Навья ночь. Нить, плетённая судьбой

– Ярко, ты спишь? – его собственный голос прозвучал непривычно. Он сглотнул ком в горле, пытаясь собрать мысли в одно предложение. – Ты… это видел?

Яромир в то время лежал на спине, уставившись на кров, где в щели между брёвнами застревал тусклый заревый свет. Услышав, как Левон сорвался с нар, Яромир медленно повернул голову на скрипнувшем лежаке.

– Видел, – ответил Яромир. Он слегка приподнялся на локте, и в бледном свете, пробивавшемся сквозь щели, обнажился мощный торс. Грудь широкая и покрытая лёгкой испариной.

Яромир всегда спал без рубахи, даже в лютые морозы. Не верил он в злых духов, которые могли сломить на хворь. «Тело дышать должно, а не преть в тряпках», – ворчал он обычно. Сейчас же холодный утренний воздух заставил его кожу покрыться мурашками, но, казалось, он этого даже не замечал. – Всё видел, – повторил он, оскалив резцы. – И женщину эту… и нити её златые… и руки, что из тьмы лезут… – Он провел ладонью по лицу, словно пытаясь смахнуть те паучьи нити.

– Мы-ы видели… одно и то же? – заикнулся Левон.

Младший брат бессознательно провёл рукой по груди, ожидая найти на коже красные полосы от впивавшихся нитей, но под пальцами было лишь липкое от холодного пота чистое тело.

– Голос её… – начал Левон, вспоминая кошмар. – Он был… тёплым. Таким живым. И от этого ещё страшнее, так как вокруг Рощель был весь в руинах.

– Знаю, – коротко бросил Яромир, снова проводя ладонью по лицу, будто стирая остатки видения. – Она что-то сказала о судьбе… Что путь проложен. Я не сильно понял, о чём речь. Может, Навья ночь так влияет? – Яромир с раздражением почесал затылок, спуская с нар босые ноги на холодные дубовые половицы.

Левон покачал головой.

– Нет, Ярко. Это что-то другое.

За стенами сруба уже вовсю щебетали птицы. Яромир, не глядя, нащупал на лавке скомканную выходную рубаху и натянул её на себя.

– На, – он сорвал с гвоздя у двери выцветший рушник и швырнул его в сторону брата. – Пошли умываться, мелкий. С лица сны смыть надо.

Левон, всё ещё сидевший на нарах, лишь свёл брови в недовольной гримасе. Полотенце шлёпнулось ему на колени. Не говоря ни слова, он схватил его и резким движением кинул обратно в спину Яромиру, уже направлявшемуся к выходу. Тот, будто почувствовав летящую ткань за спиной, в последний миг резко увернулся. Рушник шлёпнулся о стену и бесшумно сполз на пол.

– Промахнулся, – усмехнулся Яромир, уже приоткрывая скрипучую дверь.

Братья вышли на улицу, щурясь от непривычно яркого утреннего солнца и ступая ногами по мокрой от росы траве. Прохладная влага щекотала ступни, пробуждая окончательно. Они обогнули угол избы, где в тени стояла высокая деревянная бочка, наполненная до краёв дождевой водой. Яромир, не раздумывая, зачерпнул пригоршню и с силой плеснул её в лицо. Вода была бодрящей. Он фыркнул, отряхиваясь, и отошёл, давая место брату. Левон же, чтоб до конца смыть тот кошмар, окунул всю голову в воду, задержался на несколько секунд и вынырнул. С теперь уже мокрых угольных прядей капали на землю и стекали по щекам и затылку капли. Утренний Рощель гудел, как улей. Мужики достраивали и украшали последние балки, женщины сновали между домами с корзинами, полными яств, детишки с визгом носились под ногами, распугивая кур.

Решив чутка развеяться, ребята пошли в сторону главной улицы, мимо крепких изб, подпёртых мощными плахами. Крыши, крытые дранкой и соломой, золотились на солнце. У каждого подворья был свой порядок: у кого дровница аккуратно сложена, у кого горшочки с цветами стоят. Запахи менялись через каждые десять шагов: вот пахнет свежим хлебом из печи, вот – дымком от коптильни, вот – терпким духом крапивы, которую хозяйка рубит на щи.

