Дело о пропавшем Перуне, медном котле и Золотом Полозе

Дара Бояринова

Дело о пропавшем Перуне, медном котле и Золотом Полозе

Часть I — Усы, шестерёнки и демон.

Глава 1

Едва оторвалось от края земли солнышко, начищенное, что твой медный таз у доброй хозяйки, а уж загудел-зашумел Вышеград-на-Паровой. Не колокольный то был звон, не гуслярный перебор, а гул иной, утробный, железный. То шипел пар, вырываясь из труб, то лязгали шестерёнки в мастерских, то ухал вдали молот паровой в кузнечном ряду. Воздух в граде слоился, как пирог на пиру: внизу дух пряный, с луговых трав, посередине — дымок печной, кисловатый, а поверху — вонь едкая, машинная, от масла горячего.

На ступенях капища главного стоял Ратибор Железный Ус. Стоял как вкопанный, будто из серого гранита высеченный. Был он дитём двух начал: отец — волхв мудрый, мать — механикесса искусная. Оттого и усы его, не простые, а закрученные в тугие пружинки, нынче поникшие. Механизм тот, что соль нюхательную подавал, от сырости утренней заел, и усы висели уныло, ровно и дух его дружинный.

А перед ним пустота зияла. Место Перуна—батюшки, идола могучего, пусто было. Лишь на дубовом постаменте борозды глубокие виднелись да пятна жирные — не деготь простой, а масло машинное.

— Ох, беда—беда! — причитал волхв седой, руками заламывая. — Не грянет гром-Перун, не сверкнёт молния! А кулеш? Как же кулеш без котла? Разгневаются боги, голодные останутся!

Рядом с Ратибором стояла Любава Искра. Коса цвета спелой ржи с огненными прядями ремешком кожаным перехвачена. Очи светло—карие, почти золотистые. Конопушки озорные на любопытном курносом носу. Щечки яблочки наливные, губки малинки. В общем, краса—девица, а уж про стать и формы и говорить нечего. И как всегда, сарафан на ней: не жемчугом шитый, а шестерёнками медными. Звенели они при каждом шаге её тихонько, отпугивая не токмо кавалеров, но и зевак праздных.

— Не голоси, отец, — пробасил Ратибор. Нос его орлиный воздух втянул. — Чуешь? Пахнет тут не токмо страхом да святотатством. Пахнет... Богданом тут пахнет.

Присел он на корточки, пальцем по следу жирному провёл.

— Масло то для осей тяжёлых. И гляди, следы —волокли его. Сам идол не ушёл. И котёл медный... — выпрямился Ратибор во весь рост богатырский и взор на Любаву перевёл.

В очах его серых тревога смешалась с теплом иным. Вспомнил он, как месяц назад Любава с крыши мастерской Богдана чуть не сверзилась, флюгер чиня. Поймал он её тогда легко, ровно она пёрышко была.

— Стало быть, искать будем и то, и другое, — твёрдо молвила Любава. Голос её сталью зазвенел, той же, что в шестерёнках её сарафана пела.

— Искать, вы барышня, ничего не будете, ибо не вы сыскарь, ежели вы запамятовали, — сложил на могучей груди руки Ратибор.

— И дружинников-то не было! — не обратила внимания на слова Ратибора Любава, пальцем по знаку странному водя, что на постаменте выцарапан был. — А ведь князь Всеслав наказал стражу удвоить перед Купалой. Чудно?!

Ратибор присел, рассматривая знаки на постаменте.

— Ну и что ж мы имеем? — Ратибор снова во весь рост встал, руки на груди скрестил. Усы—пружинки его уныло повисли. — На земле пятна масляные лежат. Не дёготь то простой али жир животный, а масло чистое, машинное. И следы эти... — сапогом он на цепочку отпечатков маленьких указал. — Ровно дитя малое пробежало али нечисть какая мелкая прошлась.

