banner banner banner
Мужские игры
Мужские игры
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Мужские игры

скачать книгу бесплатно


– Чтоб я сдох. – На лице Флоровского проявилась причудливая смесь удовольствия и обескураженности.

– А прежде был неотразим, – подковырнул Забелин и тут же пожалел.

– На пари?! – не дожидаясь согласия, Максим поволок приятеля по горячему следу.

– Как хороши! – едва догнав, направленным в спины шепотом, поделился он. – Особенно та, что с краю.

Это был самый его забойный ход. В движениях девушек, каждая из которых находилась, естественно, с краю, появилась настороженность. Они перестали перешептываться и внимательно прислушивались. Последняя фраза, оставлявшая место для догадок, вселила в них плохо скрываемую неуверенность, и теперь они ревниво косились друг на друга.

– А какая нога под ней удивительная, – не уставал восхищаться Макс.

Девушки невольно замедлили шаг.

– Хороша нога! Безусловно, хороша! – наигрывал Макс, вовсю интригуя и тем готовя почву для знакомства. – С такой чу-удной линией. Необыкновенно изящная нога.

– Особенно правая, – припомнив прежние времена, сорвал его тонкую игру Забелин. Подружки переглянулись, фыркнули, подхватили друг друга под руку и прибавили шагу – кому нравится быть объектом розыгрыша.

– Так вы в бесчестности к пари. – Возмущенный Макс бросился вперед: – Девушки, постойте! Постойте, донюшки. Имею вопрос!

Он догнал их уже на Тверском бульваре, деланно отдышался, разглядывая свежие, недовольные лица. Вблизи им было едва ли больше семнадцати.

– Что хотели?

– Совета. В Москве давно не был. Подзабыл многое. А карту не взял. Этот дурачок со мной и вовсе не местный. Скажите, эта дорога по этой дороге идет?

– По эт… – начала было девушка в шапочке, но смуглолицая подруга, очевидно, более сообразительная, потянула ее вперед.

– Придурок, – процедила она.

– Ответ, достойный вопроса, – с удовольствием констатировал приблизившийся Забелин.

– И даже это вас не спасает. – Максим совершил новый рывок.

– Девчата! Простите глупую шутку старого эмигранта. Когда-то на этом месте все так шутили.

– Вот и у моих предков такие же мурашки в голове, – подтвердила смуглолицая. – Как забабахают, и сами смеются. И чему?

– Все. Забрасываю глупые шутки на антресоль истории, – Макс категорически сбросил с себя неуместное ерничество, обратившись в элегантного, строгого нравом мужчину. – Просто подскажите, как нам пройти в Университет миллионов.

На этот раз девушки задумались всерьез:

– Что-то вроде слышала. А где это?

– М-да, пласты сдвинулись, – огорчился Максим. – Старые приколы просто-таки вышли в тираж.

– Так это вы опять хохмите? – поморщилась сердитая смуглянка, в то время как более снисходительная подруга присматривалась к рослому незнакомцу, оценивая изящно сидящее на нем длинное, бьющее по дорогой обуви пальто, и выглядывающий из-под рукава «Роллекс».

– Пытаюсь, – признался Максим. Удрученно шмыгнул. – Не очень, да?

Теперь он обращался к снисходительной девчушке.

Та подтверждающе сморщила носик.

– Вот ведь какая незадача, девчата. Вот коловращение. Я живу на другой половине земного шара. В Соединенных Штатах. Во Флориде, – усилил он впечатление. – Кстати – Максим. Для своих – просто Макс. Вы здесь. А по жизни получается, что я все еще здешний, а вы вроде как из-за бугра.

Подруги переглянулись.

– Ну что, в самом деле, Марьянк? Только приехал человек, и хочет познакомиться с герлз, – сообразила девушка в шапочке. – Нормально хочет. Старается, как умеет.

– Очень хочу, – умоляюще подтвердил Максим.

– И кого же из нас? – подмигнула подруге бойкая Марьяна.

