Ассистентка

Даниил Белинский

Ассистентка

Глава 1

21 октября 1988 года. Хабаровск.

Город медленно пробуждался под тусклым небом. Улицы только начинали наполняться звуками, нехотя впуская в себя новый день. Холод сковывал тротуары тонкой хрустящей коркой, но снег ещё не выпал — лишь следы ночного инея осели на крышах автомобилей и деревянных скамейках в скверах.

Стоя у подъезда хрущёвки и поёживаясь от пронизывающего ветра, Василиса куталась в шарф, время от времени дыша на ладони, пытаясь их отогреть.

Девушке надлежало прибыть в краевой театр драмы без четверти девять: в девять начиналось выступление профессора Бирюзы, и опоздание исключалось. Но прежде ей необходимо было дождаться сына профессора — первокурсника политехнического института, которому хватило пары месяцев, чтобы понять: учёбу он терпеть не может и, пожалуй, лучше бы выбрал армию.

Ржавая пружина протяжно заскрипела, с наличников посыпалась облупленная краска. Семнадцатилетний Дима вылетел из подъезда, едва не выбив дверь ногой. Русые всклоченные волосы, падая на лоб, лезли ему в глаза. Не останавливаясь, он раздражённо тряхнул головой. Казалось, что Дима ни черта не видит под своими патлами, но тот шагал уверенно, на ходу натягивая чёрно-жёлтую куртку с облезлой надписью «Adidas». Завидев знакомую, парень приветственно замахал и ускорился.

Она передала ему ключи от машины Бирюзы, окинув недовольным взглядом.

— Ты издеваешься? Сколько можно ждать? Я околела тут уже.

— Ой, ну простите, ваше величество, — насмешливо ответил сын профессора, — торопился как мог.

— Не ёрничай, «Москвич» за углом улицы, — безэмоционально проговорила Василиса, шмыгая замерзшим носом. — Заводи с подсосом.

— Да в курсе я, не первый раз же, — откланялся он и, подкинув в руке брелок, ловко схватил связку в воздухе.

— Успеешь на пары?

— А фиг его знает, — безразлично улыбнулся Дима. — Кстати, заранее с днем рождения! Двадцать пять — это не шутка!

Достав сигареты и рванув в сторону автомобиля, первокурсник наспех бросил:

— Бате только не говори про сиги!

— Скажу, не сомневайся.

— Лады, валяй! — Сын профессора вытянул большой палец вверх, скрываясь за фасадом дома.

Провожая парня взглядом, она усмехнулась.

Василиса являлась ассистенткой его отца, человека, исцеляющего недуги доверчивых людей. Но не так, как в поликлиниках или больницах. Профессор шёл в ногу со временем и, прикрываясь целительством, с завидным рвением эксплуатировал чужие боли, страхи и безмолвную веру, питая свою корысть. Ни врач, ни маг — артист с тонким чутьём на человеческие слабости. Их вера в его слова, вот истинная панацея. Раз маэстро сказал, что ты поправишься, а боль пройдёт, то так тому и быть.

Он знал, когда замолчать, когда вздохнуть, бросить взгляд в зал так, чтобы тот затрепетал. А точнее, понимал это, если подсказывала Василиса: невидимый и незаменимый джокер, которого мечтал бы заполучить в свою колоду любой уличный шулер.

Стоило Бирюзе взойти на подмостки, и хромые, цепляясь за край кресел, поднимались на ноги, а банки с обычной водой становились на вес золота, когда он касался их своим голосом. Да хоть деревенскую бражку прихватите, или самогонку погрубее — нет беды. Побольше несите — маэстро зачарует, и пейте смело, от пали не помрёте.

Желаете чуда? Извольте восемь рублей за вход, как за две бутылки «Столичной» и селёдку на сдачу. Абсурд? Вовсе нет.

Никакого божественного вмешательства, разумеется. Да и зачем, когда по подворотням плодятся религиозные секты, настойчиво толкующие об откровениях и конце света, промывая народу мозги, отдаляя от веры. Секты — явление богомерзкое, но, к сожалению, ставшее привычным. Это не стиль Виктора Андреевича.

Идолы Василисы и Бирюзы были иные: Кашпировский и Чумак. Негласные коллеги, творившие свои чудеса на экранах ТВ, с гипнозом, операциями без наркоза, зачарованной водой, прочей ерундой. Они смело шли ва-банк, размывая границы дозволенного, отринув мораль. И обман становился благом, если только его совершали те, в кого хотелось верить. А верили им миллионы.

