Долгие годы детства, отрочества и юности Всеслава Тумакова

Алиса Даншох

Долгие годы детства, отрочества и юности Всеслава Тумакова

© Даншох А., 2026

© Фонд поддержки искусств «Арт-Линия» имени Марии Михайловны Копьёвой, 2026

Часть 1

Хроники семейного королевства

Новогодний сюрприз

В детстве мне страстно хотелось быть долгожданным ребенком, а не случайностью и причиной вынужденной женитьбы отца на матери. Я успокоился только тогда, когда увидел свидетельство о регистрации брака. Оно на три года опережало дату моего рождения, так что я не был случайностью. Я оказался новогодним сюрпризом.

Встреча Нового 1978 года запомнилась всем, кто собрался на нее в трехкомнатной квартире недавно отстроенного престижного дома возле метро «Академическая». И хотя гостеприимство хозяев было безупречным (стол изобиловал дефицитными по тем временам продуктами, и не было необходимости бежать к таксистам за недостающей еще одной бутылкой алкоголя), а все гости были молоды, успешны, модно и со вкусом одеты и пахли дорогими импортными духами и одеколонами, запала она всем в душу совсем другим.

Где-то к началу второго часа наступившего 1978 года на безоблачном новогоднем небосклоне появились первые тучи, вызванные долгоиграющим застольем с ненормированным потреблением алкогольных напитков. Все явственнее слышались женские возгласы недовольства:

– Хватит пить!

– Ты уже лыка не вяжешь!

– Возьми себя в руки, а стакан поставь на стол. У тебя виски польется из ушей!

«Где-то к началу второго часа наступившего 1978 года на безоблачном новогоднем небосклоне появились первые тучи, вызванные долгоиграющим застольем с ненормированным потреблением алкогольных напитков…»

Да-да, в этом доме гостей поили не только водкой и марочным коньяком, но и этим редким в наших краях заморским напитком. Мужчины не упустили шанса приложиться к импортной бутылке, привезенной издалече. Наименее стойкие уже похрапывали, вальяжно растекаясь по креслам. Кое-кто вышел покурить на лестницу и подозрительно долго не возвращался. Самая же щекотливая неприятность заключалась в другом: кто-то заперся в санузле, отделанном веселеньким кафелем, и не хотел оттуда выходить. Этот «кто-то» не реагировал ни на стук в дверь, ни на громкие призывы уступить место другим, страждущим облегчения. В конце концов все же удалось вскрыть помещение санузла. Очевидцам предстало малоприятное зрелище: на полу в обнимку с унитазом сидела молодая женщина в вечернем блескучем одеянии и громко всхрапывала. Вокруг нее на полу остались свидетельства ее тяжелого и болезненного перехода из грубой реальности в царство сказочного Морфея. Мужу с трудом удалось оторвать алкожертву от сантехнического оборудования и по просьбе хозяйки отвести домой в соседний подъезд.

А тем временем те из дам, кто стойко держался на ногах, оттащили грязную посуду и остатки пиршества на кухню, освободив стол под чай-кофе-десерт. В гостиной вместо новогоднего «Голубого огонька» навороченный магнитофон исполнял модные шлягеры и не потерявшие сил гости танцевали. Вдруг объем децибел резко увеличился и под громкие возгласы присутствующих на столе, как на подиуме, возникла Лили Чик. Она была восхитительна, соблазнительна и гиперсексуальна. У мужчин перехватило дыхание, а их жены завистливо и недобро следили за гибкими и волнующими телодвижениями сексапилки Лили. Сколько длился ее танец, никто не помнит. Кажется, она чуть было не свалилась со стола, и ее поймали в последний момент до приземления на пол.

Что было дальше, мои родители не знают, потому что они по-английски ретировались. Добравшись до дому, они предались восхитительному занятию, завершившемуся счастливой встречей маминой яйцеклетки с папиным сперматозоидом.

Я родился в конце сентября. Мое созревание шло по графику. Мы с мамой посещали женскую консультацию, которая изо всех сил пыталась исказить сроки беременности, чтобы меньше платить за декретный отпуск. Мама обиделась и в знак протеста получила в профкоме путевку в санаторий в Сочи, где мы с ней провели по тогдашним нормативам 28 дней. Условия проживания были сносные, еда отвратительная, поэтому мы иногда ездили на рынок и заходили в кафе. Мама пила не рекомендованный ей черный кофе с шоколадной конфеткой «Косолапый мишка». В результате кофе, шоколад и художника Шишкина я полюбил еще в утробе матери.