– Обеих, – не задержался с ответом ухажер.

Забелин отошел в сторону, усевшись на промороженную витую скамейку, возле которой сгрудилось несколько оживленных старушек. Они подставляли морщинистые лица ветерку, жадно пытаясь уловить запах весны. Соскучившись за долгие морозные месяцы друг по другу, энергично делились накопившимися новостями, не выказывая главную переполнявшую каждую из них радость – пережита еще одна зима.

Вопреки опасениям Забелина, скандала не случилось. Пошушукавшись еще пару минут, троица рассталась, и слегка смущенный Максим вернулся к поджидавшему приятелю.

– Видал? Что ни говори, а старые кадры не ржавеют, – он победно потряс клочком бумаги с записанными телефонами. – Хотя не скрою – трудно нам, советским сердцеедам, стало. Девичьи сердца покрылись зеленой броней.

И так как с лица Забелина не сходила глумливая улыбочка, рассердился:

– Ну, чего расселся? Чего время тянешь? Все ему к бабам приставать! Ничего святого. Или забыл, куда собрались?

В тускло освещенном дворе, при виде которого Забелин и Флоровский как-то разом подобрались, над контейнером с мусором склонилась пожилая отечная женщина. Возле валенок лежала ее добыча – несколько пустых бутылок и какие-то кости. Заслышав шаги, женщина поспешно спрятала голову внутрь контейнера. Но по костям этим Забелин ее и вспомнил – когда-то соседка Юрия Игнатьевича Мельгунова работала директором школы и слыла страстной собачницей.

В подъезде Максим извлек из-под пальто букет гвоздик:

– Они у нее любимые. Вдохнув, будто перед погружением, он нажал на кнопку звонка.

Не сговариваясь, друзья поправили одежду.

– Кто там? – послышался женский голос, но, прежде чем подошедшие назвались, замок заскрежетал, и дверь открылась.

В маленькой прихожей стояла старушка с милым, побитым оспинками лицом и вытянутой вперед неподвижной шеей, зафиксированной жестким каркасом.

– Здравствуйте, – произнесла она рассеянно, продолжая всматриваться в стоящих на площадке. Максим в волнении быстро пригладил развьюжившиеся волосы, сдул набежавший локон.

– Господи, Максим!

Флоровский поспешно схватил протянутые руки и принялся целовать их.

– А я, похоже, совсем переменился, – печально посетовал Забелин.

Лицо женщины осветилось удовольствием, не столь, впрочем, бурным. Она протянула руку Забелину:

– Алеша. Так что ж мы? Входите же! Юра! Юра! – закричала она. – Иди, иди!.. Ну как же не предупредили-то.

Но уже вышел в прихожую, перевязывая на ходу кистями бархатную пижамную куртку, хозяин – Юрий Игнатьевич Мельгунов.

– Вроде знакомые голоса, – пророкотал он. – Но с иностранным прононсом.

Он подошел вплотную к выдвинувшемуся вперед Флоровскому, пристально оглядел, как бы сравнивая увиденное с тем, что жило в его памяти, и с чувством сжал давно удерживаемую на весу руку:

– Приехал-таки в родные пенаты, иностранец.

– Неужто и впрямь прононс появился? – кокетливо расстроился Максим.

– Да, долгонько. – Мельгунов пригляделся. – Здравствуйте, Алексей Павлович.

– Ну, слава богу, и я замечен. Сколько ж мы до вас добирались-то, Юрий Игнатьевич.

Мельгунов смотрел на учеников, а они, скрываясь, разглядывали его – все еще лощеного, даже дома «с иголочки», с аккуратно зачесанными назад сильно поредевшими волосами, жестко сложенными узкими губами и въедающимися в тебя глазами. Но русла, давно проложенные морщинами, углубились по-стариковски, да и глаза замутились.

– Что? Поплохел? – догадался Мельгунов.

Впрочем, едва задав вопрос, он отмахнулся от готовых возражений и обратился к жене: – Маечка! Собери-ка быстренько. – он сделал приглашающий жест раздеваться.