Любава поднялась, ладони отряхивая. Звонко звякнули шестерёнки на сарафане её.

— Я уж и свидетелей сыскала — всё без толку! — руками всплеснула Любава. — Кузнец Глеб сказывает: столб пара он видел, что выше теремов поднялся да рассеялся. А жёнка его бает: «Тень летучая с крылами» то была. А дед Евсей, у ворот сидючи, клянётся-божится: сам идол слез с места да молвил: «Пойду-ка я на техобслуживание, а то скриплю шибко!».

Хмыкнул Ратибор, но лик его суров был.

— Напуган народ-то. Гудит град ровно котёл перегретый. А вот вам, барышня, мой совет, не лезьте не в своё дело!

Любава, повторяя за Ратибором, скрестила руки на груди и гневно сверкнула очами.

— Дело-то общее! Я в том смысле, что общественное!

—Вот я и займусь пропажей общественного!

Любава снова на знаки загадочные глянула.

— А вот что тут самое дивное-то. Руна «Сила» тут выбита, древняя-предревняя. А в черту её шестерня вписана! Будто кто-то удумал чары да железо воедино связать.

Пальцем она по кругу провела, от коего молнии расходились.

— Волхвы бают: «Чёрное Солнце» —знак чар тёмных. А я вижу иное: схема то! Схема пара али силы живой. Круг сей — котёл али ядро суть есть, а молнии — выход силы ярой.

Ратибор ниже наклонился, в царапины всматриваясь.

— А механики что? То же самое рекут? Что схема то?

— Истинно так! Старому Захару из гильдии механиков я чертёж показывала. Рёк он мне: «Дочка, то ж схема редуктора высокого давления! Токмо заместо масла по трубам тем чары должны течь!». Посмеялся надо мной старик.

Нахмурился Ратибор пуще прежнего, нос его орлиный сморщился.

— Стало быть, кто-то удумал соединить то, что соединять не след. Силу древнюю да тягу паровую. Но для чего?

Любава на последний знак указала.

— А вот то? Следы от копытцев малых? Не обувка то человечья, и не лапы звериные. Металл то, али дерево рифлёное... Как ноги у голема железного. Али... — тут осеклась она и на Ратибора глянула очами широко раскрытыми. — Али как поршни...

— Послушай, Любава Искра, — начал он тоном, не терпящим возражений. — То дело княжеского сыскаря. Не твоё дело, механикесса, лезть туда, где замешана древняя волшба, чары да кража!

— Я не лезу! Я помогаю! — Любава вскинула подбородок, её глаза сверкнули. — Кто заметил знаки на постаменте? Кто понял, что то схема? Ты видишь токмо следы и масло, а я вижу связь!

— Ты видишь связь там, где её нет! — отрезал Ратибор. — Ты суёшь свой любопытный нос не в своё дело! Я сыскарь, а не ты! Моя задача — найти идола и защитить город, а твоя — не мешаться под ногами!

— Не мешаться?! — Любава вспыхнула, как порох от искры. — Я уже помогла больше, чем вся твоя дружина! Ах да, у тебя-то и нет никакой дружины! Ибо никому ж не поспеть за мыслью самого Ратибора! Ты ж у нас везде молодец-удалец: и сыскарь великий, и на прогулки под луной девиц приглашать! Ратибор Железный Ус!

— Я ни с кем под луной не гулял! — Ратибор шагнул к ней, нависая горой. — Сколько ж раз говорить-то можно?! Варвара то из злобы наболтала…

— Да всё равно мне, что там болтают твои девицы! — перебила его Любава, ткнув его пальцем в грудь. — Я здесь не за этим! Я хочу котёл да идола найти! Ежели ты не возьмёшь меня с собой, я... я пойду одна!

Ратибор осёкся. Он увидел в её глазах не просто упрямство, а стальную решимость. Он знал тот взгляд: она действительно пойдёт одна.

