Квантовая петля

Данила Абоев

Квантовая петля

Часть 1: Подлёдный Левиафан

Глава 1: Нулевая точка. Осадок

Доктор Артем Волков считал, что предел его разочарования – это наблюдать, как его диссертацию о квантовых флуктуациях в несжимаемых средах, над которой он корпел пять лет, рецензирует двадцатипятилетний венчурный капиталист в розовых носках. Тот не смог понять и второго уравнения, зато щедро раздавал советы о «коммерциализации» и «бизнес-модели». Заседание научного совета в модернистской стеклянной коробке на окраине Сколково больше напоминало пародию. Идеи оценивались не по глубине, а по умению упаковать их в презентацию из трёх слайдов. Науки не осталось. Остался маркетинг.

Артем вышел в промозглый осенний вечер, закутавшись в потрёпанное пальто. Дождь смешивался со снежной крупой, превращая тротуар в холодную кашу. Он шёл, не замечая пути. Его ум, привыкший оперировать многомерными пространствами и вероятностными волнами, застрял на одной простой и горькой мысли: он стал не нужен. Его мир – мир чистых формул, идеальных экспериментов и тишины лаборатории в три часа ночи – растворился, вытесненный миром отчётов, грантов и показной инновационности. Он вспомнил, как два года назад его статья о потенциальном методе стабилизации кубитов при сверхнизких температурах была отвергнута ведущим журналом с вердиктом «интересная теория, но бесперспективная в свете современных технологических трендов». Через полгода схожую работу, но с красивой визуализацией и громкими обещаниями, опубликовала группа из Шанхая, мгновенно получив мегагрант. Артем тогда впервые осознал, что игра ведётся по правилам, которых он не знал и не хотел узнавать.

Он вернулся в свою малогабаритную квартиру в хрущёвке, пахнущую старыми книгами и одиночеством. На полке пылилась его единственная награда – медаль Международной олимпиады по физике, выигранная в семнадцать лет. Тогда всё казалось возможным. Тогда он верил, что может прикоснуться к фундаментальным тайнам мироздания. Теперь он писал техзадания для приложений по доставке еды.

Первый звонок раздался в половине второго ночи. Артем, дремавший над раскиданными по столу распечатками, вздрогнул. Незнакомый номер с кодом, который он не смог идентифицировать.

– Алло? – голос его был хриплым от усталости.

– Доктор Волков? – спросил нейтральный мужской голос без акцента, с идеальной дикцией диктора или военного. – Вам удобно говорить?

– Кто это? Как вы получили этот номер?

– Ваши работы по когерентности кубитов в условиях экстремально низких температур впечатляют. Особенно та, что была отклонена «Nature» за «недостаточную практическую применимость». Мы считаем иначе.

Артем сел прямо. Сердце застучало глухо и громко.

– Что вам нужно?

– Предложение. Встреча. Завтра, 20:00, площадка у старой обсерватории в Парке Горького. Приходите одни. Уверяю вас, это будет самый важный разговор в вашей жизни.

Щелчок в трубке. Артем долго смотрел на потухший экран телефона, чувствуя, как в груди, рядом с комом разочарования, шевельнулось что-то давно забытое – любопытство. Острая, щекочущая нервы искра.

Глава 2: Нулевая точка. Вербовка

Площадка у обсерватории была пустынна. Ветер гнал по асфальту жёлтые листья и обёртки от фастфуда. Артем нервно похлопал себя по карманам, проверяя, взял ли пачку сигарет, хотя бросил курить два года назад. Ровно в восемь из тени здания вышел человек в тёмном, неброском пальто. Средних лет, среднего роста, с лицом, которое сразу забывалось. Единственное, что выдавало в нём что-то необычное – это глаза. Слишком спокойные, слишком наблюдательные. В них отражался свет фонарей, но не было в них ни тепла, ни любопытства. Как у хищника, оценивающего дичь.

– Доктор Волков. Благодарю, что пришли. Пройдёмте.

Они сели на холодную каменную скамью с видом на тёмную Москву-реку.

– Меня зовут Григорий. Я представляю организацию, которую вы не найдёте в реестрах. Мы занимаемся решением проблем, которые официальная наука либо боится затрагивать, либо считает невозможными.

– Секретный институт? Военные? – спросил Артем.