Но всё это там, в Москве, где за Кашпировским и Чумаком стояли всесильные чиновники из партии. А здесь же — Хабаровск. Далёкий от столицы Восток, где уже окрепла своя негласная и жадная до барышей власть. Чем дальше от Бога, тем ближе к истинному просвещению. Мы одиноки, но самостоятельны, без надсмотрщиков, без покровителей, пускающих слюни на всё блестящее и шелестящее. А святая троица, которую наш народ променял на гипноз по ТВ, тихо откланялась и удалилась, не прощаясь.

Во всей этой бесконтрольной вакханалии, что творилась в стране и городе, ей удавалось оставаться в тени, за кулисами. Она следила, чтобы лампа светила под нужным углом, звук шёл чисто, техник не утопал в алкогольном затмении, а у сцены вовремя включали лёгкий туман. Всё должно быть правдоподобно и выверено, профессор не имеет права сбиться с роли, а иначе их «целительное воздействие» канет в Лету.

Иногда Бирюза выводил её на сцену для эффекта, желая продемонстрировать свою свиту в одном лице, где ассистентка играла роль правой руки. Перед выступлениями он говорил:

— Василиса, не прячься и не стесняйся. Как-никак ты моя протеже. Всмотрись в зеркало, в собственный взгляд. Видишь, как искусно ты им владеешь? Направь его в зал, прямо на людей. Пусть они почувствуют твою силу.

Люди её и правда любили и порой, проявляя бестактность, хватали за руки, вымаливая чудо. Хоть это и тешило самолюбие, она осознавала: близость с публикой для неё чужда. Василисе нравилось быть серым кардиналом — не светиться, оставаться невидимой, управлять процессом изнутри, дёргая за ниточки.

Как не прискорбно, весь этот обман таился не в их с Бирюзой фокусах, а в самой эпохе и народе. Для одних, потерявших всякую надежду, — из-за холодных очередей, беспомощной медицины, пустых аптечных полок, спиртового угара, закрытых стен огромной страны, трещащей по швам, общей безнадёги. Для других, кто верил в лучшее, — несбывшихся надеждах, светлом будущем, необычном и новом, просветление и откровение.

В общем и целом, разные взоры и уши, готовые слушать и платить за красивые слова.

При всём этом, мошенницей Василиса себя не чувствовала. Их выступления давали людям надежду. Пусть ненастоящую, но тщательно оформленную и сладкую, как торт «Сказка»: с кремовыми завитками, блестящей шоколадной глазурью, обещанием чуда в каждом слое бисквита, и, как водится, пустой сценой в финале.

***

Пошёл мелкий дождь, который, как казалось, был не рад обнаружить себя над Хабаровском и рыдал с каждой минутой всё сильнее. Девушка, поджав плечи, ускорила шаг, пересекая осенний парк и перепрыгивая лужи, надеясь не запачкать любимые сапоги. Вскоре, добравшись до пятиэтажного здания, облицованного коричневым кирпичом, и справившись с очередной лужей, она поднялась по мокрым ступеням, ведущим ко входу.

Наручные часы показывали: до сеанса оставалось пятнадцать минут.

Все пришедшие уже расселись в зале, примерно треть мест оказалась занята, как всегда. Могло выйти и больше, но утро пятницы — не лучшее время, а вечерние часы директор театра выделял репетициями или постановкой пьесы «Без вины виноватые», проходившей с аншлагами.

Впрочем, результат вполне неплох, около ста двадцати человек, что давало примерно девятьсот шестьдесят рублей. Половину забирал ушлый директор, ещё процентов десять уходило на технический персонал и обслуживание, несколько — на подсадных уток: десяток «пациентов», грамотно раскиданных по рядам. Ну и плюс брошюры с листовками и объявлениями. В сухом остатке — двести пятьдесят–двести восемьдесят рублей. Часть суммы — ей. Скромно, но для молодой девушки достойно.

Ещё полгода сеансов, и можно попробовать выйти в эфир на радио. Пока вероятность этого оставалась призрачной, но накопления уже выглядели вполне приличными. Это в будущем позволяло Бирюзе через свои связи аккуратно «подмазать» нужных людей в горкоме. Такой широкий шаг «в народ» открывал взлёт и серьёзные перспективы для раскрутки.

Стоя у входа, помощница Бирюзы внимательно смотрела в зал, вытирая мокрые от дождя ладони о джинсы. Публика тихонько перешёптывалась, что не могло не радовать. Мёртвая тишина — плохой знак, вялая толпа — вялый выхлоп. После сеанса нужен огонь, чтобы люди загорелись, обсуждали, а сарафанное радио не замолкало, раскидывая сети для других рыбёшек.

