Радио до дома

– Я могу… – я огляделся. – Я могу тебе помочь. Чистить, сортировать, что скажешь. Или… – я подумал и добавил: – могу сделать штуку, которая грозу заранее покажет.

Савва замер на секунду.

– Грозу? – переспросил он.

– Да. Не «вот-вот ударит», а… раньше. По шуму. По… – я понял, что сейчас уйду в слова, и решил проще: – По признакам. И можно будет сено вовремя убрать.

Кузнец хмыкнул.

– Сено… – протянул он, и по его голосу было понятно, что сено для деревни важнее любого царя. – Ладно. Проволоки у меня нет. Но есть у старого дьячка провод – от колокола, кажется. Спроси у него. А мне… – он кивнул на гору ржавого железа, – вот это перебери. Гвозди отдельно, подковы отдельно, лом отдельно.

Я кивнул.

Работа была тупая и грязная. Но в ней было что-то странно успокаивающее. В городе я бы включил музыку и пожаловался, что мне «не подходит вайб». Здесь вайб был простой: делай – и будет.

Пока я перебирал железо, я попросил у Саввы напильник.

– Для чего? – спросил он.

– Для… порошка, – сказал я.

Савва ухмыльнулся:

– Порошок ему… Ты точно из города.

Я не стал объяснять, что мне нужны металлические опилки. Для когерера. Для «штуки, которая чувствует радиоволну».

Я просто начал стачивать кусок железа. Опилки падали на тряпку, блестели.

Потом – самое сложное: мне нужен был стеклянный тонкий сосуд, в идеале трубка. Но где в деревне взять трубку?

И тут мне помогла Марья сама того не желая.

Когда я вечером принёс воду и дрова, она сказала:

– Завтра к фельдшеру сходи. У тебя губы все потрескались. Он мазь даст.

Фельдшер.

Это слово прозвучало для меня как «магазин с коробочками».

Я пошёл на следующий день.

Фельдшер жил на краю деревни, дом у него был чуть аккуратнее, внутри пахло травами и чем-то резким – спиртом. Он был худой, с усами и глазами человека, который видел слишком много глупых травм от слишком глупых решений.

Он посмотрел на мои губы, дал баночку.

– Мажь. И воды больше пей. А ты кто такой?

– Лёша. Потерялся, – сказал я уже автоматически.

Фельдшер хмыкнул:

– Все тут теряются, а потом находятся. Ты чего хотел, кроме губ?

Вот оно.

Я глубоко вдохнул и сказал осторожно:

– У вас… стеклянных трубочек нет? Маленьких. От лекарств. Или… пузырёк узкий.

Фельдшер посмотрел так, будто я попросил у него кусок Луны.

– Трубочек? – переспросил он. – Ты что, курить собрался?

– Нет, – быстро сказал я. – Мне для опыта. Я… учился. В гимназии. Физика.

Слово «физика» почему-то сработало.

Фельдшер полез в шкаф и достал пару узких стеклянных трубочек – скорее всего, от каких-то настоек или приборов.

– Держи, – сказал он. – Только не порежься. И не вздумай в ухо вставлять.

– Не буду, – честно сказал я. – Спасибо.

С трубочками, опилками и куском меди я вернулся в сарай и почувствовал себя человеком, который нашёл три редких компонента для крафта.

Оставалось питание.

Без питания когерер – просто трубка с мусором.

Я сел на лавку и начал думать, что есть в деревне.

Медь – есть.

Железо – есть.

Цинк… цинк был неочевиден.

Но потом я увидел во дворе старое оцинкованное ведро, которое стояло у забора и уже давно не было ведром, а было «штукой, которая когда-нибудь пригодится».

У меня внутри всё подпрыгнуло.

Цинк.

Я аккуратно срезал тонкую полоску с самого края – там, где уже и так была ржавчина, чтобы не сделать дыру и не вызвать вопросы.

Электролит?

У Марьи был уксус. Соль – тоже.

Я налил в глиняную кружку немного воды, добавил соли, капнул уксуса. Взял медную пластинку и цинковую полоску, опустил их в раствор так, чтобы они не касались друг друга.

И замер.

Ничего не происходило.