К братьям, запыхавшийся, подбежал Добран, а следом, чуть поотстав, неспешной богатырской походкой шёл Млад. Оба были года на два старше Левона и Яромира, коренастые, широкоплечие, с добродушными, давно знакомыми лицами.

– А вы где вчера были весь день? – налетел Добран, привычно ткнув Яромира в плечо. – Мы у камня собирались, думали на речку сходить, окунуться перед ночью.

– Дела были, – уклончиво буркнул Яромир, отбив Добрану плечо в ответ.

– Ваши дела всегда найдутся, – вступил Млад, его низкий голос звучал лениво-насмешливо. – А вода тёплая, говорят. Как раз на речку идём. Составляйте компанию.

Левон с Яромиром переглянулись.

– Давайте, – кивнул Левон. – Только позавтракаем сперва.

– Ладно, – согласился Добран. – Встречаемся в полдень у большого камня.

Они собирались уже уходить, как взгляд Яромира выхватил в толпе знакомый силуэт. Милана, дочь кузнеца, шла по противоположной стороне улицы, неся на плече коромысло с двумя деревянными вёдрами. Солнце играло в её русых волнах, заплетённых в тугую косу.

Всё внутри Яромира вдруг съёжилось и застучало. Сердце забилось чаще, ладони стали влажными. Он чувствовал, как кровь ударила в лицо, и отчаянно надеялся, что этого не видно.

– Вы идите… Я… Я догоню, – бросил он брату и, не глядя на товарищей, заспешил через улицу.

– Милана! Подожди!

Девушка обернулась. Увидев его, замедлила шаг. Глаза её, светлые и ясные, смотрели прямо и чуть удивлённо.

– Яромир. Здрав будь.

– Здрав будь, – он сглотнул, пытаясь вернуть своему уверенность. Он чувствовал, как горит лицо, и ненавидел себя за эту слабость. – Помочь донести?

– Что ты, что ты. Справлюсь, – она покачала головой, но остановилась. – Что-то нужно?

– Да так… – Яромир отчаянно рылся в мыслях, пытаясь найти повод для разговора. – Красиво сегодня… Луга цветут.

Милана улыбнулась, и у него перехватило дыхание.

– Цветут. К Навьей ночи всегда так. Природа радуется. А я тебя вчера видела, – добавила она неожиданно. – Вернее, не тебя. Голубку. Такую белую, нежную. Редко таких увидишь. Прямо над твоей избой кружила, а потом полетела в сторону Заречья. Так красиво летела. Добрый знак, наверное.

– В сторону Заречья? – переспросил Яромир.

– Ага. Я долго смотрела ей вслед. Жаль, Тай позвал, а то бы досмотрела, куда она села.

– Да… жаль, – пробормотал Яромир, не в силах отделаться от странного чувства.

– Ну, мне пора, – Милана поправила коромысло на плече. – Батюшка ждёт воды для кузницы. До праздника, – поклонилась девушка и пошла дальше по дороге.

– До праздника, – кивнул Яромир и, постояв ещё мгновение, наблюдая, как она уходит, медленно побрёл назад к брату.

Левон ждал его, прислонившись к столбу навеса.

– Ну что, поговорил со своей кузнечихой? – спросил он.

– Она видела голубку, – воодушевлённо сказал Яромир, не обращая внимания на подначку. – Белую.

– Эй, соколики! Чертом в землю вросли?

К ним, опираясь на клюку, подходила баба Гита. Её сгорбленная фигура казалась ещё меньше под грубым платком, но глаза, как две чёрные бусины, глядели остро и зорко.

– Здрав будь, бабушка, – хором сказали братья.

– Здравы будьте, здравы, – пробурчала она, остановившись перед ними и внимательно оглядев обоих с ног до головы. – А видок-то у вас, как у совы, на солнце глядевшей. Плохо спали?

