Обитель выживших. Том 2

Тимур оказался сильнее, чем я думал. Быстро оправился от удара, выпрямился, ещё не отдышавшись, и коротко двинул мне в челюсть кулаком. Из глаз будто бы посыпались искры, колени подогнулись, но я устоял.

На шум в комнату тем временем влетели легионеры, караулившие за дверью.

– Уведите его, – гаркнул Тимур, глаза его злобно сверкали. Он больше не улыбался.

Меня подхватили под руки и потащили к выходу.

«Хотя бы мне удалось стереть эту поганую улыбку с его лица», – усмехнулся я мысленно.

– И ещё, Беркут, – сказал Тимур, когда я был уже в дверях. – У меня для тебя приготовлен сюрприз на завтра. Думаю, тебе понравится. Увидимся!

– Люблю сюрпризы, – процедил я и плюнул.

Меня вывели из здания, протащили через двор и спустили по бетонным ступенькам в подвал одного из хозяйственных строений. Подвал оказался маленьким, в одну комнатку, и сырым, с низким потолком – голый бетонный пол и серые стены. Внутри не было ничего. Даже вшивой подстилки на ночь. Да ещё и плесенью воняло.

– Устраивайся поудобнее, – заржал один из конвойных, здоровенный бугай с белёсыми патлами и клочковатой щетиной.

Они зашвырнули меня внутрь. Не удержавшись, я упал на пол, больно приложившись плечом о бетон.

Бугай пошарил в кармане, достал маленький, буквально умещавшийся на ладони предмет, наклонился и поставил его у входа.

– Вот, держи. Тимуру ты пока нужен… живым.

Когда дверь захлопнулась, а шаги легионеров затихли на лестнице, я в кромешной темноте подполз к выходу, нащупал оставленный мне предмет. Это оказался метроном. Я завел его, и механизм принялся исправно отбивать ритм.

Я сидел на холодном бетоне со связанными руками, слушал тиканье метронома и думал о Тимуре и его завтрашнем «сюрпризе». Затем мысли переключились на товарищей, оставшихся на даче. Закусил губу: их-то даже некому предупредить о нападении. Тимур сказал, что отправит за ними своих людей и приведёт сюда. Надо что-то предпринять… Но как?

Метроном тикал. Тик-так, тик-так.

Я закрыл глаза… Нужно поспать, на завтра нужны силы.

* * *

Тимур по-прежнему сидел в своём кресле и смотрел в темноту за окном. Рука лежала на животе – пнул-таки этот Беркут крепко, и хозяин легиона уже минут двадцать машинально потирал ушибленное место. Опасный мужик. С таким нужно решать быстро. Ну ничего, до завтра, а там уж у него будет последний день жизни. Тимур всё продумал до мелочей.

В дверь робко постучали.

– Разрешите? Вызывали?

В дверной проём просунулась конопатая физиономия Марка.

– Заходи, – бросил Тимур.

Марк неуверенно вошёл, остановился посреди комнаты, нервно перебирая пальцами и переминаясь с ноги на ногу.

– Да садись ты уже, – сказал вожак, поморщившись, и кивнул на стул.

Марк сел на краешек, выпрямил спину, но ноги поставил криво, и колени дёргались. Руки сначала положил на колени, потом убрал, потом снова положил.

Тимур помолчал, мягко побарабанил пальцами по столешнице. Потом заговорил.

– В общем, дело такое. Надо навестить друзей Беркута. Заберём всё, чем там можно поживиться. Ты же говорил, у них там неплохие припасы?

– Да, да, – закивал Марк. – Очень даже неплохие. Хороший пикап, полный погреб консервов, крупы, вода в бутылях. Из оружия – три ружья и карабин. И ещё лекарства, целая коробка, они из города натаскали.

Хозяин кабинета не стал даже кивать.

– Сколько людей? – еще раз уточнил он, делая ударение на этом последнем слове.