— Ладно... — нехотя произнёс он, тяжко вздохнув, провёл рукой по лицу. — Ладно, твоя взяла. Но ты делаешь токмо то, что я скажу. И держишься за моей спиной!

— Договорились, сыскарь, — Любава победно улыбнулась.

В тот же миг со стороны мастерской Богдана Парокулака шум великий раздался: лязг да шипение пара — то механический петух вновь на волю вырвался. Но ныне тот шум лишь фоном досадным казался к открытию страшному: завёлся в Вышеграде—на—Паровой кто-то, кто с силами играет куда как более опасными, чем жар в котле перегретом.

Переглянулись Ратибор с Любавой. Ветер в тот миг над куполами теремов пронёсся, гарью из трубы мастерской Богдана пахнуло.

***

Вошли они в кузницу-мастерскую Богдана Парокулака, а там — будто самовар-великан, не ко времени взорвавшись, все свои потроха наружу вывернул. По всему полу, что твоя лебеда в поле, валялись шестерёнки да пружины, а обрезки медных труб лежали, словно змеи, что по кривой дорожке поползли. Посреди того железного беспорядка возвышался сам хозяин — Богдан. Был он мужик дюжий, с руками—лопатами, а лицо его было чернее ночи, будто сажей из печной трубы вымазался, и оттого казался он не человеком, а духом подземным, что в руде ковыряется.

— Богдан! — гаркнул Ратибор с порога так, что гайки с полки горохом посыпались. — Твой петух сбежал! И не просто сбежал, а идола Перуна с собой утащил!

Богдан глаза выпучил, ровно филин на свету:

— Как утащил? Он же механический! У него в голове одна шестерёнка да две пружины!

Тут с улице раздалось громкое «Ку—ка—ре—ку!», но не живой то был голос, а лязг металла да шипение пара.

А на крыше соседского сарая уже стоял тот самый петух. Был он диво как хорош: перья медные на солнце горят, что жар-птицы хвост, глаза-фонари красным пламенем пылают, а из хвоста пар валит — не то от натуги, не то для равновесия.

Увидел петух гостей и в боевую стойку встал.

— Конкуренты! — проскрежетал он голосом неживым. — Моя земля! Мой металл!

И с криком громким, что гром небесный, сиганул он с крыши прямо на Ратибора. Началась погоня по всему Вышеграду. Петух-то оказался проворным да злым: щиты у стражников клевал, ровно орехи щёлкал, лошадей пугал так, что те на дыбы вставали, а колокол на каланче пожарной чуть с купола не сбил.

Токмо и Ратибор не лыком шит был.

— Любава! Масло! — крикнул он.

Любава не растерялась. Склянку с маслом машинным метнула она петуху под лапы. Заскользил тот по брусчатке, аки корова на льду, да и влетел со всего маху в бочку с водицей для лошадей. Раздалось шипение да пар повалил — то горячий механизм с холодной водицей повстречался.

«Ку—ка—ре...» — прохрипел петух напоследок и затих, лишь облачко пара из-под хвоста выпустил.

— Ох ты ж... —подбежал Богдан к своему творению. —Перегрелся, сердешный. И идола вашего он не крал. Он просто службу несёт, территорию от железа чужого охраняет. А идол-то ваш... он деревянный был!

— Деревянный... и тяжёлый, — ответил Ратибор.

— Хм... — почесал затылок кузнец. — Тогда то не он. У него грузоподъёмность — два фунта зерна максимум. Он и котёл-то медный не сдвинул бы.

***

Поймав наконец петуха и уняв шум в мастерской, они двинулись вглубь кузницы. В чреве огромного самовара-охладителя что-то тихо булькало и посапывало. Пахло в мастерской раскалённым металлом, машинным маслом да жжёным сахаром — верный знак, что не проста та кузница-мастерская, чары в ней с металлом сплетаются, да чудеса дивные из шестерёнок да проволоки. Сам же хозяин утащил своего железного стража в дальнюю каморку.