Братья переглянулись.

– Сны странные снились, бабушка, – осторожно начал Левон.

– В Навью ночь кому не снятся странные сны? – отмахнулась она. – Духи шалят. Вот, держите, – она порылась в складках своей одежды и вытащила два маленьких, неказистых узелка, туго перевязанных конопляной нитью. – Берите. Сегодня под рубахой, на груди носить. Чтобы никакая навья сила к сердцу не подобралась.

– Спасибо, бабушка, – поклонились братья бабушке Гите.

– Не благодарите, берегитесь, – строго сказала она. – Ночь нынче особенная. Всякое может привидится. А вы уж, я гляжу, ко всему сердцем привыкли прикладывать. Носите. И к речке идите, омойтесь. Вода смоет лишние думы.

Развернулась и, напевая что-то себе под нос, заковыляла дальше. Братья положили узелки за пазуху. От них исходил лёгкий, горьковатый запах, который, как ни странно, действовал успокаивающе. В полдень, как и договорились, они встретили Добрана и Млада у большого валуна на окраине деревни. Солнце уже припекало вовсю.

– Ну наконец-то! – крикнул Добран. – Уж думал, вы опять в кулачки с кем-то играться ушли!

– С тобой бы поиграли, – огрызнулся Яромир, уже вернувший себе большую часть своего обычного настроения. – Только жалко, что матушка твоя расстроится, как увидит, что я тебя в лепёшку сложил.

– Ох, какой страшный! – засмеялся Млад. – Да я тебя, Ярка, одной левой!

– Попробуй только, – добродушно проворчал Яромир, но глаза его уже весело смеялись.

Глава 3. Навьи пляски

926 год. Дымогорье, Тихий Рощель

Дорога на речку шла мимо пастбища, где мирно щипали траву упитанные коровы, и дальше, вниз по склону, через дубовую рощицу. Парни шли, перебрасываясь привычными шутками и подначками. Добран, не унимаясь, продолжал дразнить Яромира Миланой, а тот в ответ с упоением вспоминал, как Добран в прошлое лето, перебрав медовухи, с громким плеском угодил в самую середину грязной лужи посреди праздничной площади.

– Ладно, ладно, – отмахивался Добран с ухмылкой на лице. – Зато я хоть не краснею, как рак, когда кузнечиха мимо проходит!

– Молчи уж лучше, – буркнул Яромир, но беззлобно.

– Ой, да что с вами спорить, – вздохнул Добран с преувеличенной обречённостью. – Всё равно скоро вам на реке покажу, кто тут самый сильный.

– Утонешь только, как мешок с костями, – фыркнул Млад, идущий чуть позади с Левоном. – Лучше наперегонки до той ольхи доплывём, – он кивнул на одинокое кривое дерево на противоположном берегу.

– Идёт! – сразу оживился Яромир. – На что спорим?

– На то, что проигравший тащит на себе выигравшего обратно до деревни! – с вызовом предложил Добран.

– Тебя что, чёрт попутал? – засмеялся Левон. – Ты Млада-то видел? Он тебя, как поросёнка, под мышку и потащит.

– Ничего, – невозмутимо сказал Млад. – Я не против.

Добран, фыркнув, скинул рубаху и первым вошёл в воду, застыв на миг от резкого холода. Вскоре вся четвёрка уже вовсю дурачилась на отмели. Как и планировали, затеяли «перевалы» – Млад и Добран, стоя по кушак в воде, приняли на свои крепкие шеи Левона и Яромира.

Млад, могучий и непоколебимый, даже не дрогнул под тяжестью Яромира. Тот для устойчивости вцепился пальцами босых ног в его скользкие от воды бока. Напротив, Добран, пошатываясь и смеясь, пытался удержать на своих плечах Левона. Паренёк, как егоза, не мог сбалансировать на шее Добрана, неуверенно раскинул руки, сжал бёдра покрепче, чтоб не упасть в воду раньше положенного. Без лишних слов началась борьба. Млад, как як, пошёл в таран, его ступни поднимали с илистого дна облака мути. Яромир, наклонив корпус, пытался дотянуться до Левона. Их пальцы схлестнулись на мгновение – скользкие, цепкие. Добран, под грузом Левона, неуверенно отступил, его ноги скользили по мшистым камням. Не удержав равновесия, он с громким всплеском рухнул на бок, увлекая за собой Левона. Они исчезли под водой, оставив на поверхности лишь клубящиеся пузыри и круги.