– Я же говорил… четверо. Девчонка с битой, Искра её зовут, бойкая, но не стрелок. Старик с двустволкой – Ефим, местный. Ещё один мужик, Филин, тот серьёзный, с карабином, бывший охотник, наверное. И раненый, парень какой-то, он лежит, не встаёт, ему совсем плохо. Они его называют Мастером, этот вовсе не опасен.

– Покажи на карте дом, – Тимур властно кивнул на стену, где висела карта города и окрестностей.

Рыжий подошел ближе, посопел, почесал затылок и беспомощно развел руками.

– Я не знаю… Я так смогу показать, а на карте… Ну, может, здесь… или здесь. Простите, не знаю.

– Ну так вот, – проговорил Тимур, откинувшись в кресле. – Мы дождёмся возвращения Лешего. Он с группой должен прибыть завтра, ближе к вечеру. Это самые лучшие мои люди, чтобы не рисковать, пойдут именно они. А ты будешь показывать дорогу.

– Да, да, конечно, – поторопился заверить Марк.

– Уверен, что найдёшь?

– Найду. Я запомнил дорогу. Только… зачем ждать до вечера? У вас же много бойцов, – спросил Марк и тут же прикусил язык, поняв, что сказал уже что-то лишнее.

Что, он не знал и не успевал задумываться, но по лицу Тимура видел – не стоило.

– Затем, – твёрдо сказал тот, посмотрев на парня исподлобья, – что это лучшие. Чтобы всё прошло чётко, мы должны отправить именно их. Леший знает, что делает, его люди работают слаженно. Один промах, один лишний выстрел, набегут молчуны, а вместо припасов мы тогда получим гору трупов, потерь среди наших людей. Поэтому ждём Лешего. Вопросы?

– Нет, – быстро сказал Марк. – Никаких вопросов.

– Вот и хорошо. Сможешь нарисовать мне схему их дачи?

– Да, попробую, – снова та же неуверенно ответил Марк.

Тимур, раздражённо скривившись, протянул ему карандаш и лист бумаги. Марк подтянул стул ближе к столу и принялся усердно чертить. Линии у него выходили кривые и кособокие, но расположение было понятным.

Тимур смотрел, как рыжий чертит, и думал о Беркуте. Тот сейчас лежит в подвале на бетонном полу и слушает тиканье метронома. Явился ночью, один, через забор, снял караульного и вырубил бойца у барака – и всё без звука вышло. Подготовка военная, это видно – спецназ или что-то подобное. И пришёл он сюда не за провизией, как брешет, а за врачом, как и сказал Марк.

Но внутреннее чутьё подсказывало, что не только за этим.

Да и Марк рассказал далеко не всё. Рыжий трусоват, болтлив, но ещё и хитёр, так что наверняка придержал часть информации, чтобы оставаться нужным. Пока он нужен – он жив, а станет ненужным – и зачем его кормить? Это он верно понял, Тимур и сам так рассуждал.

– Вот, готово, – Марк протянул ему лист. – Я всё подробно начертил. Это дом, это сарай, тут пикап стоит, тут погреб, тут забор, а вот здесь мы заезжали с дороги.

Чуть приподнявшись с места, он торопливо тыкал в схему пальцем, поясняя свои обозначения.

Тимур взял лист, бегло посмотрел, сложил вдвое и убрал в ящик стола. Всё это время рыжий так и стоял, скрючившись, будто ждал, что ему вернут лист и скажут переделывать, но и снова сесть не решался.

– Ладно, – сказал он. – Иди спать. Завтра у тебя длинный день.

Марк вскочил, кивнул и потянулся к двери.

– И ещё.

Рыжий обернулся.

– Ты хорошо поработал, – Тимур улыбнулся своей фарфоровой улыбкой. – Я это ценю. Доказавшие преданность Легиону всегда получают заслуженное вознаграждение.

– Спасибо, – выдохнул Марк, и лицо у него просветлело.

Он вышел и осторожно прикрыл за собой дверь. Тимур перестал улыбаться. Посидел так с минуту, поглаживая подбородок. Потом снова достал из ящика нарисованную Марком карту, развернул и стал изучать её заново, теперь уже делая пометки красным маркером.