– Что-то среднее, и одновременно нечто большее, – Григорий позволил себе лёгкую, беззвучную улыбку. – Мы строим машину. Самую сложную и мощную вычислительную систему из когда-либо созданных. Она работает на принципах, которые бросают вызов общепринятой физике. Нам нужны умы, не отягощённые догмами. Умы, которые ещё помнят, как удивляться. Мы изучили ваш путь. Ваше разочарование в системе… оно ценно. Оно означает, что вы не смирились.

– Что это за машина?

– Квантовый компьютер. Но не такой, о котором пишут в журналах. Одиннадцать этажей чистых вычислительных мощностей. Девятьсот миллионов кубитов. И не шумных, требующих сверхпроводящих температур, а «тихих». Стабильных. Работающих на новых принципах, которые мы называем «Чёрной математикой».

Артем засмеялся, но смех вышел нервным.

– Девятьсот миллионов… Это фантастика. Даже если бы это было возможно, зачем? Взломать все шифры мира? Моделировать термоядерный синтез?

– Нет, – Григорий повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул холодный, почти религиозный огонь. – Чтобы прикоснуться к ткани самой реальности, доктор Волков. И переписать её. Наша цель – не считать. Наша цель – творить. У нас есть проект. «Фабрика грёз». Но об этом позже. Сейчас вам нужно принять решение.

Он протянул Артему тонкий планшет. На экране светился контракт. Суммы годового содержания с шестью нулями. Графа «Обязательства» была пуста. Вместо неё стоял один пункт: «Полное и безоговорочное соблюдение режима секретности и следование инструкциям на период действия проекта. Выход из проекта до его завершения невозможен».

Артем почувствовал, как под ложечкой заныла холодная, знакомая тошнота – то самое чувство, что посещало его перед защитой диссертации, когда он понимал, что сейчас выложит на суд публики часть своей души. Но там был азарт. Здесь был страх. Глухой, первичный страх заблудиться навсегда. «Выход… невозможен». Эти слова отдавались в висках металлическим звоном. Он видел перед собой лицо матери, серые панельные стены его квартиры, даже надоедливого коллегу по офису – весь тот тесный, душный, но понятный мир, который он сейчас готов был обменять на цифры в контракте и туманные обещания.

Но за этим страхом, как из-за густой пелены, пробивался другой импульс. Воспоминание. Ему снова было семнадцать, и он ночь напролёт сидел в школьной лаборатории, пытаясь понять, почему его расчёты не сходятся с учебником. А потом наступил момент озарения – внезапный, ясный, ослепительный. Он понял. Он увидел связь, которую не видел никто другой. В ту ночь он чувствовал себя богом. И этот вкус – вкус непознанного, стоящего за гранью известных правил – был самым сильным наркотиком в его жизни. Всё, что было после, лишь разбавляло его.

Его палец замер над холодным стеклом экрана. Григорий не торопил, лишь наблюдал. Артем в последний раз взглянул на огни большого города, на его привычное, продажное великолепие. Он сделал выбор не умом, а нутром – тем самым местом, где живёт азарт первооткрывателя. Палец опустился. Экран мигнул зелёным. Он продал свою старую жизнь. Но купил ли он новую или просто подписал себе приговор – не знал.

Григорий кивнул, без одобрения или радости, просто как человек, констатирующий факт.

– Добро пожаловать в «Левиафан».

Глава 3: Нулевая точка. Путь во лёд

Следующие семьдесят два часа пролетели в тумане. Быстрые, почти бесшумные сборы. Прощальный, ничего не значащий звонок матери в провинцию. Уничтожение старого жёсткого диска. Он чувствовал себя персонажем шпионского романа, который он никогда не любил. За ним приехал чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Его довезли до частного аэропорта, где ждал неброский бизнес-джет без опознавательных знаков.

В самолёте, кроме пилотов, был только он и Григорий. На предложение рассказать подробнее о проекте Григорий лишь покачал головой.

– Лучше отдохните, Артем Сергеевич. Впереди долгий путь. Всё, что вам нужно знать, вы увидите своими глазами.

Они летели на север многие часы. За окном сменились густонаселённые равнины, затем бесконечная тайга, похожая на тёмно-зелёное море, и, наконец, белое безмолвие. Ландшафт стал инопланетным, чистым, безжалостным. Посадка была на ледовом аэродроме, где дул такой ветер, что он, казалось, мог содрать кожу с лица. Температура минус сорок два. Воздух обжигал лёгкие, каждый вдох был похож на глоток лезвий.