Вынырнули уже вместе, отплёвываясь наглотавшейся речной воды и смеясь. На берегу встревоженные криками птицы сорвались с ветки ольхи и умчались прочь.

– Эх, хорошо-то как, – протянул Добран, закинув руки за голову. – Жаль, старики наши сказки про русалок да утопленниц портят. А то бы купались тут с утра до ночи.

– А зря не боишься, – серьезно сказал Левон, глядя на бегущую воду. – Не просто так они говорят.

Водяная тишь стала чуть глубже. Все вспомнили Анку. Девку с глазами цвета речного омута и смехом, что был слышен на весь Рощель.

– Лет семь уже будет, – кивнул Млад, на его обычно невозмутимом лице тень легла. – Как сквозь землю провалилась. Шла с сенокоса, да так и не дошла. Платок её потом ниже по течению нашли, на коряге.

– Говорили, будто её русалки утащили, – тихо добавил Яромир. – Или водяной. С тех пор, поди, ни одну в этих омутах не видели. Хорошая была девчонка.

Наступило молчание. Даже Добран не шутил. Река, ещё минуту назад казавшаяся безобидной и дружелюбной, заставила парней покосится. Вскоре Добран и Млад, согретые солнцем и убаюканные стрекотом кузнечиков, растянулись на песке и задремали. Левон посидел рядом, глядя на воду, потом поднялся.

– Я ненадолго, – тихо сказал он Яромиру. – К Альдо хочу сходить. Перед ночью поговорить надобно.

Яромир лишь отмахнулся и разлёгся под ольхой. Пока его взгляд не упал на выбеленную солнцем и водой причудливо изогнутую корягу. Он достал из ножен на поясе небольшой, но острый нож с рукоятью из берёзового капа.

Пальцы сами нашли удобный хват. Лезвие уверенно и бережно скользнуло по древесине, снимая длинные тонкие стружки. Яромир не торопился, вглядываясь в природные линии дерева, угадывая в них форму. Он вырезал сначала округлую грудку, затем маленькую головку и тоненькую шею. Это была голубка. Та самая, что видела Милана.

Левон отошёл от речки и вышел к тропинке, которая была ему знакома до последнего корня, выпирающего из земли на пути к дубу Альдо. Вскоре через несколько перевалов и пригорок его взгляд упал на Альдо. Великан стоял всё так же на своём месте, как и всегда, но что-то было не так. Левон замедлил шаг, вглядываясь. И увидел: макушка дуба, обычно густая и тёмно-зелёная даже в зной, сейчас отливала странным, неестественным золотом. Отдельные листья на самой вершине, будто тронутые ранней осенью, жёлтые и хрупкие, печально шелестели навстречу ветру, резко контрастируя с сочной зеленью остальной кроны.

Он подошёл вплотную, задрал голову, пытаясь разглядеть верхушку, но она терялась в вышине. Тогда он обнял грубый, испещрённый глубокими морщинами-трещинами ствол и прислонился к нему челом. Древесина была такой тёплой от солнца, что согрела после воды щеку юноши.

– Альдо… – прошептал Левон, зажмурившись, впиваясь пальцами в шершавую кору.

Он говорил тихо, сокровенно, выкладывая старому дубу все свои страхи и сомнения, и жуткий сон, и златые нити, и леденящий ужас в глазах той Девы. Он просил совета, помощи, надеялся услышать в шелесте листьев знакомый мудрый голос, хоть намёк, хоть знак.