– Так у нас…Я ведь думала в магазин завтра, – смешалась Майя Павловна, но под нахмурившимся взглядом мужа, прервавшись, устремилась на кухню. – Покажи им, где тапки! – крикнула она оттуда.

– Сами помнят. Командуйте. А я пока в кабинете приберу, – Мельгунов удалился в глубь квартиры.

Максим вытащил из-за спины пакет с прикупленными по дороге деликатесами. – Хорошо, что я тебя, козла, не послушал. А то б вообще стыдобуха была…Ди-рэ-эктор! Холодильник забит! – прошипел он. – А тапки-то вон до дыр протертые. Совсем вы, олигархи, от народа отбились… Майечка Павловна! Не откажите присовокупить к Вашему изобилию! Мы тут как раз по дороге прихватили!

– Вы где, друзья? – встретил их на пороге кабинета Мельгунов.

Забелин, едва зайдя, внутренне сжался. Оттого, что кабинет этот оставался таким, каким был семь лет назад, когда в последний раз принимали здесь Забелина, возникло ощущение, что и не было этих лет, и что все они в том разломном девяносто первом. Он покосился на Максима, который со странным выражением прошел мимо хозяина к стеллажам и нежно, подушечками пальцев провел по корешкам занимающих отдельную, туго забитую полку книг.

– А вот этих, по-моему, не было, – показал он на угол полки.

– Да, это свежее. Вон та, последняя, переводная – на английском. А сейчас статью одну делаю – друзья из Мюнхена попросили. Запаздываю. Не работается. Но глупости все, впрочем. Прошу, коллеги! Хотя теперь уж следует – «господа».

Мельгунов указал на кресла у журнального столика, заваленного журналами, с неизменной пачкой «Герцеговины Флор» посередине.

– Заматерели. – Он еще раз присмотрелся к обоим. – Рассказывайте, как это мы с вами дошли до жизни такой. Что ты, например, Максим? Науку-то за рубежом не забросил? Мне тут Интернет мои ученики подключили. Не скрою, искал.

– Не там искали, дорогой Юрий Игнатьевич. Мой сайт теперь – ценные бумаги. Пришлось, увы, переквалифицироваться. Проклятый Запад не захотел меня полюбить ученым. Зато признал фондовиком. – Это что же значит?

– Это значит, что живу без проблем. Все есть.

Он заметил, что глаз Мельгунова чуть прищурился, и поспешно исправился:

– Счастья вот только нет.

– Что так, бедолага? – притворно посочувствовал Забелин.

– Да чему радоваться-то? Что денег сделал? – Флоровский, стремясь увильнуть от неудачно начатого разговора, схватил знаменитую пепельницу в форме возлежащей нимфы, растроганно покрутил. – Надо же, цела.

– И будет цела, если лапать перестанешь, – отобрал пепельницу Забелин.

– Стало быть, для науки закончился, – тяжело заключил Мельгунов. – А насчет денег, так здесь положение такое, что для многих их наличие уже и есть счастье. Только вам обоим, как понимаю, знать об этом недосуг. Раздался телефонный звонок. Мельгунов было приподнялся, но из прихожей послышалось: «Юра, я подниму», – и он остался на месте.

– Майя Павловна все такая же, – улыбнулся Забелин.

– Какая?

– Бодрая.

– Бодрится больше. Левая половина отниматься начала.

Мельгунов оглядел смущенного Забелина.

– О вас не спрашиваю. В газетах мелькаете, на телеэкранах – как это на новороссе? – тусуетесь. Так что знаю, чем занимаетесь, – рынки, как теперь говорят, окучиваете.

– Что так недобро, Юрий Игнатьевич? – расстроился Забелин.

Как-то не залаживалась встреча, много раз представляемая им. Не было прежней близости. Положим, к нему-то Мельгунов по неведомой причине охладел много раньше. Но Макс… Сиятельный Макс даже после отъезда, поразившего Мельгунова, все-таки оставался в любимчиках. И тоже не ощущалось прежнего тепла. Он видел, что чувствовал это и Максим. И, привыкший блистать в обстановке обожания, тоже испытывал явную неловкость.