Василиса расстегнула кожаную косуху, подтянула ремешок сумочки и поправила каштановые волосы на плечах, стараясь придать им пышность после непогоды. Затем, осторожно прикрыла за собой двери, в надежде остаться незамеченной.

Не тут-то было. Где-то впереди, в последнем ряду, обернулась грузная и растрёпанная женщина, чуть не свернув себе шею. Увидев вошедшую, её глаза округлились. Она поднялась и расталкивая других поспешила ко входу, заплетаясь в собственных ногах. Через мгновение, та бесцеремонно подлетела в упор, тяжело вздыхая и бросая на ходу скрипучим голосом:

— Ой, здравствуйте, Василиса Егоровна.

— Здравствуйте, — негромко поздоровалась Василиса.

Незнакомка нагло схватила её за руку, крепко, с мольбой.

— Извините, у меня беда. Муж совсем уж пропадает. Пьёт без просвету, третий день не слезает с дивана, на работу не ходит, пялится в потолок. Боюсь, что «белка» на пороге.

Женщина говорила быстро и сбивчиво.

— А вы ведь с профессором на короткой ноге, всё-таки протеже. Можете его попросить? Ну хоть словечко замолвить? А то я понимаю — народу тьма, до него не добраться. А вдруг через вас получится? Он же сможет помочь? Зачаровать для меня... заговорить воду или как это у вас называется?

Промолчав, Василиса чуть приподняла бровь. Посетительница застенчиво улыбнулась.

— Ну или вы сами? Вы же тоже силой обладаете…

Устало вздохнув, ассистентка отдёрнула руку, стараясь не показывать неприязнь. От незнакомки за версту разило перегаром. Белки её глаз уже давно пожелтели, а лицо опухло и покрылось сеточкой лопнувших капилляров. Похоже, «белка» угрожала не только мужу, но и ей, а война между воображаемыми грызунами и этими людьми виделась неизбежной.

— Извините, но здесь все в одинаковом положении. Понимаете? — помощница Бирюзы установила зрительный контакт, не моргая и хладнокровно глядя на неё.

Взгляд Василисы, когда ей требовалось, становился каменным взглядом Горгоны.

Та притихла и отступила, а физиономия вытянулась. Девушка продолжила спокойно и располагающе, удовлетворённая правильной реакцией посетительницы.

— Не переживайте. Уверена, что профессор поможет. Будьте терпеливы, ведь терпение вознаграждается. Даже если сегодня не получится, то в следующем месяце. А тогда, так уж и быть, замолвлю за вас словечко.

— А может… Может, вы, ну… — она вынула из кармана скомканную красновато-коричневую купюру и протянула её дрожащей рукой.

Ассистентка чуть замешкалась, едва заметно скривилась, но всё же взяла бумажку.

— Как вас зовут? — отрывисто уточнила Василиса, пряча рубли в карман куртки.

— Людмила Павловна, — выдохнула женщина прямо в лицо, улыбаясь желтоватыми зубами.

— Хорошо, попробую. А сейчас, будьте так добры, займите своё место.

Дама с перегаром поспешила обратно, бормоча себе под нос слова благодарности. Брезгливо отогнав от себя этот неприятный запах рукой, Василиса ещё раз бегло осмотрелась.

Зал дремал. Обветшалый и утомлённый бесчисленными выступлениями, он пропитался запахом старых, измученных кулис и нависших в полумраке сводов, затаившихся в ожидании очередного представления. В воздухе мерно кружилась пыль, оседая на перила, сцену, спинки бархатных кресел и паркет, стёртый до блеска подошвами башмаков. Балконы пустовали, все зрители разместились внизу.

Кое-где сидели старушки в платках, прижимая к груди стеклянные банки с водой, кто-то тихо шелестел газетой, кто-то простуженно кашлял. На привычном месте находился и тощий широкоплечий мужчина, вальяжно развалившийся в первом ряду. Он держал перед собой блокнот и, как всегда, был одет в чёрное пальто с широкой конусной шляпой. Всем своим видом незнакомец давал понять: находиться здесь ему неприятно, но работа есть работа. Этот товарищ каждый раз приходил на выступления и записывал всё происходящее в надежде подловить маэстро на лжи, чтобы потом в сводке «Приамурских ведомостей» сенсационно разоблачить «шарлатана».