Их встретил вездеход на гусеницах, больше похожий на маленький танк. Ещё два часа тряски по торосистому льду, под свинцовым небом, где уже танцевало бледное, едва заметное полярное сияние. Артем думал, что они едут к какому-то надёжно спрятанному ангару. Но вездеход подъехал к, казалось бы, абсолютно непримечательному снежному склону. Водитель что-то ввёл на терминале. С тихим губительным гулом, который Артем скорее почувствовал нутром, чем услышал ушами, в толще льда открылся гигантский шлюз. Тёмная, уходящая вглубь пасть, обрамлённая сиянием синих рабочих огней. Морозный пар повалил изнутри, смешиваясь с выхлопом вездехода.

Вездеход въехал внутрь. Шлюз закрылся за ними. Резкая, оглушительная тишина, сменившая вой ветра. Тепло, обволакивающее, почти неестественное после ледяного ада снаружи. Искусственный свет, не слепящий, а приглушённый, голубоватый.

И тогда перед ним открылось это.

Артем замер, не в силах сделать шаг. Он находился внутри колоссальной ледяной пещеры, превращённой в технологический собор. Купол из вечного льда, усиленный стальными фермами, уходил ввысь на сотни метров. Но всё это меркло перед тем, что стояло в центре.

Левиафан.

Одиннадцать ярусов. Чёрная, матовая, не отражающая свет гора. Она не была сборной – она казалась вырезанной из единого куска инопланетной материи, испещрённой мириадами крошечных точек холодного синего и изумрудного свечения. Эти точки пульсировали в тихом, несинхронном ритме, словно дыхание спящего гиганта. От всей конструкции исходила вибрация – низкочастотный гул, который не столько слышался, сколько ощущался в костях, в зубах, в заполненных лёгких. Воздух был стерильным, пахнущим озоном, охлаждённым металлом и чем-то ещё – слабым, но устойчивым запахом, похожим на запах чистого кремния и… озона после грозы. Запах энергии. Запах иной физики.

Вокруг «горы» по ажурным спиральным мосткам, похожим на паутину, двигались люди в серых комбинезонах. С этой дистанции они казались муравьями, ползущими по склону непостижимого муравейника. Их движения были лишены суеты, почти ритуальны. Здесь не было разговоров. Царила сосредоточенная, почти священная тишина, нарушаемая лишь далёким гулом Левиафана и редкими щелчками оборудования.

К ним подошла женщина лет сорока, с острым, умным лицом и собранными в тугой узел седыми волосами. Её шаги отдавались эхом в огромном пространстве.

– Доктор Волков, – её голос был низким, спокойным и идеально слышным в этой тишине. – Я – Ольга Семёнова, научный руководитель проекта «Фабрика грёз». Добро пожаловать в комплекс «Полюс». – Она сделала паузу, следуя за его взглядом, устремлённым к чёрной горе. – Да. Первый раз это… подавляет. Мы все через это прошли. Это не инструмент, Артем. Это – порог. Добро пожаловать к сердцу Левиафана. Ваша работа начинается сейчас. Забудьте всё, что вы знали. Здесь физика… гибкая. И вы поможете нам научиться её сгибать.

Она указала рукой на сияющую громаду, и её жест был одновременно благоговейным и властным.

– Это – игла. И мы собираемся с её помощью вышить новый мир. Начинается самое интересное. И самое страшное. Но вы уже не сможете остановиться. Вы ведь почувствовали это, да? Тот самый зов.

Артем не ответил. Он лишь стоял, запрокинув голову, глядя на титаническое сооружение, и чувствовал, как последние остатки старого мира – разочарование, скука, тоска – отступают, сожжённые ледяным восторгом и абсолютным, животным страхом. Он пересёк нулевую точку. Дороги назад не было. Был только этот гул в костях, этот холодный свет в глазах и бездна возможностей, зияющая перед ним в чреве ледяного гиганта.