* * *

Кира сидела на колченогой табуретке и скоблила тупым ножом картофелину, выковыривая из неё глазки. Картошка была мелкая, корявая и невероятно «глазастая», пока выковыряешь все, половину клубня срежешь.

– Ну и горох, – прошипела она, кинув очередную угловатую и будто погрызенную после чистки картофелину в кастрюлю и утирая выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони.

День выдался жаркий, и сегодня Киру поставили на кухню, помогать поварам. Летняя кухня в «Буревестнике» стояла прямо во дворе: здоровенный чан на кирпичной кладке, под ним – открытый огонь, и жар шёл такой, что дольше получаса рядом не выдержишь. Электрическими плитками не пользовались, генератор пионерлагеря и без того еле тянул.

Рядом крутилась повариха – полноватая тётка с большим красным носом и вечно мокрыми натруженными руками. Представлялась она как Зинаида Петровна, но все, включая легионеров, называли просто Зинка.

– Давай живее, – поторапливала она Киру. – Обед надо готовить, а ты там всё возишься.

– Да ты посмотри, какая мелочёвка, – Кира подняла очередную картофелину с грецкий орех размером. – На такую ораву я долго буду чистить.

– К полудню обед должен быть готов, – сказала повариха. – Так что не ной, а пошевеливайся.

– Я и не ною, – вздохнула Кира, разогнула затёкшую спину и поморщилась. – И вообще. Устала я. Жарко, невозможно. И так солнце палит, да ещё возле огня сижу, взмокла уже вся. Сейчас дочищу и немножко пройдусь, передохну.

– Ишь ты, – повариха упёрла руки в бока. – Устала она. Тебя бы вон ров копать отправить, посмотрела бы я тогда, как ты запоёшь.

– Ой, ну что ты такая вредная, – Кира закатила глаза. – Тебе, что ли, так нравится вкалывать? Говорю же, жарко, голова кружится. Мне бы воздухом подышать, пройтись немного. Что, жалко, обеднеешь?

Повариха набрала воздуха, чтобы ответить, но Кира её опередила. Хитро прищурилась и добавила, понизив голос:

– А если не отпустишь, расскажу Тимуру, как ты тут консервы тыришь.

Повариха изменилась в лице, глаза испуганно забегали. Она даже поглядела по сторонам – нет ли кого поблизости. Подскочила к Кире.

– Что ты такое мелешь-то! – испуганно закудахтала она. – Да чтоб я… Да я никогда!

– Ой, ладно, – махнула рукой девчонка. – Видела я, как ты позавчера после смены тушёнку прятала, могу показать, где лежит…

– Ладно, чёрт с тобой, – торопливо перебила её повариха. – Иди, пройдись. Только сначала картошку дочисть.

Зина развернулась, закинула на плечо кухонное полотенце и ушла внутрь помещения, бормоча себе под нос что-то про нынешнюю молодёжь.

Кира усмехнулась. С Зинкой по-другому нельзя. Тётка была въедливая и горластая, если её не прижать – загоняет до седьмого пота, да ещё и пожаловаться может, если что-то ей не по нраву, а то и на ровном месте. Да и консервы повариха действительно прятала – Кира видела, как та сунула три банки тушёнки за мешок с крупой в подсобке. На чёрный день, видимо. Или на обмен, потому что в лагере за банку тушёнки можно было выменять что угодно, от сигарет до тёплых носков.

Кира дочистила последнюю картофелину, раздраженным щелчком закинула её в кастрюлю к остальным, вытерла руки о фартук и встала. Подрыгала затёкшими ногами, потянулась, хрустнув позвонками, и зашагала прочь от кухни, подальше от жара и чада.

Территория лагеря была большая, и в глубине её, за бараками и хозяйственными постройками, сохранились остатки сквера, где свесили ветви старые берёзы, зеленели сирени и акации, терялись в бурьяне одичавшие клумбы. Всё заросло травой, кустарник продрался через дорожки, вздыбив плитки, и бывшие аллеи превратились в непролазные заросли.

