34 Мгновения

Даниил Панков

34 Мгновения

Мгновение 1

Я лежал на снегу. Как хорошо иногда просто лежать и глядеть в небо. В ночное небо... Луна двумя третями своего диска дарила холодный свет. Из-за легкого морозца воздух был хрустально прозрачен; она казалась такой близкой — протяни руку, и можно её потрогать. А если сделать широкий взмах, то звёзды, как никогда яркие, перемешаются и закружатся в загадочном, вечном хороводе. Протяни только руку...

Но рука была тяжёлой, будто налитой свинцом, громоздкой и какой-то бесконечно длинной. Я не мог не то, что дотянуться до звёзд — я даже приподнять её был не в силах, не мог оторвать от земли. Земля сегодня как-то особенно сильно притягивала, намертво удерживая и не давая оторваться от себя ни одному атому моего уставшего т

Я лежал на снегу и смотрел в бездонное, звёздное небо. Я мечтал о нём. Всегда грезил о том, что, может быть, когда-нибудь наступит предначертанное время и я смогу оказаться там. Смогу снова увидеть всю эту безбрежную мощь и пугающую красоту космоса, смогу опять промчаться сквозь далёкие галактики, посмотреть на рождение сверхновой и посетить самые любимые звёздные скопления. Увидеть всё великолепие далёких туманностей и заглянуть в чёрные дыры.

Наша Земля — лишь крошечная песчинка на глухой окраине рукава галактики, куда залетают разве что случайные патрули или космическая «золотая молодёжь» на своих прытких скутерах, устраивающая покатушки вдалеке от оживлённых торговых и транспортных маршрутов.

Я окончательно понял эту хрупкость и уединённость мироздания ещё тогда, когда мне было лет пятнадцать. В те годы я всерьёз занимался спортом, в частности дзюдо. Тренировки наши заканчивались, как правило, часов в восемь вечера. Выходил я из дома обычно чуть пораньше, дожидался на улице двоих близких друзей, и дальше мы продолжали путь вместе. И вот однажды, выйдя за угол дома на привычный пятачок, где мы всегда пересекались, стою и поджидаю парней. Невольно подняв глаза кверху, вдруг вижу: прямо на востоке, высоко в небесах зажглась странная звезда. А поскольку я неплохо знал астрономию, внутри сразу кольнуло чёткое понимание, что в это время суток и в данном конкретном секторе небосвода никакой звезды быть попросту не может.

Стою, разинув рот от изумления. А этот загадочный небесный объект тем временем становится всё ярче, ослепительнее, и это явно не летящее тело, потому что оно абсолютно статично. То есть никуда, ни на единую йоту не двигается. И вдруг «звезда» начинает как бы закрываться лёгким туманом, окутывается дымкой, бледнеет, бледнеет... И в этот момент от неё вниз, к самой земле, опускается мощнейший луч пронзительного света. Трудно даже представить, какой колоссальной силы должен был быть этот прожектор, если его отчётливо было видно с такого невероятного, космического расстояния! Секунд через тридцать или сорок луч бесшумно гаснет, а из самого центра, где только что полыхала звезда, во все стороны по небосводу начинает стремительно расходиться ореол. Идеальный, огромный круг, похожий на ударную волну. Словно кто-то невидимый сверху на мгновение приоткрыл завесу нашего полигона, заглянул вниз, а затем плотно задёрнул шторы обратно в темноту.

Мир вокруг оказался гораздо шире, глубже и таинственнее, чем нас учили думать. И в этом огромном пространстве всё было чётко расписано с самого начала.

...В начале было Слово...

Это было! Было на самом деле! Только совсем в другом порядке. И немудрено: за долгие века и сменяющие друг друга тысячелетия человеческая правда исказилась, обросла условностями и превратилась в удобную для обывателей неправду. Но существо более мудрое, снисходительно улыбнувшись, позволило людям выдавать их вымысел за истину и, смирившись, согласилось с новой, земной трактовкой!

Так вот о чём я хочу вам поведать, други мои! Нет, вовсе не о порядке, в каком преломлялось Божественное Слово в головах летописцев! А о том, как, кто и в каком качестве изначально пришёл на эту Землю! «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их». Я именно про это.