Но Альдо молчал. Глухо и неподвижно. Ни один листок не дрогнул в ответ на его слова. В конце концов, Левон сдался. С горечью опустив голову, он отошёл на пару шагов и опустился на землю под сенью великана, прислонившись спиной к его могучему корню. Глаза его были полны разочарования. Он всегда находил здесь утешение, а сейчас ощущал лишь пустоту и холодное безмолвие. Он сидел так, уйдя в себя, не замечая ничего вокруг. И сначала не придал значения сладковатому, едва уловимому аромату, что вдруг повеял в воздухе. Потом его взгляд, блуждавший по земле, зацепился за крошечный зелёный росток, пробивавшийся сквозь сухую хвою прямо у его ноги. Левон замер, наблюдая. Росток тянулся вверх, на его кончике набухала и распускалась маленькая фиолетовая чашечка. Затем другой. И ещё. Он оторопело повёл глазами по земле. Вся небольшая поляна под кроной Альдо, ещё мгновение назад зелённая и унылая, теперь дышала красками. Из-под земли прорастали десятки нежных стебельков, увенчанных мелкими, но яркими фиолетовыми цветками. Они слегка колыхались, образуя живой ковёр. Воздух наполнился их густым, пьянящим запахом.

Сердце Левона ёкнуло. Он затаил дыхание, ожидая, вот-вот, сейчас… Знак. Ответ. Но не успела надежда по-настоящему разгореться в его груди, как цветы начали увядать. Стремительно и безвозвратно, их лепестки сморщились, потемнели и осыпались, как будто их коснулась рука Авсеня. Стебельки поникли и истончились, превратившись в бурые ниточки. Всё это заняло несколько вздохов. Ещё миг – и поляна снова была голой, лишь несколько тёмных пятен на земле напоминали о мимолётном чуде.

Левон медленно поднялся, в последний раз глянул на молчаливого великана с пожелтевшей вершиной, на безжизненную теперь землю у его корней и пошёл в сторону речки, обратно к ребятам.

909 год. Дымогорье, Глухие леса

Юный Калей, ещё не познавший тяжести вождевого венца, шёл по звериному следу. Два дня погони сжигали в жилах кровь. Два дня он шёл по следу сломанных веток, примятой травы, тёмных крупиц земли на мшистом валуне. Великий олень, призрак с ветвистыми рогами, увёл его далеко от знакомых троп, в сердцевину древней чащобы, где воздух густел до черноты, а стволы деревьев смыкались в частокол. Уже смеркалось, и силуэты елей становились плоскими и зловещими. Калей уже почти чувствовал звериный пот, слышал частое дыхание уставшей добычи где-то впереди. Он натянул тетиву, готовясь к последнему рывку.

И неожиданно небо озарил дневной свет. То была не молния, та бьёт с неба. Это свет родился из самой гущи леса, слева от него. Ярко-белый, беззвучный, он пронёсся меж стволов ослепительной кометой, заставив глаза слепнуть от яркой вспышки, и угас в стороне одинокого вечнозелёного дуба-великана, что стоял на пригорке. Рука Калея отпустила тетиву. Инстинкт охотника вынудил повернуть тело, и юный богатырь бросился вперёд, сквозь кустарник, навстречу чуду. Ветки хлестали его по лицу, оставляя на коже тонкие, горящие полосы. Через какое-то время, получив несколько от дерева по лицу, Калей вывалился на поляну, задыхаясь, с кровью на щеках. И застыл.

Под сенью дуба, в ямке, сплетённой из его корней, лежала девушка. Совершенно нагая. Кожа её светилась в сгущающихся сумерках мерцающим светом. Длинные, цвета спелой пшеницы волосы скрывали часть лица и струились по высоким грудям, почти касаясь земли.

– Девонька! – хрипло получилось от резкой пробежки выкрикнуть Калею, не решаясь подойти ближе. Поняв, что девушка без сознания, он сделал шаг в сторону дуба. Потом другой. Подошёл вплотную, опустился на колени. Она была жива – грудь чуть заметно вздымалась.