Кира медленно прохаживалась среди деревьев, и со стороны казалось, что она просто гуляет, отдыхает от работы. Но глаза её внимательно шарили по зарослям, и она то и дело наклонялась, рассматривая что-то у себя под ногами.

Вот девушка ещё раз нагнулась, сорвала какое-то растение. Повертела в пальцах, понюхала, будто пожевать собиралась от скуки. Потом сунула в карман фартука. Прошла дальше, нагнулась снова – подцепила ещё одно. И ещё. Так у неё потихоньку набрался пучок стеблей с мелкими листочками и жёлтенькими цветками.

Пора было возвращаться. Повариха будет опять гундеть, а ещё хуже – пожалуется Тимуру, а это Кире совсем ни к чему. Тот пока не обращал на неё своего высочайшего внимания, и Кира хотела, чтобы так было и дальше.

Глава 6

Проснулся я разбитым. Голова трещала, ведь метроном то и дело приходилось заводить. Если он остановится,в подвале наступит тишина, и от этой мысли я дёргался и просыпался, снова нащупывал в темноте пластиковый корпус, крутил ключик, пока пружина не упиралась, и снова ложился на бетон, слушая тиканье. И так всю ночь.

Сколько времени я провёл в камере, понять было невозможно – ни окон тут, ни щелей, темнота глухая. По ощущениям, прошло часов десять-пятнадцать, может, больше. Руки затекли, потому что на ночь их никто не развязал, и пальцы распухли и посинели, и даже чтобы завести метроном, приходилось выворачивать кисти. К утру руки онемели полностью, я перестал их чувствовать.

Наконец, дверь в «камеру» лязгнула и открылась. Вошёл Тимур в сопровождении двух легионеров. Он снова нацепил свою улыбку на физиономию и торжественно произнес, хлопнув ещё для эффекта в ладоши, словно артист на сцене:

– Я вчера обещал тебе сюрприз! Идём за мной, он уже ждет тебя.

Легионеры тоже вошли в камеру, я встал сам, не дожидаясь, пока они поднимут меня на ноги, и шагнул в сторону двери. По бокам тут же расположились конвойные, видно, чтобы я вдруг не вздумал выкинуть какой-нибудь фокус.

Мы вышли наружу.

Солнце клонилось к горизонту. Закат. Значит, уже вечер, и я провёл в подвале почти сутки.

Мы миновали несколько жилых бараков и вышли к футбольному полю, которое тут использовали под полигон. Там уже толпился народ: мужчины и женщины, лишь некоторые с детьми, а стариков вообще практически не было. Очевидно, от них избавлялись сразу, чтобы не кормить бесполезный контингент. Тут же и вооруженные до зубов легионеры в форме. Всего человек сто, не меньше. Ого… Что за собрание?

На поле, прямо по центру, на скорую руку смастерили подобие арены: вкопали столбы, растянули между ними высокую металлическую сетку. Получился квадрат утоптанной грязной земли десять на десять, и вся масса людей толпилась вокруг него, чуть поодаль.

Меня подвели к конструкции – очевидно, это была арена. Сам Тимур поднялся на сколоченный деревянный помост у ближнего края, оглядел толпу и произнес зычным голосом:

– Приветствую вас! Сегодня вечером у нас состоится кое-что особенное. Жизнь сейчас небогата на радости, развлечений нет, и вот мы решили в нашем поселении это исправить.

Он сделал паузу и обвёл толпу взглядом. Люди молчали и переглядывались. Все были насторожены, никто не знал, чего еще можно ожидать от главы Легиона.

– Заодно, – продолжил Тимур, – я хочу, чтобы каждый понял и раз и навсегда уяснил, что грозит тем, кто пытается идти против Легиона.

Он снова замолчал, теперь уже на несколько секунд. В этот момент к арене подвели худосочного мужика лет тридцати с небольшим. Свалявшаяся бородёнка, бегающие испуганные глаза, связанные за спиной руки. Несчастного, что всё озирался и дёргался, двое легионеров буквально тащили под руки, потому что ноги у него подкашивались на каждом шагу.