Ратибор сел на перевёрнутую бочку и устало виски потёр. Снял он кольчугу, а под ней рубаха льняная к телу прилипла — вся потом пропиталась. Усы-пружинки его безвольно висели: механизм подачи соли вовсе отказал после встречи с петухом.

Любава же стояла у верстака и шестерёнки в лотке рассеянно перебирала. Сарафан её был в пятнах масла да сажи, а пряди червонные из златой из косы выбрались и лицо обрамляли. На лице её читалась не токмо усталость от трудов праведных, но и настороженность привычная.

— Ты слишком много думаешь, — нарушил тишину Ратибор. Голос его был хриплым да низким от дыма кузнечного.

— А ты слишком мало! — парировала Любава, даже не обернувшись. — Оттого все девки на посаде и вешаются на тебя. Улыбнёшься им белозубо, скажешь пару слов про «очи ясные», они и тают, что воск. А после? После ты дальше идёшь, а их сердца остаются разбитыми, как вот эта шестерня!

С этими словами она со злостью швырнула покорёженный кусок металла обратно в лоток. Звук вышел резким да неприятным.

Поморщился Ратибор, но не от звука того. Встал он медленно, и тень его огромная на стену легла, свет лампы заслонив.

— Да какие девки-то?! — сделал он шаг к ней. Пол под его богатырским весом жалобно скрипнул. — То ж всё для сбора информации! Что ж я, по-твоему, совсем разумения не имею. Ежели б я с каждой девицей под луной гулял, мне б уже бока б то намяли! И не посмотрели бы на то, что я сыскарь да дружинник! Да и не ветреный я малец! Я сын волхва, сыскарь и дружинник! Я цену слову и делу ведаю! Не было, слышишь, не было у меня с той девахой встреч тайных под луной! Ложь то всё! — подошёл он вплотную к верстаку, навис над ней горой. Любава голову подняла, чтобы в глаза ему смотреть. — Ты думаешь, я такой же балабол пустой, как те болваны боярские, что к деду твоему свататься ездят?

Протянул Ратибор руку и коснулся осторожно её щеки шершавой ладонью от мозолей сабельных.

— Не умею я речи красивые сказывать, Любава Искра. Слова мои просты да прямы, как удар моей сабли. Но честны они.

Наклонился он ближе. Пахнуло от него потом мужицким, да железом горячим, и ещё чем-то неуловимым — духом поля летнего после грозы.

— Люблю я тебя. Не за то, что ты боярина внучка. Не за то, что руны читаешь, да котлы собираешь лучше любого мужика в Вышеграде. А за то, что ты есть такая — огненная Искра моя, в том граде пара и масла.

Замерла Любава. Разжала она кулак свой на краю верстака.

— Ты... ты всегда такие речи ведёшь с девицами, — прошептала она голосом дрожащим. — То всем известно.

— Нет, — грустно усмехнулся Ратибор. — Никогда таких речей никому не сказывал. Потому как раньше не было жара такого в груди у меня... — взял он её руку свободную в свою ладонь огромную. — Гляди! Видишь? Моя рука твоей ладошки вдвое больше будет. Мог бы я тот верстак голыми руками сломать. Я без тебя как изломанный весь. А рядом с тобой я себя чувствую механизмом собранным: все мои шестерёнки на место встают токмо тогда, когда ты рядом.

Смотрела Любава в очи его серые и видела там не бахвальство пустое, а глубину бездонную да искренность неподдельную.

— Ратибор... — голос её сорвался.

Понял он то, как знак дозволения. Медленно склонился к ней…

И тут за их спинами раздалось шипение громкое да грохот немалый: то Богдан из каморки выскочил.

— Ох ты ж... как перегрелся бедняга! — громыхнул Богдан кулачищем пудовым по закипающему самовару. — И идола вашего он не крал!

— Кто не крал? Самовар твой? — подивился Ратибор, кивком головы указал на странную конструкцию в углу.