После возвращения с Кавказа случилась неприятность, угрожавшая моей жизни. Родители отправились на дачу к моей тетке Ля-Ля отмечать ее день рождения. Праздник удался на славу: теплый июльский день, веселая симпатичная компания и одуряющий запах шашлыка. Кстати, его я тоже полюбил до появления на свет. Мама поддалась искушению и съела несколько кусочков жирной аппетитной свининки. Я так обрадовался получению нездоровой для сильно беременной женщины пище, что взбрыкнул на радостях и попытался вылезти наружу досрочно. Маму немедленно уложили на сохранение, и милейший врач-гинеколог уговорил меня воздержаться от преждевременных поступков. Вместо шашлыка, кофе и конфет меня стали потчевать тертой свежей морковкой, кефирчиком, кисельком, легким бульончиком и домашними котлетками. Я отменил незапланированный выход в свет, устроился поудобней, занял правильное положение и стал ждать отведенной природой для рождения недели. Чтобы маман не расслаблялась, я в разное время суток подавал ей особые знаки моего присутствия, выстукивая пяткой ритм танца зреющего младенца. Иногда я просто хотел привлечь ее внимание, хотел, чтобы она успокоила меня ласковыми поглаживаниями своего овального животика и словами:

– Милый, как ты там? У тебя все в порядке?

Когда я добивался желаемого, то умиротворенно затихал и упирался ножкой в ее ладонь.

Наконец, настал момент, когда я понял, что пора на выход и надо отрываться от пуповины, пока окончательно в ней не запутался. Для появления на сцене я выбрал воскресенье. Ровно в десять утра я открыл шлюз, и воды отошли. Папа оседлал темно-синего коня «Жигули» и домчал нас с мамой до роддома, где главенствовала бабушкина близкая подруга Ирина Степановна. Мне повезло: в то воскресенье она дежурила и руководила процессом деторождения всех, кто выбрал для этого 24 сентября.

Хочу отдать должное маман: она неплохо держалась, не кричала, лишь постанывала и тужилась изо всех сил. В 18.15 по московскому времени, о чем свидетельствует сохранившаяся клеенчатая бирка, я не слишком громким криком оповестил присутствующих об увеличении мужского населения столицы на одну единицу. Меня показали маме во всей моей новорожденной красе, и она вздрогнула, потому что я был в «одежонке из странных лохмотьев». Ирина Степановна поспешила ее успокоить: «Он родился в рубашке, и на нем ее остатки». Мама с облегчением вздохнула, меня унесли, ее немного подштопали и отвезли в палату. К счастью, мама в этот вечер не узнала, что у меня началась асфиксия (поэтому я до сих пор такой нервный), с которой персонал благополучно справился. Мама заснула, а я провел первую ночь в спецусловиях под бдительным медицинским оком. Через несколько дней меня запеленали и торжественно выпроводили за порог деторожденческого дома, где я получил «путевку в жизнь».

Дома меня с нетерпением ждали все остальные домочадцы: бабушка, мамина свекровь, и Манечка, наша домодержательница. Позднее я пришел к выводу, что тогда, в конце семидесятых прошлого века, бабушка в семье была главной. Она руководила нами скрытно, мудро, но твердо, взяв на себя основную часть материальных расходов. Если нашу небольшую семью сравнивать с крохотулечным королевством, то бабушка была всесильной регентшей при юном наследнике. Когда молодой король укрепился духом, интеллектом и научился зарабатывать на жизнь, она передала ему бразды правления, оставив за собой почетный титул вдовствующей королевы.

И вправду сказать, было в ней нечто величественное: крупное телосложение, крупное лицо и внушительных размеров бюст. От телесной громоздкости ее спасали узкие бедра и отсутствие живота. Она за собой следила, любила и умела приодеться и выглядела всегда по моде и к лицу, в чем ей помогали портнихи и известная московская спекулянтка Аида. Бабушка руководила не только нами, она десятки лет заведовала кафедрой иностранных языков высшего учебного заведения. Она очень гордилась своим профессорством, писала в соавторстве толстые учебники и умные статьи. У бабушки были статус, авторитет и безупречная репутация. Долгие годы ее научной и административной деятельности прошли достойно, без единого серьезного инцидента и без единого выпадения скелетов из шкафа за неимением оных.