Творец, создавая этот мир, решил выполнить работу с колоссальным запасом качества. Первым Он сотворил Мужчину — модель сильную, гордую, но чисто экспериментальную. И этот первенец, предоставленный самому себе, постоянно влезал в дикие, немыслимые истории. То в собственную яму, выкопанную под размер среднего мамонта, с размаху свалится; то едва увернётся от тяжёлого бревна размером с грузовик, которое сам же подвесил для заваливания какого-нибудь свирепого гризли; то дёрнет за хвост сытого тигра, просто чтобы посмотреть, что будет. Он хоть и сытый был, а покалечить дурака мог за милую душу!

Стоило Создательнице на одно мгновение отвлечься — о, да, я не оговорился, а кто может быть на сто процентов уверен, что Создатель не Создательница? — например, на проектирование других, более масштабных миров, планетарных систем... в общем, стоило Ей отвлечься на всю эту вселенскую красоту, как Мужчина на Земле уже испускал дух в топком болоте, по уши нахлебавшись гнилой жижи.

Ой! Про мальца-то своего Она совсем запамятовала! Где он тут? — О Господи! То есть — Я! — Она каким-то непостижимым образом всегда успевала в самый последний миг, вынимала его за шиворот из очередной трясины, отмывала, приводила в чувство и строго отчитывала: — Ну и куда ты опять полез, оболтус? Да отпусти ты этого гиппопотама, тебе его всё равно в одиночку не съесть, а холодильник ты придумаешь ещё очень нескоро! И не дёргай ты за хвост этого тигра, кому говорю!

О-ох... Что же Ей делать с ним, непутевым? Ведь любит его, дуралея. Свой всё-таки, родной! Не бросишь ведь на погибель, а без пригляда — точно сгинет. А Она ведь не может постоянно сидеть рядом, стоит только увлечься новой галактикой — и парень пропал. Надо было думать. И вот тут происходит самый важный момент в существовании человечества. Учтя все прошлые промахи... Хотя Она разве когда-нибудь ошибалась? Нет, никогда!

После недолгих, относительно говоря, раздумий, было оперативно сотворено ещё одно живое существо. Для того чтобы мужчина ненароком чего не натворил в джунглях, ему было хитро сказано, будто спутница создана из его собственного ребра — пусть наивный думает, что он здесь хозяин положения и полноправный собственник. А вот про это второе творение стоит рассказать поподробнее. Всё дело в том, что именно оно, далее ОНА — женщина, и было создано по образу и подобию Господа! Творец вложил в её душу концентрированную частицу Себя — крупицу чистой, абсолютной Божественной Любви, нежности, безграничного терпения, заботы, внимания и всепрощения, которое Сама проявляла к непослушному земному детищу.

И наказала строго Она женщине быть верным, надёжным спутником своему мужчине. Ухаживать за ним преданно, излечивать — когда заболеет, кормить заботливо — когда голоден, развлекать и утешать — когда он в тоске и глубокой печали, делить с ним редкие минуты радости. А пуще прежнего — делать так, чтобы у него всегда был мощный, непреодолимый стимул вовремя возвращаться домой, под родную крышу, а не пропадать без вести на бескрайних дорогах этого сурового мира. В ней была эта искра Бога, в ней, и ни в ком другом...

Мгновение 2

День давно закончился. За окном шёл мокрый снег — совсем не январская погода, скоро Крещение, а морозами и не пахнет. Скука. Домой возвращаться совершенно не хочется. Вот и сижу как неприкаянный в сети. Люди присылают сообщения, кто-то упорно пытается завести знакомство, навязать пустую дружбу. Какая же унылая серость вокруг... Надо выключать этот ящик и ехать, пробки наверно уже рассосались... Хотя... куда торопиться, зачем ехать? В пустую квартиру?

Он сидел перед мерцающим монитором, лениво перебирая вкладки. Внезапно тишину кабинета нарушил резкий звук всплывшего окна. В углу дисплея замигал значок мессенджера.

ОНА: Ты здесь или нет?

Он замер, глядя на строчку, и медленно положил пальцы на клавиатуру. На её стороне индикатор то загорался, то гас — она явно волновалась, стирая и заново набирая слова.

ОНА: Извини, что меня так долго не было... просто вся что-то... короче, потерялась немного))) Как будешь в сети, пиши.