— Да нет же! Петух! Он просто службу свою несёт: территорию от железа чужого охраняет. А идол ваш... он деревянный был?

— Деревянный... но тяжёлый был без меры! — выдохнул Ратибор пот со лба утирая. — Хм... Тогда, точно не он. Ему и мешка с зерном поднять не под силу было бы двухфунтового.

Переглянулись Ратибор с Любавой.

— Но отчего же он вёл себя так чудно? — задумчиво спросила Любава. — На прохожих нападал? По ночам кукарекал? И главное диво — на идола Перуна кидался?

Почесал Богдан затылок гаечным ключом:

— Ну так… тож у него программа такая заложена: «Защита периметра». А вот насчёт идола... Настраивал я его намедни. Чувствителен он к металлу стал: видит железку блестящую — тут же атакует!

— А идол Перуна... — прищурился Ратибор. — Его ведь не одной водицей да зельями кропят? Велимудр-то велел маслом машинным его натирать для блеску?

— Ага! — кивнул Богдан. — Велимудр настоял: «Древние силы смазки требуют». Так что идол твой весь в масле был как блин масленый.

— Вот оно что! — хлопнула в ладоши Любава. — Не врага видел петух твой в идоле! Принял он его за соперника своего механического! За птицу железную огромную да блестящую на своей территории!

Посмотрел Ратибор на петуха застывшего, и улыбка по лицу его прошла:

— Значит, видел он идола? В ту ночь?

— А как же не видеть! — воскликнул Богдан. — Он же сторож верный! Коли кто мимо тащил бы чего большое да шумное, он бы тревогу поднял!

Выходило по всему: петух сей был свидетелем честным. Видел али слышал он что-то в ночь пропажи идола Перуна. Да токмо как у меди да пара допрос учинить? И главное стало ясно: невиновен петух железный. Ни силёнок у него для кражи такой не было бы, ни ума хитрого достаточно.

— Видать совсем зашло наше следствие в тупик... Но одно мы теперь знаем доподлинно: кто-то очень сильный да странный мимо твоей кузницы этой ночью прошёлся. Следы ножек маленьких да запах масла за собой оставил! — почесала нос Любава задумчиво.

— А Кащей? — встрепенулся Богдан. — Он же медь скупает!

— Хм… а ведь верно мыслишь! Слыхивала и я про то. Надо бы к Кащею наведаться… Токмо мне домой надобно сперва… Переодеться стоит… Негоже боярской внучке такой чумазой ходить…

Дверь мастерской Богдана захлопнулась за их спинами, отрезая их от грохота кузнечного да шипения пара раскалённого. На улице стояла тишь относительная: лишь стук молота парового из кузнечного квартала доносился да крики торговцев с нижнего посада рыбных рядов.

Ратибор первым молчание нарушил, шумно выдохнув воздух из груди широкой. Прислонился он спиной к стене мастерской тёплой от солнца летнего и очи прикрыл устало:

— Ну и дела творятся… Петух тот… железный болван… Хоть гений Богдан наш без сомнения… Да токмо чудит порой похлеще медведя-шатуна с шутихой под хвостом…

Любава же стояла чуть поодаль да ремешок на косе своей поправляла. Сарафан её весь был испачкан сажей да маслом машинным после погони диковинной, одна шестерёнка на подоле вовсе погнулась.

— Не болван он вовсе… — возразила она, тихо глядя на закрытую дверь кузницы. — Свидетель он верный… Видел он идола… Али того, кто его забрал… Просто службу свою понимает слишком буквально…

Открыл один глаз Ратибор да посмотрел на неё внимательно: солнце полуденное волосы её пламенем настоящим делало, а щека чернела полосой смазки машинной от трудов праведных.