Я уже начал ругаться мысленно, но потом увидел: на цинке появились мелкие пузырьки.

– Ну здравствуй, батарейка, – прошептал я.

Я сделал то, что сделал бы любой подросток в любой эпохе, если ему дадут ток.

Я коснулся языком меди и цинка.

Меня дёрнуло.

Не как от розетки – конечно. Но ощутимо. Как будто кто-то сказал: «Эй, не наглей».

– Работает, – сказал я, облизывая губы. – Отлично. Потрясающе. Спасибо. Больше так делать не буду.

Я собрал несколько таких элементов подряд – «столбик», как в книжках. Не красиво, но честно.

Дальше была механика.

Когерер в упрощённом виде – это трубка, внутри металлические опилки между двумя контактами. В норме опилки плохо проводят, но под действием радиоволны «схватываются» – начинают проводить лучше. Потом их надо «рассыпать» обратно – постучать, встряхнуть.

Я насыпал опилки в трубочку, вставил контакты из тонкой меди с двух сторон, закрепил тряпкой и смолой (смолу я собрал с сосны – липкая, пахучая, как натуральный герметик).

Потом сделал примитивную схему: батарея – когерер – самодельная катушка – «щёлкалка».

«Щёлкалка» была моим позором и моим триумфом одновременно: куском железа, который притягивался к магниту и ударял по трубочке, когда через неё шёл ток.

Я сидел, смотрел на это чудовище и понимал: если бы Пашка увидел, он бы умер от смеха.

Но Пашка был в другой эпохе. А я – здесь.

Я подключил провода.

И на секунду воцарилась тишина.

Потом моя «щёлкалка» дернулась.

Ещё раз.

И когерер щёлкнул так, будто кто-то постучал по стеклу ногтем.

Я вцепился в лавку.

– Есть… – сказал я вслух. – Есть!

Это был первый момент, когда я почувствовал: я не просто выживаю. Я строю.

Пока что – криво, грязно, из мусора. Но строю.

Я посмотрел на потолок, где висела моя «антенна», и у меня внутри поднялось странное чувство.

Вчера я был человеком, который смеялся над Поповым.

Сегодня я был человеком, который понял, почему Попов – герой.

Потому что он делал всё это не в чистом кабинете.

Он делал это там, где каждую деталь надо добыть.

И где любое новое устройство может стоить тебе свободы.

Я спрятал батарею и когерер под солому, когда услышал шаги.

Фёдор вошёл, посмотрел на меня и на потолок.

– Ты там опять свои нитки натянул? – спросил он.

– Это… для грозы, – сказал я.

Фёдор хмыкнул.

– Ладно. Только чтоб дом не спалил.

Он ушёл, а я остался сидеть и думать о другом:

Если я научился делать батарейку и «слушать» грозу – значит, следующий шаг очевиден.

Морзе.

Потому что даже если я когда-нибудь смогу «дотянуться» до их частоты – голосом это будет почти невозможно.

А точки и тире – можно выжать даже из мусора.

Я достал тетрадь и на чистой странице начал писать таблицу.

Смешно: наконец-то школьная тема пригодилась.

Только теперь это было не «для оценки».

Это было «для дома».

Глава 6. Гроза

Гроза пришла вечером.

Я понял это ещё до того, как потемнело.

Птицы замолчали – как будто кто-то выключил звук. Воздух стал плотнее. И даже собаки в деревне лаяли как-то неуверенно.

Марья, выходя на крыльцо, сказала:

– Давит.

Я чуть не улыбнулся: «давит» – это был их прогноз погоды.

А у меня был свой.

Я в сарае вытащил когерер, батарею и катушку, быстро проверил контакты и понял одну неприятную вещь:

Моя «антенна» под потолком – это смешно.

Если я хочу услышать что-то серьёзное, мне нужна высота.

Высота в Сосновке была одна – высокая сосна у края поля, которая торчала над всем, как мачта.

Я взял верёвку, привязал к ней конец тонкой медной жилки, на другой конец верёвки – камень. И пошёл.

Сосна стояла на границе леса. Вокруг – трава, комары и ощущение, что сейчас меня ударит молнией за самоуверенность.