ОН: вот он я, я примчался, а тут Ты, оказывается, заходила... жаль, не поболтали сразу!.. Здравствуй, моё солнышко!

Снова возникла трепетная пауза. Он почти физически ощущал, как там, на другом конце провода, она в нерешительности кусает губы.

ОНА: Я много думаю насчёт этого... мне безумно трудно решиться. Я ведь простая, обычная девчонка, а Москва — это слишком серьёзно. Да и лицо у меня какое-то совсем детское... комплексую я...

ОН: Зато Ты обалденная, красивая и классная. Знаешь, весь этот напыщенный московский пафос, весь этот дешёвый столичный гламур уже вот где, в почках сидит! Надоели до чёртиков... у всех вокруг только шмотки, бабло да дорогие тачки в головах. Пустые куклы. А у Тебя такая искренняя, чистая, детская непосредственность... это сейчас редкое сокровище.

Он откинулся на спинку кресла. В кабинете было тихо, только кулер компьютера чуть слышно гудел под столом.

ОНА: у меня прямо сейчас на коленях устроилась кошка и мурлыкает так лениво. Господи, как я тоже хочу сейчас превратиться в кошку и просто лениво разлечься на чьих-нибудь тёплых коленях...

Он шумно выдохнул, улыбаясь экрану. Строчки ложились прямо на сердце.

ОН: Блииин... ну не заводи Ты меня. Мне вредно, я ведь уже старенький! Я с Тобой с пол-оборота завожусь...

ОНА: ну ладно тебе себя старым называть, а то возьму, поверю и вообще не приеду ((

ОН: как только говоришь про колени и про «разлечься» ... очень так живенько всё это себе представляю.... Не, ну правда — я стар... я суперстар!!!!!!!!!!

ОНА: тогда я точно сильно молода для тебя. Сколько тебе?

ОН: ...знаешь, бытует мнение, что мужчине столько лет, сколько его любимой подруге... так что рядом с Тобой я всегда буду оставаться молодым и свежим!

Экран снова замер, удерживая это хрупкое, виртуальное тепло. И именно в этот момент глухую тишину комнаты бесцеремонно разорвала громкая, бодрая трель мобильного телефона — звонок, установленный на Тёзку. Он нехотя оторвал взгляд от переписки и нажал кнопку ответа.

— Дарова!.. чё делаешь? — голос лучшего друга звучал, как обычно, протяжно и по-детски. Тёзка всегда смешно коверкал слова, и он с удовольствием подхватывал эту игру.

— Даров!.. да сидю... фигнёй откровенной занимаюсь, в инете лазию, машинку новую присматриваю! Думаю, старую-то менять пора!

— А как насчёт немного отдохнуть и развеяться? Мы тут вина хорошего взяли и думаем — может, Ты присоединишься к нашей банде?

— Да ну, ломает чё-таа.... не знаю.... лень мне... да и чё я вам мешать-то буду... Ты там со своей девчонкой будешь резвиться, а я чё???... мне-то что там делать?... тупо напиться и спать…. или опять кого-то снимать по дороге в клубах…. ааа… не хочу….. неохота.

Трубка в ответ коротко хмыкнула и выдала победный, заговорщицкий смешок:

— Хе... а мы о Тебе, дружище, заранее позаботились!... хе…. а знаешь, кто прямо сейчас тут с нами в машине едет!???...

— ……???? Блин…. тёзка, ну не томи!????? Говори давай!

— А с нами ОНА….. та самая, про кого Ты всё время тут распинался, ах какая девушка!.. ах какая классная!... Ну чего, едешь?

Он резко, рывком вскочил с насиженного кресла. Всю сонливость, апатию и серую январскую хандру мгновенно сняло как рукой. Сердце бешено колотилось, пропустив мощный удар.

— Ты сейчас серьёзно???... не ври мне... ЕДУ!!!!

Мгновение 3

Машина летела по мокрому снегу, почти не касаясь дороги. Окрылённый надеждой и не помня себя от внезапно нахлынувшего чувства, я мчался к условленному месту — повороту перед маркетом, за постом ГАИ. Сердце бешено колотилось. Впервые за долгое январское безвременье в груди проснулось нечто, похожее на забытую жажду жизни.

