До первого снега

— Давай.

Председатель Ким сидел в банке плоский и серый, его не кормили со вчерашнего утра. Хэри достала муку и стала кормить. Ложка. Вода. Ложка. Она размешивала и думала о том, что мука кончится через две недели, расчёт придёт через четырнадцать дней, а в ночном магазине платят десять тысяч триста двадцать в час.

Телефон на столе вспыхнул. Сообщение было от номера, который она давно занесла под именем «Не брать».

«Хэри-сси, доброе утро. Это дядя Чо. Напоминаю: в пятницу срок. Сто сорок миллионов. Если не получится, мы обсудим квартиру вашей бабушки на Чеджу, как договаривались. Хорошего дня».

Хэри положила телефон экраном вниз. Соми у плитки уронила крышку от кастрюли и выругалась.

Телефон зазвонил. Номер был незнакомый, городской, с кодом центра Сеула.

— Юн Хэри-сси? — Голос мужской, ровный, вежливый, с тем выражением, с каким разговаривают роботы на вокзале. — Вас беспокоит Ли Чансок, секретарь исполнительного директора Пэк Ихёна. Директор хотел бы встретиться с вами сегодня вечером. У него есть для вас предложение о работе.

— Меня уволили, — сказала Хэри.

— Директору это известно, — ответил секретарь Ли. — Поэтому предложение и поступает сегодня.

* * *

Глава 3. Договор на салфетке

Место выбрала Хэри. Секретарь Ли предложил ресторан на сорок первом этаже, потом японский бар в Итхэвоне, потом кабинет директора. Хэри сказала: «Палатка у моста Сонсан, красный тент, спросите Мисук-аджумму», и секретарь Ли после короткой паузы ответил: «Понял», таким голосом, будто ему предложили провести переговоры в шахте.

Пэк Ихён пришёл раньше. Когда Хэри подняла полог, он уже сидел на пластиковом табурете, слишком низком для его роста, колени почти у подбородка, в том же тёмном пальто, и смотрел на меню, написанное фломастером на картонке. Перед ним стояли бутылка воды и пустая рюмка.

Мисук-аджумма, хозяйка, жарила на плите гребешки и косилась на него с выражением кошки, к которой в дом пришла лиса в галстуке.

— Хэри-я, — сказала она громко, — это твой?

— Это по работе, аджумма.

— По работе в одиннадцать вечера? — Мисук-аджумма хмыкнула и плюхнула на стол тарелку с огурцами в соусе, которых никто не заказывал. — Ешь, по работе. Худой.

Хэри села напротив. Сняла шарф. Ихён смотрел на неё так же, как в цеху, внимательно и закрыто, но здесь, под красным тентом, в свете единственной лампочки, обмотанной проводом, усталость в его лице была виднее.

— Вы извините, — сказала Хэри, прежде чем он открыл рот. — За торт. За отца. Он болен. Он не хотел.

— Я знаю.

— Откуда?

— Мне сказали в доме ухода. — Он заметил её взгляд. — Я позвонил узнать, как он доехал. Мне ответили, что он спит и что утром съел всю кашу.

Хэри не знала, что на это сказать, и взяла огурец.

— Меня уволили. Из-за меня у вас был испорчен праздник матери. Зачем вы меня позвали?

Он налил себе воды. Отпил. Поставил стакан ровно на круг, который остался на клеёнке от предыдущей бутылки.

— Мне нужна девушка, — сказал он.

Мисук-аджумма у плиты уронила щипцы.

— На шесть недель, — продолжил он, не оборачиваясь. — Вернее, до десятого декабря. Моя мать хочет, чтобы я обручился с наследницей группы «Арин». Помолвку собираются объявить на собрании акционеров десятого декабря. Там же совет будет решать, кто станет вице-председателем группы. Я или мой дядя.

— И при чём тут я?

— Если до собрания у меня будет девушка, которую видели все, семья «Арин» объявлять ничего не станет. Им это невыгодно. Они не захотят выглядеть людьми, которые покупают жениха у другой женщины. Помолвка тихо отменится, и никто не потеряет лицо.

— Кроме вашей матери.