Я бросил камень с верёвкой на ветку раз пять, прежде чем попал. На шестой – попал, но верёвка зацепилась. На седьмой – ветка заскрипела так, что мне показалось: дерево ругается.

– Держись, родная, – прошептал я. – Я не хочу умереть от сосны.

Наконец я поднял медную жилку повыше и натянул её, как мог.

Другой конец – в сарай.

Заземление я сделал простое: закопал кусок железа во влажную землю возле ручья и протянул провод.

Когда я вернулся, уже гремело далеко.

Я сел на пол, прижал самодельный наушник к уху и включил схему.

Сначала – ничего.

Потом мой когерер щёлкнул.

Потом ещё.

И ещё.

И стало ясно: он срабатывает не на гром. Он срабатывает раньше.

Я выглянул из сарая и увидел, как по деревне бегают люди, суетятся: кто-то загоняет кур, кто-то снимает бельё, кто-то ругается так, будто это поможет облакам передумать.

Фёдор выскочил из дома, посмотрел на небо.

– Надо бы сено… – сказал он.

Я вдруг понял: у меня есть шанс стать полезным не как «подозрительный городский», а как человек, который предупреждает.

Я выскочил:

– Фёдор! Гроза будет скоро. Очень скоро.

Он посмотрел на меня с сомнением.

– И без тебя вижу, – буркнул он.

– Нет. Я… – я показал на сарай. – Я слышу. Уже идёт. Минут десять.

Фёдор хотел что-то сказать, но в этот момент где-то далеко громыхнуло так, что спорить стало бессмысленно.

– Ладно, – сказал он. – Давай, пошевелились.

Мы с ним и ещё двое мужиков стаскивали сено под навес, укрывали, привязывали. Всё было на скорости, без лишних слов.

И ровно через десять минут ветер ударил в деревню, как будто кто-то распахнул огромную дверь.

Пыль поднялась стеной.

Сверкнуло.

И ударило.

Я стоял под навесом, мокрый, запыхавшийся, и чувствовал, как у меня внутри одновременно две вещи:

страх

и восторг.

Потому что в сарае, на моей соломе, сейчас работала схема, которая ловила невидимое.

Я побежал обратно, когда дождь чуть ослаб. Залетел в сарай, сел на пол и прижал наушник к уху.

То, что я услышал, было похоже на дождь по жестянке, только внутри головы.

Щелчки. Треск. Срабатывания.

Когерер включался так часто, что «щёлкалка» еле успевала бить по трубочке.

Я схватил карандаш и начал записывать.

Не слова – ритм.

Точка. Тире. Пауза.

Я вообще не был уверен, что это сигнал, а не хаос.

Но мозг – штука странная: он любит искать смысл.

И вот среди хаоса мне попалось то, что было слишком ровным, чтобы быть случайностью.

Длинно.

Потом чуть короче.

Потом снова длинно.

Я записал:

– · – – – —

– – – · ·

– · · · – —

– · · · · —

– · · · · ·

Я откинулся назад, смотрел на эти каракули и пытался вспомнить цифры.

Один… это точка и четыре тире.

Три… это три точки и два тире.

Четыре… четыре точки и тире.

Пять… пять точек.

А то, что я записал вначале, было похоже на «1». Потом… «3». Потом… «4». Потом… «5».

1345.

Я почувствовал, как кожа на руках покрылась мурашками.

134,5.

Они снова пытались.

Не голосом – ритмом.

Я прислушался сильнее. Дождь бил по крыше, но внутри треска повторялось:

1345… пауза… 1345…

А потом – ещё один рисунок. Короче. Упорнее.

… – …

Я узнал его, даже если бы был без памяти.

SOS.

Я сидел на полу сарая, держал фанерку с наушником у уха и понимал: это не гроза.

То есть гроза – да. Но внутри грозы кто-то кричал.

И я не мог ответить.

Потому что у меня был только приём.

Я сжал карандаш так сильно, что он треснул.

– Я здесь, – прошептал я в пустоту. – Я слышу вас. Я… я слышу.

И словно в ответ – треск, щелчок, и снова 1345.

Потом всё захлебнулось шумом, и схема стала срабатывать вхолостую.