Я ударил по тормозам, машина замерла у обочины. Я выскочил наружу. И тогда я увидел ЕЁ.

Время словно замедлило свой бег. Она стояла рядом с машиной друга, кутаясь от пронзительного сырого ветра. Она никогда не носила официального звания красавицы, но в ту же секунду я понял: это ОНА. Тот самый ураган, который должен был ворваться в мою жизнь.

Именно в этот миг, глядя на неё сквозь падающие хлопья мокрого снега, я принял парадоксальное решение. Почувствовав, как сильно она меня зацепила, я мгновенно выстроил стену. Защитный механизм сработал безотказно. Я решил брать эту крепость осадой абсолютного безразличия.

Это был единственный раз в жизни, когда я приехал на встречу вовремя. Но началось всё совершенно не так, как пишут в сентиментальных романах. Мы познакомились, поругавшись.

Я медленно подошел к компании, нарочито лениво поздоровался с другом и лишь вскользь, с ледяным пренебрежением, мазнул по ней взглядом.

— А со мной поздороваться не учили? — возмутилась она.

— А мы разве знакомы? — я усмехнулся. — Тёзка, ты почему не предупредил, что мы берём с собой... детский сад?

— Знаешь что! — она вспыхнула. — Если твоё самомнение не помещается на этой парковке, мог бы остаться дома! Я не просила меня с тобой знакомить!

— Правда? А я-то думал, ты тут замерзла в ожидании чуда. Извини, чудес не бывает.

— Ну и задница.

— Взаимно, милая.

В тот вечер я почти не обращал на неё внимания, искусно играя роль ледяной глыбы и демонстративно игнорируя. Но каждый раз, отворачиваясь, я ловил её отражение, чувствуя, как внутри натягивается струна. Она злилась, она бросала на меня возмущённые взгляды, но где-то на уровне интуиции... она всё понимала. Она знала, что я делаю это специально.

Она долго ждала, когда же я наконец осмелюсь её поцеловать. Выстраивала в голове наивные планы, как будет неприступна и ни за что не даст мне этого сделать, но всё вышло совершенно иначе. Когда я решился, этот первый поцелуй оказался настолько сладок, что ей казалось — нет ничего прекраснее в мире, и хотелось, чтобы реальность замерла навсегда.

Но я, верный своему репертуару ледяного циника, внезапно прервал его. Сказав, что иначе вообще не смогу от неё оторваться, я просто прыгнул в автомобиль и умчался в ночь, даже не пообещав, позвоню ли завтра.

Она не видела, что, завернув за первый же перекрёсток, я со всей силы ударил по тормозам и остановился. Я сидел в тёмном салоне, слушая, как бешено, оглушительно колотится сердце, и счастливо улыбался. На губах всё ещё отчётливо оставалось ощущение этого первого, неуловимо нежного прикосновения. Это не был страстный, жадный поцелуй двух опытных любовников — нет, просто короткий «чмок» в губы. Почти детский, хрупкий, но несущий в себе пронзительный свет надежды на большое, по-настоящему чистое чувство.

Мгновение 4

Наши отношения с самого первого дня складывались странным, парадоксальным образом. Мы словно нарочно не стремились друг к другу, выстраивали барьеры, кололи словами, но дышать и жить друг без друга уже физически не могли. После того памятного мокрого вечера на парковке я больше ни разу — ни единого разу! — не приехал на свидание вовремя. Январский снегопад остался единственным исключением.

Потом я всегда, методично и намеренно опаздывал на полчаса, на час, словно до исступления испытывая её терпение, проверяя, где находится предел её выдержки. Это стало нашей молчаливой, жестокой и одновременно сладкой игрой: мы непрерывно тестировали друг друга на прочность, прощупывали скрытые трещины в броне, ругались до хрипоты, а в следующую секунду делились самым сокровенным, выворачивая души наизнанку.

Наш внутренний мир то и дело штормило, но за этим фасадом вечного противостояния вызревало нечто настолько глубокое, что пугало меня самого. Я никогда не был влюблён в эту шикарную, высокую, жгучую брюнетку. Но я всегда любил её. Может, как дочь. Потому что мы хоть и целовались взасос, страстно, горячо, как любовники, которые никак не могут дождаться близости, но, между нами, никогда ничего не было.