Она никогда не выясняла отношений и ни с кем не вступала в конфронтацию. Она в зародыше душила кафедральные смуты, заговоры и недовольства, точно так же, как и семейные. Сегодня мы бы назвали ее «идеальным менеджером с врожденным высочайшим инстинктом самосохранения». Жаль, что этот дар не перешел ко мне по наследству.

Бабушка в любом обществе и в любой ситуации умела правильно себя позиционировать. Она всегда прислушивалась к советам собственного здравого смысла, но порой слишком рьяно отстаивала свою точку зрения. Она прекрасно ладила с любым руководством – от домово-жэковского до институтского и министерского. На кафедре ее не только уважали, но некоторые даже искренне любили. Бабушка была членом всевозможных научных и общественных организаций, посещала бесконечные заседания и принимала единогласно нужные резолюции.

Несмотря на беспартийность, она занимала руководящий пост, ее инициативности и чистоте анкетных данных мог позавидовать любой член КПСС со стажем и на высокой должности. Неудивительно, что бабушке, человеку с такой характеристикой, частенько поручали представлять советскую интеллигенцию за рубежом. Еще чаще ее посылали на научные конференции республиканского уровня. От подобных командировок внутри страны и за ее пределами выигрывала вся семья: все получали подарки, особенно я. Прибалтика и Белоруссия вместе с бабушкой снабжали меня хлопчатобумажным бельишком, а на кухне после каждой поездки появлялось что-нибудь из посуды, достойно конкурировавшей с продукцией из магазина «Ядран», где все продавали «made in» Югославия.

В раннем детстве на бабушкины научно-производственные успехи я не обращал особого внимания и ценил ее совсем за другое. Она бесконечно и искренне верила в меня и всегда поддерживала во всех начинаниях. Никогда не забуду, какой восторг у нее вызвал мой рассказ в стиле детского писателя Чарушина. В восьми предложениях я поведал трогательную историю о мальчике Пете. Этот отважный мальчуган, рискуя жизнью, залез на дерево, чтобы спасти беспомощного котеночка. Тот сидел на тонюсенькой веточке и жалобно мяукал. Петя со своей благородной эмчеэсовской миссией прекрасно справился, из чего следовало, что он – хороший мальчик. Бабушкино восхищение настолько меня вдохновило, что я немедленно решил связать свою дальнейшую судьбу с литературой и стать великим писателем. Шанс до сих пор сохраняется.

Когда я заинтересовался шахматами, бабушка не пожалела денег на мои уроки с умным студентом, пытавшимся окончательно увлечь меня древней интеллектуальной игрой. Однако ореол славы великого гроссмейстера померк, как только я взял в руки теннисную ракетку. Всё решилось молниеносно – я буду великим спортсменом. Осталось выбрать, кого из ведущих теннисистов мира на тот момент превзойти – Агасси или Сампреса? И кто поддержал мои честолюбивые мечты? Конечно, бабушка. Теннис я люблю до сих пор. Посещаю финалы Уимблдона и другие менее престижные турниры. Иногда и сам выхожу на корт тряхнуть стариной и помахать дорогущей ракеткой, пылящейся в шкафу. Увы, плечо, локоть и колено мешают блеснуть былым мастерством. «Большой шлем» примерить не удалось. Я не унываю и теперь поигрываю в менее травматичный гольф.

Бабушке ничто человеческое не было чуждо. Она испытывала небольшие слабости: очень любила красивую жизнь. Ей нравились рестораны, автомобильные гонки, выходы на яхтах в Балтийское море, санатории 4-го Главного управления при Минздраве СССР, как и ведомственное медицинское обслуживание. Она любила хрусталь, серебро-мельхиор, сервизы «Мадонна», ювелирные украшения и меха. Долгие годы в ее шкафу нафталинилась тяжеленная каракулевая шуба, подаренная мужем на годовщину свадьбы, а в бархатном футляре хранился платиновый браслет с шестью бриллиантиками, полученный за рождение сына от счастливого отца. Само собой разумеется, что во рту у бабушки стояли золотые коронки, а «николаевские» золотые десятки прятались в чулке под нижним бельем в комоде.