Калей сдёрнул с себя посконную охотничью рубаху, грубую, пропахшую дымом костра, потом и лесом. Коснулся её плеча – кожа была холодной, как металл его клинка, который охотник носил на поясе. Он с усилием перевернул её на бок, затем на спину, заворачивая в ткан. Рубахи едва хватило, чтобы укрыть её до колен. Взяв её на руки, он ахнул. Дева была почти невесомой. Он понёс её, не разбирая дороги, прямо сквозь чащу, назад к людям. В просветах между ветвями зажигались звёзды, и, дойдя до Рощеля, Калей направился в сторону своего дома. Он уложил девушку на свою постель, укрыл овчиной. Калей сел на лавку напротив, не в силах оторвать взгляда от этого бледного, неземного лица. Кто она? Дитя леса? Заблудившаяся душа? Весть от богов?

926 год. Дымогорье, Тихий Рощель

На центральной площади Рощеля кипели пляски и хороводы. Яркие очищающие костры, сложенные из особых пород дерева–осины, берёзы и дуба, уже пылали, отгоняя своим жарким дыханием ползучий мрак. Дым, густой и ароматный от брошенных в огонь пучков полыни и пижмы, поднимался высоко в небо, сливаясь с темнеющей пеленой ночи. В центре, у подножия самого высокого ритуального столба, грубо сколоченная скамья прогибалась под тяжестью кузнеца Братилы. Он сидел, откинувшись на спинку, и не спеша прихлёбывал из деревянной чаши густую, тёмную медовуху, наблюдая за народом испытующим, хозяйским взглядом. А вокруг действительно началось веселье, девушки в своих самых ярких понёвах и вышитых сорочках, схватившись за руки, заводили хоровод. Их голоса, чистые и высокие, сливались в древнюю, протяжную песню о любви, урожае и милости духов. Парни же, стараясь казаться развязными, сбивались в кучки, перешучивались, бросали на танцующих полные интереса взгляды.

Яромир с азартом влился в хоровод, стараясь держаться рядом с Миланой. Его мощные плечи и привыкшие к работе руки плохо слушались в тонком деле пляски, но он от души притоптывал и подпевал, вызывая сдержанные улыбки у более умелых подруг и сдержанные усмешки друзей, наблюдавших за ним с краю. После нескольких кругов, разгорячённый и вспотевший, он с облегчением отступил от танцующих, почувствовав, как в горле пересохло от песен и пыли. Он направился к большому дубовому бочонку с разливной медовухой, что стоял под навесом. Зачерпнул деревянным ковшом уже третью за вечер порцию густого напитка и залпом опрокинул её в себя, чувствуя, как сладкий хмель разливается по жилам, придавая уверенности и сил. Левон же стоял чуть поодаль, прислонившись к столбу, и наблюдал за братом с лёгкой ухмылкой.

Их отец, Калей, стоял в тени у края площади, опираясь на резной посох. Он наблюдал, как сыновья отдыхают и как Яромир, от души налегая на хмельной мёд, терял свою обычную собранность. Сдвинув с места, Калей медленно пересек детинец и тихо, но твёрдо сказал на ухо расходившемуся сыну:

– Хватит, Яромир. Уважай ночь. Твоя голова должна быть ясной.

Яромир, встретив серьёзный взгляд отца, мгновенно сник, кивнул и отступил от бочонка. Калей же, не задерживаясь, направился к большому ритуальному камню, что лежал в самом центре Рощеля. Народ, видя его движение, стих. Песни смолкли, хороводы распались. Все взоры обратились к вождю.

Калей взошёл на камень, выпрямился во весь свой немалый рост. Пламя костров играло на его суровом, иссечённом морщинами лице, делая его похожим на лик древнего идола.

– Родные! – голос его прозвучал мощно, как и положено вождю, разносясь над притихшей площадью. – Наступает время, когда миры сближаются. Время, когда мы чествуем тех, кто ушёл, и просим милости у тех, кто правит незримым. Мы молим духов леса, воды и неба даровать нам их благословение! Пусть эта ночь будет ночью единства, ибо так заповедано нам предками! Пусть наши сердца горят так же ярко, как эти очищающие огни!