Ночь была долгой и пьяной. Наутро, проснувшись далеко за полдень от того, что телефон на тумбочке не переставая вибрировал от сообщений, я с трудом разлепил глаза. Голова гудела. Попытка вышибить клин клином сработала ровно до того момента, пока не наступило похмелье. Я потянулся к аппарату. Глядя на имя на экране, с трудом вспомнил про новую знакомую. И, видимо для того, чтобы отвлечься, набрал её номер. Завязался странный, тягучий диалог.

— Аллё!

— Привет, — её голос звучал глухо.

— Приветик! Ну, какие делишки?

— Голова болит... выпивали вчера.

— Сочувствую... По поводу или без?

— У каждого был свой повод. Мне просто выговориться хотелось.

— С подружками, поди? Всем косточки перемыли?

— Было дело. Но на самом деле разбирали меня по косточкам — конкретно. Подружки... мля.

— И конечно же решили, что все мужики — сволочи?

— А бабы — дуры. Только от этого не легче. Просто на некоторое время стало меньше беспокоить, боль почти ушла. Но тебе этого не понять, если, по-твоему, любви нет.

— Ха... Но некоторые люди умудряются делать больно, а потом, когда всё проходит, что Ты скажешь? Она есть? Это просто химическая реакция.

— Я бы хотела иметь такое же ощущение, — она помолчала, и разговор вдруг свернул на то, от чего мы оба пытались убежать. — Мне больно от того, что я люблю. Но не могу быть вместе. Про меня забыли. Он женат.

— Вечная история... А неженатых-то и нет уже нигде...

— А тебе почему больно? Ты женат и тебе больно?

— Просто я многих люблю, а не одного человека... вот такая фигня. Боль — это когда больно от расставания или непонимания, а хуже всего — от предательства.

— Тебя предали... меня тоже...

— Это происходит постоянно и повсеместно... я уже не удивляюсь.

— Хочешь, я первая расскажу? Когда мы познакомились, он говорил, что с женой не живёт давно... Что всё прошло, что она «такая-сякая нехорошая», но дети — это святое. Мы встречались на его квартире. Я думала, он там живёт, но потом поняла, что эта квартира только для встреч. Я такая дура... я слишком много мечтала. Хотя он не виноват, он никогда мне ничего не обещал.

— Насколько всё схоже... за исключением некоторых деталей...

— Что схоже? Каких деталей?

Я не стал отвечать. Отложил телефон и уставился в потолок.

Мгновение 5.

Падали огромные, пушистые хлопья снега, укрывая притихший город белым бархатом. Это была наша вечерняя прогулка перед сном — редкое мгновение затишья в бесконечной круговерти ссор, недомолвок и взаимных проверок. Мы неспешно брели по заснеженному, абсолютно пустому бульвару, вдыхая чистый морозный воздух. В ту тусклую столичную зиму природа будто специально создавала декорации для нашей личной драмы. Я перевёл взгляд на неё, скользнул по её профилю и заметил, как она зябко потирает пальцы.

— У тебя холодные руки! — я перехватил её ладонь, ломая привычную дистанцию.

— Просто ледяные...

Она лукаво посмотрела на меня снизу вверх, в уголках её глаз заплясали весёлые искорки, и на губах заиграла тёплая, обезоруживающая улыбка:

— Зато сердце горячее!

— Я это знаю... — тихо, без прежней напускной бравады ответил я, чувствуя, как внутри рушатся очередные защитные стены. — Дай согрею!

Я остановился прямо посреди пустынной дорожки, осторожно, бережно поймал обе её маленькие, озябшие ладошки в свои и принялся дышать на них тёплым воздухом, согревая каждый пальчик. Она замерла, перестала дышать и заворожённо смотрела на меня, не отрывая взгляда от моего лица. Она пристально, до мельчайших деталей изучала зелёную радужку моих глаз, едва заметные мелкие веснушки и тонкую чёрточку шрама над бровью. В её глазах сейчас не было и следа прежнего гнева или гордости — только бесконечное, детское удивление.

— Мне тепло... Правда, тепло! — прошептала она, чуть подавшись вперёд, к моему лицу. — Просто вся кровь приливает в другое место, когда ты рядом... вот от рук и отливает...