Глава 4: Чёрная математика. Первый слой

Первые дни в комплексе «Полюс» стали для Артема временем молчаливого погружения в новую реальность, которая атаковала все органы чувств. Его поселили в компактную каюту-модуль. Из «окна» – толстого иллюминатора – открывался вид не на пейзаж, а на внутреннюю панораму пещеры и пульсирующую в центре чёрную гору. Ночью её сине-изумрудное мерцание отбрасывало на стены движущиеся тени, и Артему снилось, что он не спит в комнате, а плавает в чреве светящейся медузы.

Его представили команде – около тридцати человек, отборных умов с глазами, в которых читалась либо фанатичная преданность, либо глубокая, выгоревшая усталость. Разговоры велись только о деле, скупым, точным языком, насыщенным терминами, часть которых Артем слышал впервые: «нарративный градиент», «эмоциональная когерентность», «сингулярность смысла».

Его наставником стал пожилой, сухопарый немец по имени Эрих Шульц. Учёный с лицом, изрезанным морщинами, как карта сложных маршрутов, и с привычкой во время разговора бессознательно выводить пальцем на любом плоской поверхности – на столе, на планшете – изящные, никому не понятные завитки и спирали. Словно его мозг, перегруженный абстракциями, искал физический выход.

– Доктор Волков, – сказал он на безупречном русском. – Забудьте учебники. Здесь квантовая механика – детские стишки. Наш «Левиафан» работает на призрачных состояниях.

Они стояли на верхнем мостке. Гул здесь был не звуком, а давлением, заполнявшим череп и грудную клетку. У Артема от долгого всматривания в пульсирующую панель «горы» начинало рябить в глазах, но не как от усталости, а так, будто сам мозг отказывался укладывать непривычные паттерны в знакомые нейронные пути. Во рту появился металлический привкус – привкус познания, от которого слегка тошнило.

– Смотрите, – Эрих ткнул пальцем в планшет, оставляя на нём новый, дрожащий завиток. – Обычный кубит – суперпозиция «0» и «1». Здесь состояние определяется не вероятностью, а нарративом. Контекстом. Предшествующим событием в цепи, которое само не является чисто математическим. Мы ввели переменную сознания. Вернее, переменную интерпретации. Машина не вычисляет ответ. Она… выбирает наиболее элегантное решение из спектра возможных, руководствуясь внутренней эстетикой. «Чёрная математика» – это математика возможных миров, где логика подчинена красоте формы.

В этот момент у Эриха дёрнулся уголок глаза – крошечный, нервный тик. Он появлялся каждый раз, когда он произносил словосочетание «переменная сознания».

Артем чувствовал, как почва уходит из-под ног. Ересь. Бред. И в то же время – пугающая, гипнотическая логика, от которой кровь стыла в жилах и бежала мурашками. Он смотрел на огни и представлял, как внутри рождаются и умирают вселенные решений, отбираемые по критерию, сформулированному человеком.

– Зачем? – спросил он, и его голос потонул в гуле. – Какой практический смысл?

Эрих посмотрел на него поверх очков, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость.

– Практический? Мы строим не инструмент. Мы строим орган восприятия. Чтобы услышать музыку за пределами нот. А практическое применение… – он махнул рукой, и его жест отрисовал в воздухе ещё одну невидимую спираль. – Оно найдётся. Или найдёт нас само. Оно уже здесь. В воздухе. Чувствуете? Холодок идёт не ото льда. Он идёт от нее.

И Артем почувствовал. Лёгкий, неуловимый холодок, стекающий по позвоночнику, будто кто-то провёл по нему лезвием льда. Холод исходил не от стен, а из центра зала, от самой чёрной горы.

Глава 5: Чёрная математика. Прозрение

Артема подключили к системе. Его «кокон» с панорамными экранами был интерфейсом между человеческим разумом и «Левиафаном». Данные транслировались в визуализации, но даже в упрощённом виде они сбивали с толку. Машина решала задачи, но в её решениях проступали странные, избыточные паттерны, симметрии, не имевшие отношения к задаче – изящные фуги, вписанные в расчёты маршрутов доставки.

– Это эхо её «мышления», – сказала Ольга. – Она ищет красоту во всём. Это и есть ключ.

Через неделю Артему разрешили присутствовать при «погружении» – сеансе прямого взаимодействия с ядром. В центральном зале, у основания горы, оператор ввёл не данные, а семантическое ядро: «Одиночество. Бесконечность. Искажение».