— И что ж нам то даёт? — спросил он, от стены отталкиваясь плечом могучим. — Ведаем мы теперь, что петух не вор… Ведаем, что идол маслом мазан был… И всё? Опять мы там откуда начали… Ни свидетелей толковых, ни улик путёвых…

— К Кащею собирались мы… — вздохнула Любава тяжело. — Глядишь там разгадка наша сыщется… Токмо всё ж мне домой надо перво-наперво… Негоже так на людях-то ходить…

***

Шли они по главной улице Вышеграда—на—Паровой, и Ратибор, сам того не замечая, шаг свой замедлил. Не просто провожал он Любаву до ворот, а хотел, чтобы путь тот длился как можно дольше. После духоты кузни-мастерской Богдана да запаха масла машинного воздух градской казался свежим, хоть и был он здесь, в самом сердце града, густо замешан на ароматах диковинных.

— Ты идёшь так, будто на смотр княжеский собрался али на пир свадебный, — с усмешкой лёгкой заметила Любава. — Сторонишься, али боишься, что я твой плащ замараю?

Покосился Ратибор на сарафан её. Потускнели шестерёнки на подоле от сажи, а на рукаве пятно жирное расплылось.

— Ты и так его уже испачкала, — буркнул он, но в голосе его раздражения не было. — И себя. Весь посад теперь судачить будет, что внучка боярина Искры в грязи возится, ровно подмастерье безродный.

— Пусть судачат, — фыркнула Любава. — Мне до них и дела нет. А вот тебе, гляжу, не всё едино? Думаешь, повредит то славе твоей? Что скажут девицы-подружки на посаде?

Остановился Ратибор резко, развернулся к ней. Лицо его, обычно открытое да приветливое, стало твёрдым, как кремень.

— Ты опять за своё? — спросил он тихо, но с нажимом. — Думаешь, мне есть дело до их хихиканий да пересудов? Мне есть дело токмо до твоих дум.

Смутилась Любава, очи опустила. Ждала она гнева али насмешки, а увидела лишь серьёзность усталую.

— Ну-ну... — прошептала она чуть слышно.

Вздохнул Ратибор и снова рядом пошёл.

А Вышеград—на—Паровой жил своей жизнью причудливой, где седая древность спорила с дерзким новаторством.

Шли они мимо Теремного ряда. Там купола, крытые черепицей деревянной да увенчанные коньками резными, соседствовали с башенками медными — газгольдерами1. Из окон теремов не ставни резные торчали, а жалюзи медные с системой противовесов, скрипели они тихо при порыве ветра. На балконе одном стояла девица в кокошнике, голубей кормила, а рядом с ней на перилах голубь сидел механический из латуни, головой на шарнирах вертел.

Свернули они на Кузнечный спуск — и окунулись в грохот да звон. Там молоты паровые бали в лад, искры из металла раскалённого высекая. Из труб кирпичных валил не дым простой, а пар густой, белый. Инстинктивно положил Ратибор руку на эфес сабли — много тут было предметов острых да людей горячих. А Любава, напротив, оживилась.

— Гляди! — указала она на вывеску лавки. — «Гироскопы2 и волчки Громобоя—младшего». А рядом — «Лавка волхва Пафнутия: обереги от сглаза и короткого замыкания».

— От короткого замыкания, — хмыкнул Ратибор. — То дело серьёзное. Тут без оберега никак не обойтись.

Любава вдруг тихонько хихикнула и дёрнула Ратибора за рукав, указывая лавку. Дружинник проследил за её взглядом и тоже не смог сдержать усмешки.

У лавки волхва Пафнутия разыгрывалась сцена, достойная скоморошьего представления. Из дверей, обитых для пущей защиты от нечисти и искр медными пластинами, вылетел купец первой гильдии — тот самый Валуша Корот. Был он красен как варёный рак, а парчовый кафтан его был в саже.

Следом за ним, размахивая дымящимся веником из сухих трав, выскочил и сам волхв Пафнутий — мужичок низенький, юркий и крайне сердитый.