Бабушка была поклонницей престижа, гламура и «Московского комсомольца». Кстати, никто в доме не получал такого количества газет и журналов, как мы. Кроме «МК» в наш почтовый ящик опускали «Вечёрку», «Известия», «Правду», «Литературку», «Огонек», «За рубежом», «Советский экран», толстые журналы – «Новый мир», «Иностранку», «Октябрь», «Москву». Даже мне приходила сначала «Мурзилка», а позднее «Пионерская правда». Всю прессу бабушка просматривала, пролистывала, иногда даже засыпала в обнимку с новомодным автором зарубежного переведенного романа. Однако больше печатного слова бабуля любила посещать культурные мероприятия, вызывающие у москвичей ажиотаж: театральные премьеры, вернисажи, звездные концерты, кинофестивали, закрытые просмотры фильмов. Она непременно делилась впечатлениями от увиденного и услышанного, за что я ей признателен. Повзрослев, я успешно пользовался ее оценочными формулировками. Приведу некоторые из них:

– Это так ярко, так жизненно, так глубоко!

– Какое исполнительское мастерство!

– Очень интересные находки. И как современно…

– Абсолютно новое прочтение…

и т. д.

С годами я осознал, что одним из самых главных достоинств бабушки была глубочайшая уверенность в том, что ей досталось все самое лучшее: и работа, и квартира, и муж, и сын, и родные, и близкие, и друзья, и знакомые, и даже невестка, а уж внук и подавно. Во мне ей нравилось всё и с первого дня: мой вес 3 кг 200 г, мой рост 51 см, интеллигентный негромкий плач и моя большая ступня, что указывало на перспективу будущего роста.

И все же я не могу умолчать о некоторых бабушкиных недостатках. Во-первых, она не всегда понимала мои шутки и норовила обидеться, а во-вторых, она безгранично верила официальным словам газет и телевидения и возмущалась, если кто-то придерживался другой точки зрения. Вследствие абсолютного доверия к СМИ бабуля колебалась вместе с генеральной линией нашего государства. Например, при советской власти она в личных анкетах всегда указывала, что ее отец из крестьян и свой жизненный путь начинал деревенским пастушком. Когда же новое пришествие капитализма подвергло девальвации рабоче-крестьянское происхождение, то бабушка вспомнила про ранее замалчиваемое дворянство матери и объявила себя столбовой дворянкой. Каюсь, подростком я часто поддразнивал бабулю. Если она при мне упоминала благородную и родовитую матушку, я невинно спрашивал: а как же ее угораздило выйти замуж за свинопаса? Она возмущалась, когда я называл ее «бабулей»:

– Я не бабуля, я – профессор!

– Так и быть, бабуля-профессор, а коли коммунисты вернутся, ты опять мамочку, как скелет, уберешь в шкаф?

Я как человек справедливый должен сказать, что мой крестьянский прадед из далекой белорусской деревни в жизни достиг многого, очень многого. Он сделал головокружительную карьеру. Это про него пели: «Кто был ничем, тот станет всем». Пастушок из бедной многодетной провинциальной семьи превратился к пятнадцатому году в петербуржского приват-доцента, а после революции стал профессором и принял активное участие в создании белорусского университета. Каково, а? Судя по старым фото из семейного архива, прадед с ласковым прозвищем «Фофочка» красотой не блистал, но в золотом пенсне выглядел умным и импозантным. Внешность не мешала приват-доценту пользоваться у представительниц женского пола серьезным и стабильным успехом, если, конечно, верить любовным признаниям на сохранившихся многочисленных открытках и фотографиях.