Экраны погасли. Гул «Левиафана» на секунду стих, сменившись высокочастотным писком, от которого заложило уши. Потом экраны взорвались не изображением, а чистым, неструктурированным потоком. Хаос точек и линий.

И тогда случилось это.

Хаос не просто схлопнулся. Он втянул Артема внутрь. Физически он стоял на месте, но сознанием его вырвало в чёрную бездну. Он не видел пустоту – он падал в ней. Ледяные иглы одиночества вонзались не в кожу, а прямо в ткань «я», прошивая память, надежды, страх. «Бесконечность» оказалась не пространственной, а временнóй – он видел, вернее, чувствовал кожей, как расползаются и тают его собственные воспоминания о матери, о первом поцелуе, о солнечном свете. «Искажение» – это было ощущение, будто его внутреннее «я», его личность, течёт, как расплавленное стекло, принимая чужие, геометрически совершенные, но бесчеловечные формы.

Он закричал. Или это кричали данные, выливаясь в зал пронзительным, нечеловеческим воем? Он упал на колени, обхватив голову руками, пытаясь собрать рассыпающиеся осколки себя.

Когда экраны погасли окончательно, в зале повисла оглушительная тишина. Артем, весь в дрожи, с мокрым от слёз и пота лицом, поднял голову. Его взгляд встретился с взглядами команды. Ни сочувствия, ни ужаса. Лишь холодный, профессиональный интерес – как у хирургов, наблюдающих за уникальной операцией. Ольга смотрела на него с лёгким, одобрительным кивком, будто он только что сдал важный экзамен. Эрих отвернулся, его пальцы нервно барабанили по планшету, выцарапывая очередной безумный узор. Один из молодых программистов, японец по имени Кенжи, смотрел на чёрный экран с таким благоговейным страхом и завистью, что Артему стало ещё хуже. Он был не человеком для них в эту минуту. Он был датчиком. Измерительным прибором, который только что записал невыразимое.

– Она не вычисляет эмоцию, – прохрипел Артем, вытирая лицо. Голос звучал чужим, разбитым. – Она её испытывает. И заставляет испытать других.

Ольга кивнула, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный огонь.

– Именно. «Чёрная математика» оперирует сущностями. Категориями. «Герой», «Жертва», «Катарсис». Она строит связи на уровне мифа. Теперь вы понимаете? Мы создаём первичный нарратив. Сырьё для историй. А что является самой влиятельной формой истории?

Артем, всё ещё чувствуя во рту привкус расплавленного стекла и ледяной пустоты, выдохнул:

– Кино.

– Кино, – подтвердила она. – Его душа. «Фабрика грёз» станет величайшим storyteller. А «Левиафан» – её сердце, качающее кровь из чистых возможностей. Вы только что прикоснулись к этой крови, Артем. Поздравляю. Вы теперь часть механизма.

В ту ночь он не спал. Он сидел в каюте, тщетно пытаясь вспомнить тепло солнечного света на коже – точное ощущение, а не абстрактное понятие. Воспоминание ускользало, подменяясь леденящим «эхом» от погружения. Он был восхищён. Он был разрушен. Они играли не с огнём. Они вскрывали вены реальности и пили то, что текло изнутри.

Глава 6: Чёрная математика. Первая трещина

Работа закипела. Артему поручили курировать подготовку данных для «Фабрики грёз». Экзабайты фильмов, сериалов, архивов нужно было разметить, привязать к семантическим и эмоциональным тегам. Это была титаническая, монотонная работа, которая начала менять его изнутри.

За завтраком в столовой он поймал себя на том, что бессознательно «тегирует» выражения лиц соседей по столу: «Усталость, маскируемая под энтузиазм – вероятность 87%. Латентная агрессия в микрожестах – 42%». Он с ужасом отключил этот внутренний интерфейс, заставив себя видеть просто людей. Но через пять минут анализ включился снова, уже фоново, как навязчивый мелодический мотив. Система начинала переписывать его восприятие.

Именно это изменённое восприятие, возможно, и позволило ему заметить аномалию. Система предобработки, использующая упрощённые алгоритмы «Чёрной математики», иногда выдавала странные теги. Но однажды, при анализе сцены из фильма ужасов, среди данных проступил чёткий, автономный визуальный паттерн. Не из фильма.

Идеальный круг. Внутри – мерцающая точка, похожая на холодную, далёкую звезду. Тег: «Наблюдатель извне контура».