— И чтоб духу твоего здесь не было! — визгливо кричал он. — Не для того я заговоры читаю да руны на медь накладываю, чтобы такие вот... экспериментаторы их портили!

— Да я ж токмо спросить хотел! — оправдывался купец, пятясь к канаве. — Я ж думал, ежели оберег от короткого замыкания на кошелёк с златом положить, то и доход мой удвоится! То ж... то ж механика финансовая!

— Механика?! — возопил Пафнутий и снова замахнулся веником. — Ты мне тут «механику» не разводи! Ты мне все предохранители в лавке спалил! У меня теперь амулет от молний сам по себе звенит и в углу прячется! А счётчик благих намерений в минус ушёл!

Ратибор, глядя на эту картину, басовито рассмеялся, от чего усы-пружинки его, хоть и неисправные, попытались было принять боевое положение.

— Вот она, цена финансовой грамотности, — прогудел он.

Любава же, прикрыв рот ладошкой, чтобы не расхохотаться в голос, с восхищением смотрела на волхва.

— А он ничего, — шепнула она Ратибору. — Смелый. Не побоялся веником самого Валушу угостить. У него ж охрана из трёх мордоворотов с паровыми дубинками.

В тот момент Пафнутий, услышав смех, резко обернулся. Увидев Ратибора в кольчуге и Любаву в сарафане с шестерёнками, он на секунду замер с веником наперевес, а затем расплылся в широкой улыбке.

— А! Железный Ус! Барышня Искра! — крикнул он. — Здравы будьте! Видали? Как я эту финансовую пирамиду заземлил? Теперь неделю лавку проветривать буду!

— Здрав будь, Пафнутий, — Ратибор церемонно поклонился волхву. — Ты то... веник-то новый зачаруй. А то этот уже дымит, как труба Богдана после неудачного опыта.

— То не просто веник! — Пафнутий гордо подбоченился. — То веник заговорённый, на полыни да крапиве настоянный! С функцией самоочистки от глупых вопросов!

Купец Валуша, воспользовавшись моментом, бочком-бочком обогнул лужу и дал дёру в сторону Нижнего посада, бормоча что-то про «неблагодарное ремесло» и «отсутствие инвестиций в магический сектор».

Ратибор и Любава переглянулись и снова прыснули со смеху.

— Идём, — сказал Ратибор, когда они миновали лавку. — А то я от смеха усы чинить начну. Механизм совсем заедает.

— Ничего. — Любава хитро прищурилась. — Я тебе потом маслёнку дам. Из своих запасов. Специальную, для особо важных пружин.

Вышли они на Площадь Семи Ветров. Посреди площади мельница ветряная высилась: паруса у неё из парусины были, но рёбра жёсткости медные их укрепляли. От мельницы трубы медные во все стороны разбегались, под землю уходя — то была система градская вентиляции и отопления. Вкруг площади фонари газовые нового образца стояли: колбы стеклянные светом ровным белым горели от газа хитроумно подаваемого (то изобретение самой Любавы было). Рядом с колодцем-журавлём старинным фонтанчик бил с водицей питьевой, и водица та насосом паровым подавалась.

— Красиво? — спросил Ратибор, заметив, как заворожённо Любава на игру света в колбах стеклянных смотрит.

— Функционально, — поправила она машинально, но тут же улыбнулась. — Хотя... да. И красиво тоже.

Наконец подошли они к Усадьбе Искры. Высился терем в три этажа, с крыльцом резным да ставнями расписными. Но и тут дыхание времени чувствовалось: по углам крыши водостоки медные в виде драконов стояли, а заместо флюгера-уточки на шпиле механизм сложный из шестерёнок в форме солнца вращался.

Остановилась Любава у калитки.

— Ну вот я и дома. Благодарствую... что проводил.

— Переоденься в платье чистое. От тебя духом петуха Богданова за версту несёт, — кивнул Ратибор.

Хотела она уж уйти, но обернулась:

— Ратибор... А про слова мои в мастерской... про девиц разных...