Переехав из Питера в Москву, он работал в универе и подрабатывал в женской гимназии, обучая юных дев латыни. Непонятно, что больше всего действовало на девиц – мертвый язык древности или шарм взрослого двадцативосьмилетнего мужчины, только барышни сходили по нему с ума. Попав в яркий благоухающий цветник юности, прадед решил, что пора жениться. На гимназической ярмарке невест он выбрал скромную милую семнадцатилетнюю Елену из хорошей семьи с прекрасным знанием немецкого языка. Через год по окончании учебы они поженились. Ее дворянские предки с примесью польской крови сочли брак мезальянсом, и новобрачной пришлось уйти из дома. Она поселилась у мужа в монастырской келье, где тот тогда обитал. Сегодня праде-праба семейные неурядицы кажутся пустяками по сравнению с происходившими в стране событиями. За окном бушевали одна революция за другой, гражданская война, голод, тиф. Но они не могли помешать молодой семье обзавестись дочерью. Появление первой внучки смягчило родительский гнев, и беглянка была прощена. А вот ее избранника принимали с большой неохотой. Наверное, прадед огорчался, но виду не показывал. Не забывая про научную и общественно-политическую карьеру, он интенсивно работал над материальным семейным благополучием. Мне кажется, он хотел доказать спесивым родственникам, что «щи хлебает не лаптем», а серебряной ложкой и кофий пьет из серебряного кофейника, а чай хоть и из стакана, да вставленного опять же в подстаканник из серебра. И это еще не всё – на изделиях из полудрагоценного металла стояли его, Фофочкины, инициалы. Как сложилась дальнейшая судьба родителей Елены, не очень понятно. Времена были, знаете ли, неспокойные. Иногда люди бесследно исчезали, и о них предпочитали не говорить.

Прадед Фофа трудился на полную пролетарскую катушку, создавая народные школы для малообразованной, как когда-то и он сам, молодежи. А для души он продолжал копаться в «хронологической пыли». У дам прадед по-прежнему вызывал повышенный интерес, и Елена его ревновала. Особенно ей не нравилось, когда муж оказывался среди юных созданий, и каких! Несколько лет он преподавал историю в училище Большого театра, а параллельно учил латыни студенток иняза. И вот о чем я подумал: когда прадед был пастушком, он, как Лель из сказки про Снегурочку, очаровывал своих подопечных звуками самодельной дудочки. Но неужели неправильные глаголы забытого всеми нормальными людьми языка и какой-то там ablativus заменили белорусские напевы и будоражили неокрепшее воображение нимфеток лолит российско-советского происхождения? Я решил проэкспериментировать и применить латынь в охмурительных целях. Мой план сводился к следующему. Я выучил несколько знаменитых поговорок и, проникновенно глядя в глаза избранницы, шептал загадочные и непонятные слова: «Barba crescit caput nescit», «Dum spiro spero», «Aquila non captat muscas». В переводе это означало: «Борода растет, голова не знает», «Пока дышу, надеюсь», «Орел не ловит мух». Представляете, на моих одноклассниц действовало!

В конце двадцатых годов прадед с семьей оказались в центре Москвы, на престижной улице с двумя архитектурными шедеврами зодчего Шехтеля. У Фофы и Елены родилась вторая дочь – моя бабуля. Она стала Фофочкиной любимицей, потому что внешне была на него похожа больше, чем две капли воды меж собой. По характеру девочки отличались, как весна от осени. Со старшей бывало очень непросто, а с младшей проблем не возникало. Со временем обе дочери нашли своих избранников, и Фофа не слишком-то их одобрял. Старшая сразу после войны родила девочку, а младшая через восемь лет – мальчика. Бабушка с дедушкой внуков поделили. Елена выбрала девочку, которая стала ее радостью и утешением.

Совершенно случайно я узнал тайну моей прабабушки Елены, которую Фофа называл Прекрасной и каждый раз при этом шутил: «Надеюсь, дорогая, что из-за тебя наша „семейная Троя“ не падет». Неужели он о чем-то догадывался? Дело в том, что в счастливой, благополучной и спокойной, на первый взгляд, жизни Елены было далеко не все так гладко. Однажды она встретила Париса, и верность ее дрогнула до такой степени, что она собралась оставить семью. Как в Древней Греции, так и в России XX века Парису явно покровительствовала богиня любви Афродита, потому что мозги моей прабабушке он запудрил основательно и чуть со двора Вспольного переулка не свел. Любовная история обернулась трагедией, как в романе Булгакова «Мастер и Маргарита»: героиня ушла от мужа к любовнику, а тот исчез. То же самое случилось и с Парисом. Он исчез, а Елена зажила прежней жизнью и о судьбе возлюбленного так ничего и не узнала. Появление на свет моей двоюродной тетки в буквальном смысле спасло прабабушку от тоски и печали.