Он чуть помолчал.

— Мать переживёт. Она всё переживает.

Гребешки на плите зашипели громче. Мисук-аджумма отвернулась слишком старательно и начала мыть уже чистую тарелку.

— Почему я? — спросила Хэри. — У вас, наверное, полный телефон девушек, которые за такое заплатили бы сами.

— Вы видели меня у реки в два часа ночи, — сказал он, — и не знали, кто я. Вы потратили на меня четыре тысячи двести вон, когда у вас самой было мало. Вы сказали правду, что не хотите правды. Таких людей у меня вокруг нет.

— Откуда вы знаете, что у меня было мало?

— Вы посчитали в уме перед тем, как нажать кнопку. Я видел, как шевелились губы.

Хэри почувствовала, что краснеет, и разозлилась на себя за это.

— А ещё, — сказал он ровно, — вам нужны сто сорок миллионов до пятницы.

Стало тихо. Даже машины на мосту, казалось, поехали тише.

— Вы и это узнали в доме ухода?

— Нет. Секретарь Ли нашёл вашего кредитора. Это было несложно, он не прячется. У него сайт с отзывами.

— И что, хорошие отзывы?

— Четыре и семь из пяти. Пишут, что вежливый.

Хэри засмеялась. Это вышло неожиданно и неприлично громко, она закрыла рот рукой, а смех лез сквозь пальцы. Ихён смотрел на неё серьёзно, и от этого становилось только смешнее. Мисук-аджумма у плиты покачала головой.

— Сто пятьдесят миллионов, — сказал он, когда она отсмеялась. — Половина сразу, половина в конце. Вы закрываете долг. Остаток на отца.

Хэри перестала смеяться. Она взяла салфетку из подставки, тонкую, серую, из тех, что рвутся от одного взгляда, и достала из сумки ручку.

— Тогда пишем, — сказала она.

— Что пишем?

— Договор. Я не подписываю того, чего не прочитала. Бабушка учила.

Он смотрел, как она расправляет салфетку на клеёнке, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на веселье. Он не улыбнулся, но откинулся на табурете, насколько позволял табурет.

— Пишите.

Хэри вывела сверху: «Договор». Подумала. Добавила: «между Юн Хэри и директором».

— Пэк Ихёном, — подсказал он.

— Я знаю, как вас зовут.

— Пункт первый, — сказал он. — Срок.

— Вы сказали до десятого декабря.

— До собрания.

— Собрание могут перенести, — сказала Хэри. — У богатых всё переносят. Мне нужна дата, которую никто не перенесёт.

Она посмотрела на полог палатки, сквозь щель в нём на реку и на небо над ней, низкое, мутное, ещё совсем осеннее.

— До первого снега, — сказала она. — Как только пойдёт первый снег, договор окончен.

— Первый снег в Сеуле бывает в конце ноября, — заметил он.

— Значит, вы получаете на две недели меньше. Не нравится, ищите другую.

Он помолчал, потом кивнул. Хэри написала: «1. До первого снега».

— Второе, — сказал он. — На людях мы держимся за руки.

— А наедине?

— Наедине не обязательно.

Она записала. Буквы немного поехали.

— Третье, — сказала Хэри и подняла ручку, как указку. — Никаких вопросов о прошлом. Ни о моём отце. Ни о моей семье. Ни о долге, откуда он взялся.

Он посмотрел на неё долго. Хэри видела, что он хотел что-то спросить. Вопрос стоял у него в глазах, и она знала какой: про жёлтый дождевик. Она тоже хотела спросить, почему он побелел в коридоре, почему у него дрожала вода в бокале. Но если начать спрашивать, придётся отвечать.

— Хорошо, — сказал он наконец. — В обе стороны.

— В обе стороны, — согласилась она и записала.

— Четвёртое. — Он взял у неё ручку, их пальцы соприкоснулись, и оба сделали вид, что не заметили. Он написал своим почерком, мелким, наклонным, очень ровным: «4. Не влюбляться».

Хэри прочла. Взяла ручку обратно и дописала рядом, крупно: «Особенно вы».

— Почему особенно я?