Я сидел ещё долго. Пока не стихло. Пока гроза не ушла в лес. Пока воздух снова не стал нормальным.

Когда я вышел из сарая, во дворе стоял Тимофей Карпович.

Староста.

Он смотрел на сосну, на натянутую проволоку и на меня так, будто у него в голове две версии:

я полезный;

я опасный.

– Это что? – спросил он, не повышая голос.

Я понял: сейчас решается, останусь ли я тут жить и строить дальше – или меня либо выгонят, либо… начнут «разбираться».

Я вдохнул и сказал правду, но снова не всю.

– Грозоотметчик, – сказал я. – Он заранее показывает грозу. Я потому и сказал Фёдору, что успеете сено убрать.

Староста молчал.

Потом медленно кивнул.

– Сено спасли, – сказал он. – Это дело.

Он подошёл ближе и вдруг спросил неожиданное:

– А в городе… такие есть?

Я пожал плечами.

– В городе… по-другому. Там провода. Там телеграф.

Слово «телеграф» его зацепило.

Тимофей Карпович посмотрел на меня внимательнее.

– Телеграф, говоришь… – повторил он. – А ты в этом… понимаешь?

Я почувствовал, как внутри меня шевельнулось то самое, ради чего я вообще держался:

провода. станция. батареи. инструменты. люди, которые умеют.

– Понимаю, – сказал я осторожно. – Могу разобраться.

Староста постоял, будто взвешивал.

Потом сказал:

– Завтра поедешь со мной в уезд. Там на почте телеграф есть. Покажешь… что ты за «гимназист». Если правда дело умеешь – польза будет. Если врёшь – тоже выясним.

Он произнёс это спокойно, как факт.

А у меня внутри одновременно:

радость – потому что уезд = техника;

страх – потому что уезд = власть.

Тимофей Карпович развернулся и пошёл, не оглядываясь.

А я остался стоять под мокрой сосной, смотрел на проволоку, уходящую в небо, и думал:

Если они смогли пробиться ко мне через грозу…

то я пробьюсь к ним через всё остальное.

Даже если ради этого придётся идти туда, где задают вопросы, на которые нельзя ответить честно.

Глава 7. Проволока

Утром Тимофей Карпович разбудил меня так, будто я не ночевал в чулане, а лежал в казарме.

– Вставай. Поедем.

Я открыл глаза и первое, что увидел – полоску света в щели между досок. Второе – свою тетрадь с каракулями «1345» и «SOS». Третье – мысль: если я сейчас опозорюсь на телеграфе, мне не дадут ни проволоки, ни шанса.

Я быстро натянул куртку, сунул в карман телефон (как талисман, только бесполезный), а в другой – карандаш и тетрадь. Всё.

Фёдор запрягал лошадь. Деревня ещё не проснулась полностью, но жизнь уже шла: дым из труб, хлопки дверей, короткие голоса. Марья сунула мне в руку кусок хлеба и сказала:

– Ешь по дороге. Уезд – не близко.

Я кивнул и вдруг поймал себя на том, что хочу сказать «спасибо» как-то нормально. Не «спс», не «ой, да ладно». А по-настоящему.

– Спасибо, – сказал я.

Марья посмотрела на меня так, будто я выронил что-то ценное на землю и она не знает, поднимать ли.

– Иди уже, – буркнула она, но голос был мягче.

Мы ехали долго. Сначала – по знакомой тропе, потом – по дороге пошире. Лес сменился полями. Поля – перелесками. Иногда встречались люди: телега навстречу, всадник, две женщины с корзинами. Все смотрели на меня. В городе на тебя смотрят, если у тебя что-то странное. Здесь на тебя смотрели, потому что ты просто не местный.

Тимофей Карпович молчал большую часть дороги. Иногда спрашивал:

– Гимназия где?

– В городе.

– В каком?

– В большом.

Он хмыкал.

Я отвечал осторожно, потому что каждый лишний факт мог стать тем самым камешком, который сдвинет лавину вопросов.

Уездный город появился не как в кино – «ах, вот он, город!». Он появился постепенно: сначала столбы, потом заборы, потом дома чаще. Потом – мост. Река. Люди. Запахи. И шум.