Ох, Шляпник. Ну привет, соколик.

Оплошностей допустить нельзя. Все должно быть на высшем уровне, никакой фальши.

Из первого ряда Василиса выцепила взглядом худощавого парня в лиловом пиджаке и с повязкой на колене. Тот подмигнул, сообщая жестом, что всё под контролем. С Лёшей они познакомились в институте. Сейчас же, бывший сокурсник, будучи тем ещё пронырой, исполнял негласную роль координатора подсадных.

Дежурный свет разливался мягким теплом, делая лица одинаковыми, выцветшими, как на старых фотографиях. Акустическая система едва слышно шипела, наполняя помещение фоновым гулом, а микрофон на тонкой стойке застыл в ожидании ритуала. Выступление вот-вот начнётся.

Торопясь к профессору, она ловко обогнула ряд, проскользнула вдоль стены, взбежала по деревянным ступенькам к сцене и нырнула в служебный проход. По залу прокатился тихий шёпот:

— Экстрасенс, смотрите, смотрите. Значит скоро начнётся.

Профессор в последнее время щедро приправлял свои выступления легендой. Называл Василису экстрасенсом в четвёртом поколении. Пускал слухи, что её прабабка лечила самого царевича Алексея от гемофилии и водила шашни с Распутиным.

Всегда, когда она слышала этот абсурд, краснела, хоть и понимала, зачем всё это. Миф добавлял и без того загадочному образу ту самую крупицу мистицизма, необходимую Бирюзе, который явно готовился передать дело своей жизни в её руки. Ему шёл шестой десяток, он неумолимо старел и чах. Порой в гримёрке или на лестничной площадке тот отхаркивал кровью в платок, украдкой, как будто это происходило не с ним. Об этом недуге знали единицы.

Сначала Бирюза утверждал, что застудил бронхи. Но время шло, и ассистентка догадывалась: туберкулёз, возможно, уже запущенный. К тому же её тётка, заместительница главврача центральной больницы, хоть и редко пересекавшаяся с Бирюзой, тоже подтверждала эти подозрения. Прискорбно, но лечиться тот не собирался. «На это нет времени, медицина не поможет, только нервы тратить», — с вечным раздражением отмахивался мужчина.

Парадокс, целитель помогал сотням, а сам угасал день за днём.

Эта ширма с “исцелением” выстраивалась ими давно. Сотрудничество началось ещё во времена учёбы в университете, с первого курса. Затем, когда она получила диплом в двадцать три, а год назад, в двадцать четыре, поступила в аспирантуру по медицинской психологии, стала ещё плотнее подключаться к деятельности профессора.

Будучи условной сиротой, Василисе требовалось как-то зарабатывать и поскорее слезть с шеи тётки. Мать ушла из семьи, когда дочери исполнилось восемь лет, и затерялась где-то в Ленинграде. Отец погиб в Афганистане, когда девочке стукнуло семнадцать, но она не отчаивалась, смирилась, рано повзрослела и быстро стала самостоятельной. Бирюза всё это время поддерживал её, Василиса была его любимицей и в университете, и на кафедре.

В долгу ассистентка не осталась, помогла ему стать успешным. Всё, что стояло за его образом, по большей части являлось её заслугой. История, подача, стиль, даже фамилия. Ну кто всерьёз поверит какому-то Лиходееву, пусть даже уважаемому и известному в узких кругах профессору? Звучит как фокусник из сельского клуба или аферист из бульварного романа. А вот Бирюза — совсем другое дело: мягко, чисто, обнадёживающе, почти как лекарство.

Василиса лёгкой походкой прошла по коридору до самого конца и толкнула плечом скрипучую дверь гримёрки.

И вот он — маэстро.

Глава 2

Помещение прозябало в вечной полудрёме, изредка вздрагивая бликами под мерцающей потолочной лампой.

Бирюза стоял у зеркала и впопыхах завязывал галстук, который то и дело норовил выскользнуть из рук. На нём был потрёпанный временем коричневый вельветовый костюм и накрахмаленная белая рубашка, подчёркивающая бесформенный живот. Лицо украшали впалые щёки, прямой широкий нос, самый что ни на есть обычный, и очки в широкой оправе с выпуклыми линзами, какие носил каждый второй мужчина, страдающий дальнозоркостью. Кульминацией облика служила лысина с редеющими волосами по бокам. Самый простецкий мужичок, ничем не выделяющийся из толпы у входа в театр, но безмерно выделяющийся на своих выступлениях.