Она так мило, так доверчиво улыбнулась, что у меня внутри всё перевернулось. Я точно знал, какая мысль бьётся сейчас в её голове: за что ей, такой правильной, искренней и светлой, выпало это безумное, штормовое счастье в лице внезапного урагана, перевернувшего её привычную жизнь? Она не выдержала этого напряжения и озвучила мысль вслух, глядя на меня с тихой, хрупкой надеждой:

— За что мне такое счастье!?

— Ха! Счастье!? — я тут же включил привычного паяца, панически пытаясь спрятать за грубоватой шуткой подступившую к горлу нежность. — Какое ещё счастье?.. Намаешься ты ещё со мной, помяни моё слово! Вот начну скоро домой пьяный приходить, и придётся тебе меня, дурака, ругать да пилить с утра до вечера! Да и детишки наши будущие будут ором орать, когда на них будет орать ихняя мать!

Она густо покраснела, смешно округлив глаза, но в этой её растерянности было столько чистоты:

— Какие ещё детишки!??

Какой же я был выдумщик... И откуда только бралась вся эта неуёмная энергия? Странно, но даже когда я приезжал абсолютно уставший, измотанный московскими делами и просто с ног валился от усталости, у меня всё равно хватало сил шутить, коверкать слова и прикалываться рядом с ней. Она могла смотреть на меня долго-долго, наверное — вечно. Любоваться шрамом, ловить взгляд моих зелёных глаз.

— Как какие! Трое тех, которых ты родишь, и ещё четверо усыновлённых!

— Вот... болтун!

— Я не болтун! Я — Дункан Макклауд!

— С чего бы это ты вдруг заговорил о будущем? — тихо спросила она, не отнимая согретых ладоней от моих губ.

Я замолчал, глядя на неё сквозь пелену снегопада. Хлопья снега таяли на моих ресницах, мир вокруг сузился до размеров её лица.

— Да потому, что люблю тебя! — вырвалось у меня вопреки всем законам моей ледяной осады. — И мы будем жить с тобой долго и счастливо... и вообще никогда не умрём! Так что быть тебе, милая моя, настоящей Макклаудихой... хи-хи...

Она лишь сильнее прижалась ко мне, затыкая мою шутливую тираду, и я почувствовал, как бешено бьётся её сердце.

Мгновение 6.

Ночь. Тишина пустой квартиры давила на барабанные перепонки. Я сидел перед компьютером и тупо листал анкеты девчонок, желающих познакомиться, преподнести себя и подороже продать на первом свидании в предвкушении «долго и счастливо» ... Мне всегда чего-то не хватало в женщинах, и, глядя на этот парад иллюзий, я невольно начал мысленно проводить безжалостную классификацию своего прошлого. В №1 была красота, шарм модницы, классная фигура, но — бревно-бревном и дура. №2 — спортивная, классная, смешливая, с ней всегда было весело, но она была зациклена на карьере и аюрведе... тоже дура. №3 — умная, тоже зациклена на карьере, но у неё всё расписано на 20 лет вперёд. №4 — стройная, красивая, я был у неё первым мужчиной, танцует в большом престижном танцевальном коллективе. Но навязчивая до безумия, иногда просто дышать не даёт. И так далее.

И вот тут, вспоминая, как заезжал в понедельник к №1, во вторник к №4, и как расставался с №2 и №3... Я закрыл эти бесконечные чужие анкеты, и вдруг мне стало не по себе от пришедшего осознания. Я заметил одну странную вещь: все эти женщины были совершенно разные. Лица, судьбы, характеры. Но правда заключалась в том, что тут абсолютно не было любви. Да, мне были интересны все эти женщины. Была симпатия, может быть, даже мимолётная влюблённость. Но, глядя на этот мысленный список, я вдруг понял: после той боли, что мне довелось пережить в прошлом, я больше ни разу по-настоящему не открыл свою душу. Боль тогда нахлынула такой волной, что просто не хотелось жить. И я дал себе слово, что никогда больше мне не придётся испытать этого чувства — той пытки, которая страшнее любой зубной боли. И я сдержал клятву. Я ни разу больше не пустил ни одну из них в своё сердце настолько глубоко, чтобы появилась хотя бы малейшая возможность снова испытать боль. Мой ледяной панцирь работал безупречно. Я не искал любовь. Я лишь заполнял пустоту.