командиром — жёсткий, но справедливый. Он знал лес, как свою ладонь, и немцев — тоже знал: до войны прочитал всё, что мог найти про тактику немецкой армии.

Петренко стал незаменимым — он ходил по деревням, собирал еду, договаривался с мужиками. Люди ему верили — потому что он был простой, открытый, и говорил правду.

Виктор Селезнёв собрал радиостанцию — из деталей, найденных в разбитой машине на дороге. Ночью он ловил Москву — голос Юрия Левитана, который говорил: «Война. Война. Война.» И сводки — где наступают немцы, где наши отступают, где держатся.

Алексей слушал и думал: «Вся страна — как мы. Вся страна в окружении. Вся страна — в лесу.»

Через неделю Качалов провёл первую операцию — засаду на дороге. Дорога шла с запада на восток, и по ней — каждый день — ездили немецкие грузовики. Лёгкие, без охраны.

Засада была простая: мину — на дорогу, людей — в кювет. Когда грузовик наедет на мину — стрелять.

Алексей командовал. Сердце колотилось, но руки не дрожали — впервые с начала войны. Он привык к страху, и страх стал не врагом, а соседом — неприятным, но знакомым.

Грузовик шёл медленно, покачиваясь на ухабах. В кузове — ящики, прикрытые брезентом. Два немца в кабине — один курил, другой смотрел на дорогу.

Мина взорвалась под передним колесом. Кабина подпрыгнула, грузовик завалился на бок. Алексей крикнул: «Огонь!» — и восемь винтовок ударили одновременно.

Немцы в кабине были убиты сразу. Из кузоса — выскочил третий, молодой, без оружия. Он поднял руки и закричал: «Nicht schießen! Nicht schießen!»

Его взяли в плен. Первый пленный. Немец — блондин, с веснушками, лет двадцати. Дрожал, как лист. Плакал. Алексей смотрел на него и не знал, что чувствовать. Злость? Жалость? Ничего?

— Что с ним делать? — спросил Петренко.

— Отправим в штаб, — сказал Качалов. — Если будет штаб. Пока — в яму. Под охрану.

В грузовике нашли ящики с патронами — тысячи, немыслимое количество. И еду — консервы, хлеб, шоколад. Немецкий шоколад. Алексей отломил кусок и попробовал. Сладкий. Очень сладкий. Он не ел сладкого три недели, и вкус показался ему неземным.

— Вот, — сказал он, раздавая шоколад бойцам. — Вот вам война. Сладкая и горькая одновременно.

Глава 7. Дорога на восток

Прошёл месяц. Июль сменялся августом. Партизанский отряд вырос — до двухсот человек. Приходили из окружения, из деревень, из лесов. Качалов принимал всех — проверял, допрашивал, распределял. Кто-то был боевой, кто-то — нет. Но все хотели одного — драться.

Алексей командовал ротой — сорок человек. Люди его знали и доверяли. Он был справедлив, не кричал, не наказывал без причины, и в бой — ходил первым. Это было главное: командир, который ходит первым, — командир, которому верят.

В августе пришёл приказ — от Москвы. Виктор поймал его по радио: «Всем партизанским отрядам — наносить удары по коммуникациям противника. Рвать связь, взрывать мосты, уничтожать конвои. Ни одного мирного дня врагу.»

Качалов собрал командиров.

— Вот. Приказ. Будем выполнять. Цель — железнодорожный мост через реку Десну. В тридцати километрах отсюда. По нему идут эшелоны — на восток, к фронту. Каждый эшелон — танки, пушки, солдаты. Нужно — мост взорвать.

— Чем взрывать? — спросил Захаров. — У нас — что? Гранаты да патроны. На мост гранат не хватит.

Качалов достал из-под плащ-палатки свёрток. Развернул — взрывчатка. Тола, килограмм двадцать. И детонаторы.

— Где взял? — спросил Алексей.

— Немцы подарили. В грузовике, который вы подорвали. Ящики с патронами — а под ними — тол. Немало.

— Кто пойдёт?

— Морозов. Рота Морозова. И Захаров — он минное дело знает.

Алексей посмотрел на своих. Петренко кивнул. Виктор — тоже. Молодой боец — Алёша Кузнецов, девятнадцать лет, из Рязани, — поднял руку:

— Я добровольцем.

— Добровольцем куда? — спросил Алексей.

— На мост. Подрывником. Я химик. До войны — в техникуме учился. Взрывчатку знаю.

Алексей посмотрел на него. Худой, высокий, с носом, похожим на клюв. Ничего особенного. Но глаза — спокойные, серьёзные.

— Возьму, — сказал он.

Они шли три дня. Лесами, обходя дороги, обходя деревни, где могли быть немцы. Ночевали в шалашах, ели — что давали деревенские: хлеб, картошку, молоко. Один раз — попали под дождь, такой сильный, что промокли до белья, и сушились потом у костра, голые, как новорождённые.

На третий день вышли к реке. Десна — широкая, спокойная, с жёлтыми берегами. Мост был виден издалека — железный, на каменных быках, с настилом из брёвен. На мосту — охрана. Часовые, два, с автоматами. И — прожектор, который шарил по воде и берегам.

— Два часовых, — сказал Захаров, глядя в бинокль. — И — собака. Овчарка. На берегу.

— Собака — это плохо, — сказал Алексей. — Учует.

— Надо — отвлечь. Петренко, умеешь по-собачьи?

Петренко гавкнул. Все засмеялись. Даже Алёша Кузнецов, который обычно не смеялся.

— Не так, — сказал Алексей. — Надо — по-настоящему. Псарня. Где-то здесь должна быть псарня. Если собаку увести...

— Или застрелить, — сказал Захаров просто.