— Потому что вы богатый, одинокий и плохо спите, — сказала Хэри. — Таким в дорамах всегда первыми сносит крышу. Я смотрела. Я знаю.

Мисук-аджумма у плиты фыркнула так, что у неё с головы съехала косынка.

— Пятое, — продолжила Хэри, пока он не успел возразить. — По пятницам я свободна. У меня посиделки с подругой. Это святое.

— Принято.

— Шестое. Вы едите всё, что я пеку, и говорите правду о вкусе.

Он поднял брови.

— Это зачем?

— Затем, что вы единственный, кто сказал, что моя булочка извиняется. Мне нужен такой человек, пока я не открою пекарню.

— Вы хотите открыть пекарню?

— Это вопрос о прошлом.

— Это вопрос о будущем.

Хэри подумала.

— Ладно. Да. На Чеджу. Маленькую. С окном на море.

Он кивнул и ничего больше не спросил. Хэри дописала шестой пункт и снизу, отдельно, приписала: «Мне возвращают место в цеху».

— Без поблажек, — сказал он, прочитав.

— Без поблажек. И Кан-сонбэ пусть шипит на меня, как раньше. Если она перестанет, я пойму, что вы ей что-то сказали.

Он расписался под всем этим. Потом она. Салфетка была мягкая, ручка проткнула её в двух местах. Хэри посмотрела на неё и поняла, что это самый важный документ, который она подписывала в жизни, если не считать бумаги у дяди Чо. Мисук-аджумма принесла гребешки и удон, хотя никто снова ничего не заказывал, и поставила между ними тарелки с таким стуком, будто ставила печать.

— Первое правило вступает в силу сразу? — спросила Хэри.

— Второе, — поправил он. — Первое уже в силе.

— Тогда второе. Мы же должны потренироваться. Вдруг завтра кто-нибудь увидит.

Он посмотрел на её руку, лежащую на клеёнке. Потом протянул свою. Ладонь вверх. Хэри положила в неё свою, и он сжал её пальцы.

Так жмут руку на подписании контракта. Сухо, крепко, на два счёта.

— Вы держите меня, как акционера, — сказала Хэри.

— Как держат правильно?

— Не знаю. Пальцы как-то. Вот так.

Она развернула ладонь и просунула свои пальцы между его. Пальцы у него были холодные, длинные и чуть шершавые на кончиках, не как у человека, который всю жизнь подписывает бумаги. Хэри почувствовала, как у неё по запястью вверх, к локтю, побежали мурашки, и испугалась, что он заметит.

Он смотрел на их руки, сплетённые на красной клеёнке между тарелкой гребешков и бутылкой воды. Смотрел так внимательно, будто видел схему, которую нужно запомнить.

— Холодные, — сказала Хэри, чтобы что-нибудь сказать.

— У меня всегда.

— Так нельзя. Девушка почувствует и подумает, что вы её не любите.

— А что делать?

— Держать дольше. Согреются.

Он не отпустил. Хэри тоже. Они сидели так, наверное, минуту. Она не считала, и это было странно: впервые за много дней она ничего не считала. Его пальцы теплели медленно, с кончиков. Где-то на середине этой минуты его большой палец сдвинулся и один раз, очень осторожно, прошёл по её костяшкам, туда и обратно, будто проверял, настоящие ли. Кажется, он сам этого не заметил. Хэри заметила и перестала дышать. Где-то у моста просигналило такси. Мисук-аджумма включила радио, и оттуда запела старая баллада про разлуку на вокзале в Пусане.

— Я уберу руку, — сказал он вдруг тихо. — Если вам неприятно.

— Мне не неприятно, — ответила Хэри и сразу пожалела, потому что это прозвучало не так.

Он посмотрел на неё. Потом очень аккуратно, будто ставил на место хрупкую вещь, освободил пальцы и положил руку на стол рядом с её рукой.

— Тренировка окончена, — сказал он.

— Вы молодец. Для первого раза.

— Спасибо.

Он сказал «спасибо» так серьёзно, что ей снова захотелось смеяться, но она не стала. Она сложила салфетку вчетверо и убрала во внутренний карман сумки, туда, где хранила паспорт.