Прикрыв за собой дверь гримерки, Василиса повесила куртку на вешалку и поздоровалась. Поприветствовав её в ответ, мужчина поинтересовался:

— Ну как там? Всё хорошо?

— Угу, одна треть уже заполнена, свет и звук готовы, люди ждут. Только шляпник из газеты тоже соизволил прийти, — отрапортовала помощница и принялась осматривать полки, что-то ища.

— Я не про это. Удалось передать ключи? Дима успеет в институт?

— Если честно — без понятия, я не его нянька, — ответила она, перебирая вещи труппы. — Но учёба же в его интересах, ведь так?

Поправляя воротник, Виктор Андреевич кивнул и поиграл носогубными складками, широко приоткрыв рот, разминая свою артикуляцию.

— А сигаретами от него не пахло?

— Я не ищейка и не нюхала. Тем более, Диме уже семнадцать, даже если и курит, вам не всё ли равно?

— Но не в квартире же, — небрежно крякнул он, выпятив подбородок в своё отражение. — А ты что там ищешь, «не ищейка»?

— Ничего особенного, — отмахнулась Василиса, приоткрыв старенький холодильник «ЗиЛ Москва» и, на миг замерев, вытащила закрытую чекушку водки.

— Так, а ну не юли. Что там?

— Да женщина какая-то просила заговорить воду для мужа. Пьёт, говорит, без перерыва, — бросила ассистентка, выудив из своей сумочки блокнот и ручку.

— Заговорить? Прямо на сцене, что ли? — он широко раскрыл глаза, а выпуклые линзы сделали их ещё больше.

— Нет, конечно! — удивилась Василиса и, усевшись за стол, вырвала листок, после чего начала в спешке что-то писать. — Вы же помните: не работаем по одиночным просьбам из зала. Никто из присутствующих не особенный. Уделяем внимание всем, а не кому-то одному. А то нарвёмся на негативный фон. Этого избегаем, всё должно быть по сценарию, — с нотками нравоучения тараторила она, что-то выводя ручкой.

— Да помню я, помню. Поэтому и спросил.

— Вот, — закончила девушка, отбросив ручку на столешницу. — Если что — это от вас. Чекушка с запиской, что заговорили. Ну с наилучшими пожеланиями для супруга Людмилы Павловны, и прочие бла-бла-бла.

— Пф, как-то это безнравственно, не находишь? — пригорюнился Бирюза, застёгивая пуговицы пиджака и расправляя складки рубашки у ремня. — Надо бы воду, раз просили.

— Бросьте, какая вода? Разве алкоголик ей обрадуется? И потом, как мне её нести? Не в кружке же. Бутылок для таких случаев у меня с собой не припрятано, разве что у вас завалялась парочка, — хмыкнула она, сворачивая записку вокруг склянки.

Бирюза промолчал, наблюдая за ней через отражение в зеркале.

Встав рядом, взгляд скользнул по утреннему макияжу, нанесённому наспех. Едва заметные тени не смазались, аккуратные румяна тоже держались на месте. Но небольшой прыщик под правой щекой в свете гримёрной лампы выглядел куда заметнее, чем в зеркальце домашнего серванта.

Достав из сумочки тюбик «БАЛЕТ», она выдавила аккуратную каплю на подушечку указательного пальца и замазала щёку. Коварное покраснение скрылось под тёплым оттенком тонального крема, а обоняние уловило лёгкий цветочно-пудровый аромат.

— Мы готовы? — обернулся мужчина, щёлкнув каблуками туфель. — Пять минут до старта.

— Я — да, а вы?

Тот кивнул и направился к выходу в коридор. Ассистентка последовала за ним, морально готовясь к представлению, где ей требовалось первой выйти к публике и объявить маэстро.

— Ты как, у кулис будешь или со всеми? Я бы хотел, чтобы ты села на задних рядах, мне так мне комфортней.

— Ну-у, — протянула она, на секунду призадумавшись. — Только если пообещаете не выделять меня перед залом и не рассказывать байки про экстрасенсов.

Профессор пробурчал что-то нечленораздельное и спустя пару секунд согласился, одобрительно подмигнув. Помощница улыбнулась и дала напутствие:

— Сегодня хороший зал, всё пройдёт как по маслу. Только не забывайте: голос грубее, спина прямее, плечи расправить. Вы не на кафедре, перед вами не студенты.

— Да что ты, ну? Как с ребёнком, ей богу, — цокнул он языком. — Не первый раз, я всё помню и знаю.