– Недобро, говоришь? – От подзабытого мельгуновского тона оба визитера зябко поежились. Когда на каком-нибудь совещании, конференции или – прежде – парткоме начинал Мельгунов говорить вот так – тихо, будто первое, обманчиво легкое дуновение пришедшей бури, – человека, к которому он обращался, охватывал озноб. Потому что многие – и справедливо – полагали, что пишет академик Мельгунов, что говорить, основательно, но выступает – уничтожающе-блестяще. Потому как из работ своих – точных, лаконичных, выверенных – выжимает он главное, что и составляет суть мельгуновскую, – страстную, обжигающую противников насмешливость.

Забелин нередко сравнивал его с другим, в чем-то очень похожим человеком – Второвым. Но если Второв был испепеляющей, пышущей жаром лавой, то Мельгунов – едчайшей, прожигающей кислотой.

– Недобро! – с нажимом повторил Мельгунов. – Без меня добреньких хватает. Вам для чего мозги даны? Для чего мы их знаниями годами фаршировали? Чтоб вы себе стойла уютные состроили?! Или все-таки чтоб другим рядом с вами теплее было? Я уж не говорю, что себя как ученых списали, ну да – вычеркнули и забыли. А о тех, кто растил вас, об альма-матер вашей – не о себе, имя Мельгунова, слава Богу, не из последних. – Он потряс сухой ладошкой. – О святом говорю – о науке. Вот сидите оба, холеные, друг перед другом кичитесь…

– Юрий Игнатьич, ну поклеп же, – заерничал было Макс, но прервался под повелительным жестом. А Забелин и не возражал – бил Мельгунов по площадям, давно пристрелянным им самим.

– Вот верите, мужики, без кокетства скажу – иной раз кажется, лучше б в конце восьмидесятых загнулся, когда подъем этот был, эйфория всеобщая. И я ведь, старый дурак, со всеми урякал. Умер бы тогда – и не видел бы теперь, как все, что десятилетиями… Да столетиями! Не в семнадцатом году, почитай – в семнадцатом веке – начиналось. Чему отдался – и на глазах в ничто. С коллегами западными стараюсь реже видеться. Приглашают. Помочь вот даже предлагают, – кивнул он в сторону пачки писем, сваленных в углу «матерого» письменного стола. – А я не еду. Это они ко мне всю жизнь за наукой ездили. И чтоб я теперь перед ними с протянутой рукой!

– Школа Мельгунова, – ностальгически припомнил Макс.

– То и стыдно. Нет уж той школы. Институт – коробка одна. А внутри – выжиги какие-то куроводят.

– Ну, директор-то института, насколько я знаю, по-прежнему уважаемый Юрий Игнатьевич, – осторожно подправил увлекшегося учителя Забелин.

– Того особо стыжусь. – Мельгунов потянулся к трубке, успокаивая себя, нарочито неспешно принялся набивать ее табаком.

– Юра! Опять шумишь на гостей? А ну, очищайте столик, братцы. – Майя Павловна, увешанная блюдами с икрой и сёмгой, вошла в комнату. – Ребята принесли, – пояснила она удивлённому мужу. – Мы-то сегодня не ждали. Сами-то много ли едим?

Забелин поспешно откупорил коньяк, показал его Майе Павловне, и та разудало согласилась:

– Но чуть-чуть. В честь вашего приезда.

– Ну что ж, бывшие коллеги. – Юрий Игнатьевич, отложив нераскуренную трубку, поднялся. – Не скрою – радостно мне вас видеть. Горько – тому есть причины, но и радостно. Вы ведь из лучших. Посбегали, правда, отряхнули прах, так сказать…

– Юра!

– Да нет. Я без камня за пазухой. И не в вас это. Жизнь эту скотскую признать не могу.