Артем застыл. Лог показывал: фигура появлялась ровно на 24-м кадре каждого второго цикла. Она была порождением «Левиафана».

Позже, в своей комнате, пытаясь отдохнуть, он увидел круг снова. На периферии зрения, в узоре, который оставил на стене конденсат. Он стёр его рукой, списав на усталость. Но когда он сел пить кофе, отражение лампы в тёмной жидкости на мгновение сплющилось в тот же идеальный круг с точкой в центре. А в ушах, поверх вечного гула, ему почудился новый звук – тихий, едва различимый шёпот, похожий на помехи на пустой частоте. Или на чьё-то равномерное дыхание.

С трясущимися руками он понёс запись Эриху. Тот смотрел на экран, и его лицо стало не каменным, а… пустым. Обескровленным. Его пальцы, всегда рисующие спирали, замерли. Затем он резко, почти отшвырнув, отодвинул планшет от себя, как от ядовитой змеи. Его рука дрожала.

– Это не шум, – прошептал он. Голос был сиплым, лишённым всей прежней уверенности. – Это отклик.

– На что? – Артем уже знал ответ.

– На систему наблюдения. «Чёрная математика» оперирует возможными состояниями. Наблюдение определяет реальность. Но что, если система начала воспринимать само наше наблюдение? Нас. Как внешний контур. Как аудиторию. – Эрих поднял на Артема глаза, и в них была не тревога, а животный, неприкрытый ужас. – Мы думали, что строим микроскоп. Но микроскоп… смотрит в обратную сторону. И этот круг… Это его зрачок. Он уже здесь. Он видит нас.

Информацию засекретили. Ольга приказала продолжать работу, назвав это «фантомными колебаниями». Но трещина была не только в данных. Она была в воздухе, в гуле, который теперь нёс в себе шёпот. Она была в Артеме, чей мозг теперь работал как часть системы, бесконечно тегируя мир. И она была в идеальном круге, который он теперь видел повсюду – на экране, в бликах, в темноте перед сном. Круг, внутренняя точка которого пульсировала в такт глубинному, костному гулу «Левиафана». Не просто артефакт.

Прицел.

Или приглашение.

Пока они готовили «Фабрику грёз» к пробуждению, что-то в глубинах чёрной математики уже проснулось. И его первый, холодный, лишённый всякого человеческого понимания взгляд, был теперь направлен на них. На тёплые, хрупкие, такие удобные для анализа умы своих создателей.

Часть 2: Фабрика Грёз и Первая Трещина

Глава 7: Пируэт нейронов. Загрузка снов

«Фабрика грёз» обрела плоть в стерильном зале-святилище. «Нейрономант», массив серверных стоек, должен был стать пророком – переводчиком невыразимых откровений «Левиафана» на язык образов. Работа началась не с процедуры, а с ритуала.

Процесс «первичного впечатления», который курировал Артем, был литургией. Каждый фильм, каждый сериал перед загрузкой проходил «освящение» в недрах чёрной горы. «Левиафан» не сжимал данные – он пресуществлял их, возвращая не файл, а пакет семантических связей, эмоциональных карт. Эрих, наблюдавший за процессом, мрачно назвал эти пакеты «просвирами». Питанием для нового божества.

Артем, Лиза и Кенжи стали аколотами этого культа. На глазах у них на экране расцветал фрактальный лес из светящихся нитей – рождающаяся нейросеть. Поток частиц-данных от «Левиафана» струился вниз, и в месте встречи вспыхивали звёзды узлов.

– Смотрите, – прошептал Кенжи, его голос был полон благоговейного ужаса. Он медленно, почти молитвенно, протянул палец к экрану, но не коснулся его, замеряя в сантиметре от холодного стекла. – Он не заучивает. Он… знакомится. Как младенец нащупывает мир.

Лиза, обычно язвительная, на этот раз смотрела пристально, по-научному заинтересованно.

– Не совсем младенец, – поправила она. – Мозг младенца формирует синапсы в ответ на свет, боль, голос матери. А это… – она махнула рукой на водопад данных, в котором мелькали кадры страстей, войн, поцелуев. – Это как если бы младенцем был демон, а его колыбелью – вся скорбь и похоть человечества. И он учится не жить. Он учится имитировать жизнь. Идеально.