Он говорил долго, и слова его находили отклик. Люди внимали, кивали. Но по мере его речи небо, уже и так тёмное, стало сгущаться до черноты. Звёзды одна за другой начали гаснуть, будто их задувал невидимый ветер. А потом и луна, полная и круглая, начала менять свой цвет. Её холодный серебряный свет налился багровым, алым, как свежая кровь на снегу. Кроваво-красный свет залил площадь, исказив до неузнаваемости знакомые лица, прервав празднество.

И плясавшие со всеми духи, переливающиеся всеми цветами радуги, приняли более тёмные тона, от болотно-зелёного до мрачно-красного, под стать луне. Начался животный ужас, подпитываемый переругом. Люди с криком бросились врассыпную, смешавшись в беспорядочную, обезумевшую толпу. Два озлобленных духа, крупнее и цепче остальных, метнулись к ритуальному камню, в сторону Калея. Братила, сидевший неподалёку, движением, отточенным в кузнечном деле, метнул ему навстречу свой тяжёлый костяной топор. Вождь на лету поймал рукоять и, размахнувшись, успел отбить первый наскок, рассекая со свистом воздух. Но второй дух, изогнувшись неестественным образом, проскользнул под, впился ему в ногу. Вождь с подавленным стоном рухнул на колено. В тот же миг второй дух, воспользовавшись моментом, с когтистым подобием лапы рассёк ему грудь. На теле остались кровоточащие глубокие полосы, от которых сочился морозный, оскверняющий пар. Духи замерли над ним, готовясь добить, чтобы насытиться его отчаянием и угасающей силой.

Но тут из ниоткуда, сплетаясь в сложный, сияющий узор, явились те самые златые нити из сна братьев. Они опутали тварей, сжимаясь, как живые удавы. Духи завизжали от бессильной ярости, пытаясь разорвать сияющие путы, но нити лишь впивались всё глубже.

И тогда в центре этого хаоса, меж костров и мечущихся в ужасе людей, явилась Она. Та самая златая Дева. Лицо её было чем-то опечаленным, она посмотрела на братьев. В это мгновение Левон и Яромир, словно повинуясь одному порыву, ринулись вперёд, не обращая внимания на кружащих духов. Они подхватили под руки ослабевшего отца. Яромир прижал ладонь к чёрной ране на груди отца, пытаясь остановить источаемый ею леденящий холод.

– Не вы виновны в пробуждении этой ярости, – голос её был тих, но отчётливо слышен каждому, заглушая вой духов и крики людей. – Но ваше бытие, ваши судьбы, вплетённые в великое полотно мирозданья, стали тем ключом, что открыли запретные двери, хранящие древнее, забытое зло. Оно дремало в самых тёмных уголках. Оно жаждет лишь одного: обратить всё сущее в прах и хаос.

Левон и Яромир не сводили с неё глаз.

– Кто же ты такая? – вырвалось у Яромира, и его рука инстинктивно сжала рукоять ножа.

Дева медленно парила над землёй, приближаясь к братьям.

– Можете звать меня Макошь. Хранительницей судьбы. Той, что видит нити, сплетающие прошлое, настоящее и грядущее в единый узор. Но ныне тёмная сила рвёт эти нити, отравляет саму жизнь.

– Как спасти наш дом и отца? – сказал Левон, шагнув вперёд.

– Путь есть. Он ведёт туда, откуда пришла эта скверна. В самое сердце континента.

Братья переглянулись.

– Время истекает, вы точно готовы к такому испытанию? – голос её стал тише, но оттого лишь весомее. – Тропа, что вам предстоит, будет тёмной. Но если дрогнут ваши сердца – мир, что вы знаете, сгинет во тьме безвозвратно.

Она простёрла руку, и из её ладони вырвался поток сияющих серебряных искр. Они коснулись золотых нитей, сковывающих тёмных духов, и те ослабли на мгновение, словно давая братьям последний шанс передумать.