— Знать-то знаете. А как в азарт войдёте, то забываете про осанку и понижаете голос, бормочите. Просто напоминаю.

— Тебе бы снова старостой в балетный кружок при институте. А то как выпустилась, теперь некого гонять, кроме меня. Ну или замуж, на худой конец. Как раз через полтора года аспирантуру закончишь, родишь ребёнка и займёшься делом, а не будешь старика строить.

— Я и так при деле. Работа — тот ещё муж и ребёнок. А вы, мой вечный полигон для отработки приёмов. Да и балет — дело прошлое и детские забавы.

Он заразительно рассмеялся.

Сцена уже виднелась впереди. Ассистентка перевела дыхание и шагнула к центру. Свет стал ярче, собрался в белый круг и выхватил стойку с микрофоном. Ещё секунду назад перешёптывавшийся зал замер, и все взгляды устремились на неё.

Василиса приподняла подбородок, подалась вперёд и приблизила губы к микрофону, встав на мыски. Стойка была подогнана под профессора — для её роста в сто шестьдесят пять сантиметров чуть высоковата, но не критично.

— Уважаемые дамы и господа. Меня зовут... — начала девушка и сразу осеклась.

На полуслове её прервали громкие хлопки и свист, неожиданно сбив с ритма. Она смущённо повернулась в сторону звука. Хлопали и свистели подсадные. Первым начал Лёша в лиловом пиджаке, лучезарно улыбаясь ей. Остальные быстро подхватили, и вскоре весь зал наполнился воодушевлённым гулом сотен голосов.

Недобро покосившись на товарища по институту, а затем бросив осуждающий взгляд на Бирюзу, Василиса постаралась сохранить маску очарования.

Ну старый жулик, даже здесь подсуетился. А тебе, Лёша, я потом выскажу. Будешь у меня процент просить, так я тебе фигу с маслом выпишу.

Наконец-то шум стих и протеже смогла продолжить:

— Благодарю вас! Но давайте прибережем аплодисменты для того, кто этого действительно заслуживает. — девушка заулыбалась и поклонившись публике, перевела взгляд на маэстро.

Его лик, скрытый за кулисами, засиял светом, вперемешку с хитрой и удовлетворенной гордостью.

Помощница вновь обратилась к зрителям:

— Уважаемые дамы и господа, мы рады видеть вас на десятом официальном выступлении великого народного целителя, человека, который дарит нам надежду, заботу и, главное, забирает нашу боль!

Сделав полшага назад и взметнув руки в стороны, она громогласно произнесла:

— Прошу, поприветствуйте на этой сцене неподражаемого профессора точных наук и наук недосягаемых взору, проводника астрального и глубинного — Виктора Андреевича Бирюзу!

Зал взорвался аплодисментами. Маэстро вольготно вышел на сцену с прямой осанкой, отвешивая поклоны.

Василиса ретировалась к краю сцены, спустилась по ступенькам и прошла вдоль рядов до последнего. Сев посередине, ассистентка достала чекушку и окликнула женщину, поглощённую представлением.

— Уважаемая, — сквозь гул позвала Василиса.

Та, вся очарованная фигурой мужчины, не обращала никакого внимания. Помощница прокашлялась и щёлкнула пальцами над ухом Людмилы Павловны, в надежде привлечь её внимание. Ответа не последовало. Не дождавшись реакции, ей пришлось потрепать женщину за плечо.

— Людмила Павловна! Ваша зачарованная водка.

Дама с перегаром повернулась, не убирая с физиономии счастливой восторженности.

— Ой, Василиса Егоровна, не заметила вас, извиняюсь, — выпалила та и потянувшись к бутылочке, опешила, — Погодите, товарищ Бирюза водку зачаровал, не воду? Вот те раз!

— Водку, водку. Не переживайте — целебная. От неё с белкой точно не подружитесь.

— Ну конечно, что это я, — пробормотала та, и едва коснулась пальцами заветной склянки, как девушка отдёрнула кисть.

— Только, прошу, учтите, досталась непросто. Сами понимаете, дефицит после антиалкогольной кампании. Пришлось взять из запасов труппы, утащила без спроса. Какой-то артист не досчитается. Неловко будет. Поэтому, если сможете, подкиньте ещё немного рублей, чтобы я компенсировала.

Приуныв, Людмила Павловна хотела что-то сказать, но замялась и, порывшись в кармане, выудила мелочь, протягивая её ассистентке. Учтиво кивнув и передав склянку, Василиса направилась в самый конец зала, откуда удобнее наблюдать за представлением.