— Деньги придут в пятницу утром, до срока, — сказал он, вставая. Голова его задела полог, на плечи пальто посыпались капли от недавнего дождя. — Кредитору платите сами. Если он попробует взять больше, позвоните секретарю Ли.

— А вы что, ему нос разобьёте?

— Нет. Я куплю здание, в котором его офис.

Он сказал это без улыбки. Хэри не поняла, шутка это или нет, и решила не уточнять.

Она смотрела на него снизу вверх, с табурета, и думала о цифрах. Сто сорок дяде Чо. Десять останется. Это четыре месяца дома ухода для отца, если не покупать ему новые тапки. Или три, если покупать. Она шесть лет жила, складывая и вычитая, и сейчас впервые за шесть лет у неё в голове вышел плюс. От этого плюса почему-то защипало в носу. Хэри быстро взяла гребешок и сунула в рот целиком, чтобы было чем объяснить слёзы, если они появятся. Гребешок оказался горячим. Слёзы появились. Ихён молча придвинул к ней свой стакан с водой.

— Остро, — сказала Хэри с полным ртом.

— Вижу, — ответил он.

Мисук-аджумма вытерла руки о фартук и подошла к нему.

— Тридцать две тысячи, — сказала она. — Гребешки, удон, огурцы.

— Огурцы мы не заказывали.

— Огурцы все едят. Плати.

Он достал кошелёк, на этот раз при себе, и заплатил пятьюдесятью, и не взял сдачи. Мисук-аджумма посмотрела на купюру, потом на него, потом на Хэри и сказала:

— Береги её. Она у меня в прошлом году в ливень две ночи палатку держала, когда ветер тент рвал. Одна. Пока я в больнице лежала.

— Аджумма, — сказала Хэри.

— Что аджумма? Пусть знает, с кем договор пишет.

Ихён посмотрел на Хэри так, будто ему сообщили важную цифру, которую он проглядел в отчёте.

Они вышли из палатки вместе. Ночь была сырая, асфальт блестел. Мост Сонсан висел над рекой длинной цепью огней. Хэри застегнула куртку и уже собиралась сказать «до свидания, директор», как это говорят начальству, когда у обочины, в трёх шагах от палатки, остановилась чёрная машина.

Машина была длинная, с тёмными стёклами, и подошла так тихо, будто сама сгустилась из темноты. Водитель в фуражке вышел и открыл заднюю дверь.

Ихён рядом с ней выпрямился. Хэри почувствовала это, не глядя: он стал на сантиметр выше и на градус холоднее.

Из машины не вышли. Только опустилось стекло. В глубине салона, в мягком свете, сидела председатель Хван Ынсук, в тёмном пальто, с жемчужной ниткой на шее. Сына она будто не заметила и смотрела на Хэри.

— Юн Хэри-сси, — сказала председатель. Голос был негромкий, спокойный, как вода в глубоком колодце. — Вы едите рыбу?

— Да, — сказала Хэри, потому что ничего другого придумать не смогла.

— Хорошо. В воскресенье у нас будет рыба.

Она перевела взгляд на сына.

— В воскресенье ужин, Ихён. В семь. Приведи её.

Стекло поднялось. Водитель закрыл дверь, сел за руль, и машина уехала так же беззвучно, как появилась. Задние огни мигнули на повороте к мосту и исчезли.

Хэри медленно повернулась к нему.

— Пункт второй, — сказала она. — На людях держимся за руки. Это она за нами следила, или ваш секретарь продал вас за премию?

Ихён смотрел вслед машине.

— Ни то, ни другое, — сказал он. — Она просто всегда знает.

Он протянул руку ладонью вверх. Хэри посмотрела на неё и положила свою. Пальцы у него снова были холодные.

* * *

Глава 4. Воскресный ужин в Сонбук-доне

Дядя Чо принимал платежи в кафе на втором этаже торгового центра в Ёндынпхо, между магазином сумок и стоматологией. Он сидел у окна в синем спортивном костюме, с термосом, из которого пил женьшеневый чай, и при виде Хэри поднялся и поклонился.