Что касается прадеда, то мне кажется, что женская составляющая его семейства порядком его утомляла в замкнутом пространстве двух комнатенок в общей густонаселенной коммунальной квартире. Не спасала и дача в кооперативе научных работников в подмосковном Отдыхе по Казанской ж/д. В общем, Фофочка проникся к внуку и стал прививать ему любовь к древней истории. Как подумаю, так мурашки по телу бегут. За три леденца монпансье из жестяной коробки мой тогда шестилетний папочка читал про Пунические войны и с мельчайшими подробностями пересказывал деду. Такие муки всего за три цветные сосульки, похожие на стекляшки! Да я бы в свои шесть лет не согласился подержать в руках книгу про военные разборки между Римом и Карфагеном даже за бутылку «пепси» с полкило шоколадных мишек! Впрочем, ничего подобного мне никто и не предлагал.

В 59 лет Елена Прекрасная ушла в мир иной – сердце не выдержало. А через три месяца за ней последовал Фофочка. Про них можно сказать, что, несмотря ни на что, жили они долго и счастливо и умерли почти в один день. Как в сказках с happy end’ом.

Однако вернемся к моему появлению у семейного очага. Если бабушка подкидывала в него материальные денежные поленья, то Манечка следила за его безупречным функционированием. Она поддерживала в очаге, а следовательно, и в доме комфорт и уют, что было непросто и трудоемко. Маня убирала, стирала, готовила, ходила в магазин и ухаживала за всеми членами семьи. К моменту моего рождения она жила в семье более тридцати лет и ненормированно трудилась на ее благо. Маня состояла членом профсоюза домработниц, получала и пенсию, и зарплату, и у нее всегда водились деньжата. Уже много лет она была очень важным человеком в нашей ячейке общества, потому что несла на своих плечах колоссальную ответственность за воспитание подрастающего поколения. Для моего папочки Маня в детстве была второй мамой, ибо первая занималась карьерой.

В Москве Маня появилась сразу после войны. В столицу ее привезла из деревни старшая сестра Полина, проработавшая в доме прадеда десять лет. Неожиданно Полина вышла замуж и с согласия Елены Прекрасной заменила себя Марусей. Она взяла на воспитание малолетнюю дочь младшей сестры Люсю, а Маня поселилась на Фофочкином сундуке в коридоре. Ее имущество состояло из крошечного фибрового чемоданчика и двух узлов: в одном были старый тулуп и теплый платок, а в другом – валенки, поношенное ситцевое платье и штопаная шерстяная вязаная кофта. И все же по сравнению с полуголодным существованием в деревне и тяжелыми работами на торфяных болотах жесткий сундук и Москва казались роскошью. Ведь к ним прибавлялись стабильная зарплата, бесплатное проживание и еда.

В сороковом году Маня вышла замуж, а в первые дни войны овдовела. Ее любимый Ванечка дочку увидеть не успел. Маня-Маруся была настоящей русской красавицей с огромными серо-голубыми глазами, длиннющими ресницами и толстенной русой косой вокруг головы. На столичном хлебушке и бесконечных пирогах она располнела, но лишний вес ее не портил. От нее веяло силой, здоровьем и уютом. Конечно, в Москве ей пришлось нелегко, пришлось многому учиться, ведь невозможно в один момент из деревенской жительницы превратиться в столичную даму. Маня трудностей не боялась, а учителя ей попались спокойные и терпеливые, поэтому она довольно быстро приспособилась к новой жизни. Труднее всего оказалось усвоить кулинарные премудрости. Однако хозяйка уверенно вела Манечку к успеху на новом поприще, а ученица демонстрировала упорство и тягу к знаниям. Мане многое удавалось в превосходной степени, но выпечка, котлеты, борщ и каши в ее исполнении не знали себе равных. С «тестечком» она дружила взасос. Ее слоеное дрожжевое тесто и, соответственно, пирожки из него с капустой и мясом я бы приравнял к мировым шедеврам. Крошечные пирожки я поглощал десятками, особенно с капустой. Мне никогда не забыть два наивкуснейших торта в ее исполнении – «Наполеон» из двенадцати коржей с божественным кремом и «Сметанник» с не менее волшебными взбитыми сливками с лимонной цедрой. А какие она делала блины на масленицу!.. А по осени шарлотку из антоновских яблок…. А какую квашеную капусту мы ели всю зиму!.. А картофельное пюре с пухлыми воздушными котлетами… Пора остановиться. А я ведь не упомянул ни холодец, ни запеканки с мясом и соусом из белых грибов, ни манные котлетки, утопающие в клюквенном киселе, ни голубцы со сметаной, которые я мог есть только в ее интерпретации.