Шум в городе был другой. Не «всё рядом», как в деревне, а «всё одновременно». Колёса по камням, крики продавцов, лай собак, удары молотка где-то на дворе.

Я смотрел и пытался не зевать ротом: это реально конец XIX века. И я здесь – без паспорта, без денег и с батарейкой из уксуса.

Почта стояла почти в центре. Здание не огромное, но солидное. С вывеской. С дверью, которую не выбьешь плечом.

Мы вошли.

Внутри пахло чернилами, влажной бумагой и чем-то металлическим. И ещё – дисциплиной. Тут люди не сидели на лавках без дела. Тут что-то происходило.

За стойкой сидел писарь. Он поднял голову, увидел старосту и сразу стал уважительнее.

– Тимофей Карпович. Какими судьбами?

– Дело, – коротко сказал староста. – К телеграфисту.

Писарь молча указал в боковую дверь. Мы прошли.

И я увидел телеграф.

Я видел его в учебниках. На картинках. На фотографиях. Но живьём он был… как живое существо.

Стол. На столе – деревянная коробка с латунными деталями. Рычажок-ключ. Катушки. Проводки. Рядом – батареи в стеклянных банках, провода уходят в стену. На стене – схема, мелом. И в углу – человек.

Телеграфист был не старый, лет тридцати пяти. Лицо умное, немного уставшее. Руки тонкие, но уверенные.

Он поднял глаза и не спросил «кто это», как все. Он сразу спросил по делу:

– Что случилось?

Тимофей Карпович кивнул на меня.

– Вот. Парень. Говорит, понимает в телеграфе. Грозу заранее определил. Сено спасли.

Телеграфист посмотрел на меня с интересом.

– Определил? Чем?

Я сглотнул. Вот оно.

– Приспособлением, – сказал я. – Слушает… электричество в воздухе.

Телеграфист усмехнулся.

– Слушает. Хорошо сказано. Имя?

– Лёша.

– А фамилия?

Я чуть не поперхнулся воздухом.

Тимофей Карпович кашлянул, будто напоминая: не болтай.

– Фамилия… – протянул я, а мозг в панике перебирал варианты. – …неважно. Я… я потерял документы.

Телеграфист посмотрел на старосту. Староста – на телеграфиста. У них был взрослый разговор глазами, в котором меня уже оценили как объект.

– Ладно, – сказал телеграфист наконец. – Я Сергей Петрович. Садись, Лёша. Покажи, что понимаешь.

Я сел на край стула, будто он мог меня укусить.

Сергей Петрович наклонился к аппарату, щёлкнул ключом. Раздалось сухое «тик-тик». И из другого устройства – ответное «тик».

– Слышишь? Это городская линия. Сейчас – приём. – Он посмотрел на меня. – Что это?

– Морзе, – сказал я быстро.

Он поднял бровь.

– И читаешь?

Вот тут я понял, насколько я «читал» Морзе: на бумаге – да, в голове – да. А на слух – только «SOS» и «спасибо».

Я решился на честную часть правды.

– Учился. Но… на слух ещё плохо.

Сергей Петрович кивнул, будто это было нормальным.

– Хорошо. Честно. Тогда начнём с простого.

Он снял крышку с одного блока, показал внутренности.

– Вот катушка. Вот контакт. Вот ключ. Вот батарея. – Он кивнул на банки. – Понимаешь, как идёт ток?

– Да, – сказал я и тут же добавил: – Только… у вас батареи мокрые.

Сергей Петрович улыбнулся краешком губ.

– А какие ещё?

– В моём… в городе… – я споткнулся. – В учебниках… бывают сухие. Но это не важно.

– Не важно, – согласился он, но по взгляду я понял: он заметил оговорку.

Он открыл один из ящиков, где лежали инструменты. Взял отвёртку.

– Видишь? Ключ подзаедает. Прижим плохой. Что бы ты сделал?

Я наклонился. Контактная площадка была потемневшая.

– Почистить, – сказал я. – И настроить зазор, чтобы искрение было меньше.

– Чем чистить?

Я посмотрел на его стол. Чернила, бумага, мел. И да, напильник.