— Хэри-сси. Как здоровье отца?

— Спасибо, лучше.

— Хорошо. Старших надо беречь.

Деньги пришли на её счёт в пятницу в восемь утра, ровно семьдесят пять миллионов, и ещё через час шестьдесят пять. Секретарь Ли прислал короткое сообщение: «Директор решил, что аванс должен закрывать долг целиком. Остаток в десять миллионов в день, указанный в пункте 1». Хэри смотрела на сумму долго, пересчитывая нули, будто они могли сбежать.

Она перевела дяде Чо сто сорок миллионов прямо при нём. Он проверил телефон, кивнул и аккуратно убрал телефон в карман костюма.

— Остаётся двадцать, — сказал он мягко.

— Как двадцать? Вы сами написали: в пятницу, сто сорок.

— Я написал, когда срок. А сколько, пишет договор. Сто сорок было к первому числу. Сегодня двадцать третье. Пени. Пункт девятый, мелким шрифтом. Вы подписывали.

Хэри помнила этот договор. Она подписала его в больничном коридоре в два часа ночи, когда отцу ставили диагноз, а предыдущего кредитора надо было закрыть до утра. Мелкий шрифт она тогда не читала. Бабушка бы не одобрила.

— Бумагу на квартиру бабушки я подержу у себя, — сказал дядя Чо, — пока не будет двадцати. Не волнуйтесь, никто её не тронет. Мы же люди.

— Да, — сказала Хэри. — Люди.

Она вышла из торгового центра на солнце и долго стояла у светофора, пропуская зелёный за зелёным.

* * *

В воскресенье Соми сделала ей причёску. Соми рисовала вебтуны и считала, что всё, что можно нарисовать, можно сделать руками, поэтому пыталась уложить волосы Хэри так, как укладывала их героиням.

— Не дёргайся. У меня в седьмой главе так ходила невеста на смотрины, у неё был гладкий низкий пучок и одна прядь у лица. Это значит «я скромная, но с характером».

— А если без пряди?

— Без пряди значит «я пришла за деньгами».

Хэри перестала дёргаться.

Платье тоже было Соми, тёмно-синее, с высоким воротником, купленное на свадьбу кузины и надетое один раз. В талии оно было Хэри велико, и Соми подколола его сзади двумя булавками.

— Главное, не наклоняйся резко, — сказала она. — И не ешь много. И если председатель спросит, кем ты видишь себя через пять лет, говори «рядом с вашим сыном». Это работает.

— Откуда ты знаешь?

— Девятая глава.

Председатель Ким остался на столе в банке, сытый, и Хэри погладила банку пальцем перед уходом.

Ихён ждал внизу, у подъезда, рядом с серой машиной, которую вёл сам. Он увидел её, и что-то в его лице на секунду сбилось, как сбивается шаг на неровной ступеньке. Потом он открыл ей дверь.

— Вы сами водите? — удивилась Хэри.

— В воскресенье у водителя выходной.

— У председателя тоже?

— У председателя водитель не берёт выходных. Он сам отказывается.

Они ехали через весь город на север. Сеул в воскресенье вечером был мягкий и медленный: семьи с детьми у кафе, парочки в одинаковых свитерах, старики с собачками на набережной Чхонгечхона. Хэри смотрела в окно и держала на коленях коробку. В коробке был пирог с мандаринами, который она пекла с пяти утра, и коробка была перевязана бабушкиным узлом.

— Что там? — спросил Ихён на светофоре.

— Подарок. С пустыми руками в гости не ходят.

— Мать не ест сладкое.

— Значит, съедите вы. Пункт шесть.

Он отвернулся к своему окну, но Хэри успела заметить, как у него дёрнулась щека.

На подъезде к Сонбук-дону дорога пошла вверх, между каменными заборами, за которыми не было видно домов, только верхушки сосен. Здесь было тише, чем в остальном городе, и темнее. Фонари горели редко, жёлтым.

Перед тем как выйти из машины, Ихён протянул ей руку ладонью вверх. Хэри положила свою. Пальцы у него были холодные.

— Держите дольше, — напомнила она.