– Напильником мелким. Или наждаком… – я вовремя остановился на слове, которого тут могло не быть. – …шкуркой.

Сергей Петрович протянул мне маленький надфиль.

– Давай.

Я взял надфиль и аккуратно зачистил контакт. Потом чуть подогнул пластину, чтобы пружина прижимала ровно. Всё делал медленно, потому что понимал: если сейчас сломаю – я не просто сломаю прибор. Я сломаю себе жизнь в этом городе.

Сергей Петрович наблюдал молча.

Я вернул ключ на место.

Он щёлкнул.

«Тик».

Ещё.

«Тик».

Ровно. Без дрожи.

– Неплохо, – сказал он.

Тимофей Карпович стоял у стены и выглядел так, будто ему хочется сказать «я же говорил», но он не будет.

Сергей Петрович посмотрел на меня уже иначе.

– Откуда ты знаешь про искрение?

Я пожал плечами. Сказать «из интернета» было бы… легендарно, но недолго.

– Физика, – сказал я. – Контакты горят. Сопротивление. Потери.

Сергей Петрович кивнул.

– Ладно. Тогда ещё вопрос. – Он вынул из ящика катушку провода и показал её. – Что это? И зачем?

Я смотрел на медь, как на золото. Проволока была ровная, настоящая, заводская.

– Провод, – сказал я, стараясь не звучать слишком голодно. – Катушки. Индуктивность. Чтобы… создавать и ловить изменения тока.

– Индуктивность, – повторил он. – Слово знаешь.

– И понимаю, – сказал я тихо.

Сергей Петрович вдруг хмыкнул.

– Тогда слушай. Я не знаю, кто ты. И Тимофей Карпович, думаю, тоже не знает. Но если ты умеешь руками и головой – мне помощник нужен. Иногда ночью дежурить, иногда бумагу разбирать, иногда контакты чистить. Согласен?

Согласен?

Это звучало как «доступ к батареям и проволоке».

– Согласен, – сказал я слишком быстро.

Сергей Петрович усмехнулся:

– Вижу.

Тимофей Карпович подошёл ближе.

– А жить где?

– Пока у меня, – сказал Сергей Петрович. – Кладовка есть. Пусть спит. Но если натворит – я первым скажу.

Староста посмотрел на меня.

– Натворишь – обратно в Сосновку пойдёшь. Или дальше. Понял?

– Понял.

И вот так, за один день, я из «странного парня в кроссовках» превратился в «странного парня при телеграфе». Что, если честно, было почти то же самое, только опаснее.

Потому что возле телеграфа всегда появляется тот, кто задаёт неудобные вопросы.

И он появился.

Когда я вечером выносил ведро с грязной водой из-за батарей, на пороге стоял мужчина в форме. Не солдат, не крестьянин. Полицейский.

Усы, взгляд, который цепляется.

– Это кто? – спросил он у писаря.

Писарь нервно улыбнулся:

– Помощник. Тимофей Карпович привёз. Сергей Петрович взял.

Полицейский посмотрел на меня.

– Имя?

– Лёша.

– Фамилия?

Я почувствовал, как по спине пошёл холод.

И в этот момент из комнаты вышел Сергей Петрович.

– А что случилось, господин пристав? – спросил он спокойно.

Пристав прищурился.

– Случилось то, что в городе появляются чужие. А телеграф – место государственное. Тут шуток не любят.

Сергей Петрович кивнул.

– Понимаю. Документов у мальца нет. Потерял. Староста за него поручился. Если хотите – завтра Тимофея Карповича позовём.

Пристав посмотрел на меня ещё раз.

– Завтра, – сказал он. – И ты, мальчик… не думай тут свои фокусы устраивать.

Я кивнул.

Когда он ушёл, Сергей Петрович тихо сказал, не глядя:

– Тебя кто-то будет проверять. Не болтай лишнего.

– Я и так… – начал я.

– Вот и молодец, – перебил он. – И ещё. – Он подошёл ближе и понизил голос. – Я не дурак. Вижу: ты либо очень умный, либо очень опасный. Мне хочется верить в первое. Не заставляй меня думать во втором направлении.