– Посмотрите на этого человека, – крикнул Тимур, ткнув в него пальцем, – Позавчера ночью он пытался сбежать. Но, как видите, безуспешно. И я хочу, чтобы вы знали: то, что с ним сейчас произойдёт, произойдёт и с любым из вас, кто попытается бежать.

По толпе прошелся испуганный ропот. Кто-то попятился, но сзади стояли легионеры и никому не давали уйти.

Мужику развязали руки и толкнули в центр арены через калитку. Он стоял на утоптанной земле, испуганно озираясь по сторонам, и потирал затёкшие запястья.

И тут из-за одного из корпусов вывели его…

Крупная широкоплечая тварь мужского пола, с разбитыми в кровь руками и грязными ломаными ногтями. На голове у молчуна был мешок из мешковины, и двигался он спокойно, почти покорно, только голова поворачивалась из стороны в сторону, прислушиваясь к звукам. На шею была накинута длинная верёвка.

Я пригляделся и понял: когда молчуны ничего не видят, они ведут себя смирно. Не видят – значит, не реагируют на движение. Остаётся слух, но если вокруг нет резких звуков, тварь стоит на месте. Это определённо надо запомнить. Может пригодиться.

Легионер подтащил молчуна к арене и закрепил конец верёвки на вкопанном столбе на краю ограждения. Завязал на несколько узлов, подёргал, проверяя. Длину верёвки рассчитали точно – я прикинул на глаз: метров восемь, может, девять. Хватит, чтобы тварь могла свободно перемещаться по всей арене, но за ограждение не выйти.

По периметру встала охрана с ружьями и карабинами.

Мужик в центре арены увидел молчуна и побелел. Ноги у него подогнулись, он попятился, споткнулся и чуть не упал.

– Нет, – сказал он. – Нет, пожалуйста, не надо…

Легионер у столба одним движением сдёрнул мешок с головы молчуна и быстро выскочил. Калитка за ним захлопнулась, оставив молчуна внутри арены.

Тварь замерла на секунду. Повела головой, моргнула. Пустой мутный взгляд, разинутый в оскале рот. А потом его глаза, наконец, сфокусировались на потенциальной жертве, которая издавала всхлипывающие звуки, и тварь рванулась вперёд, ещё шире открыв рот и растопырив скрюченные пальцы.

Мужик закричал и метнулся в сторону, но арена была маленькая, бежать некуда. Он кинулся к ограждению, попытался перелезть – тут же легионер с той стороны ткнул его прикладом в грудь через сетку, и мужик отлетел обратно, прямо под ноги твари.

Всё дальнейшее заняло секунд десять, может, пятнадцать. Молчун навалился на жертву, худой попытался закрыться руками, вжал голову в плечи, но грязные скрюченные пальцы молчуна были сильнее – они уже рвали одежду, кожу, мышцы. Несчастный кричал, хрипел, дёргался, но в какой-то миг крик резко оборвался.

Люди стояли и смотрели на то, что осталось от беглеца, оцепенев от ужаса. Никто не шелохнулся.

Молчуна, дёрнув за верёвку, оттащили в сторону и снова накинули на голову мешок. Тело убрали с арены, двое рабочих просто отволокли его за ноги прочь, и на утоптанной земле теперь пролегала тёмная влажная полоса.

Тимур в этой тишине медленно и властно поднял руку.

– Я надеюсь, что урок усвоен, – крикнул Тимур с помоста. – Бежать отсюда бессмысленно. Попытка побега карается смертью. Без исключений. Но…

Он сделал выжидающую паузу. Игра на нервах публики явно доставляла ему удовольствие.

– Шоу еще не окончено! Следующим будет биться вот этот человек! – он ткнул в меня указательным пальцем. – Он проник к нам в лагерь ночью. Убил наших людей. Как говорится, око за око.

Толпа зашевелилась.

Меня подтолкнули к арене. Один из легионеров перерезал верёвку на моих запястьях, и я несколько секунд стоял, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, разгоняя кровь. Руки, которые я ещё секунду назад не чувствовал совсем, сейчас еле шевелились, но кровь уже начала приливать, пальцы покалывало и жгло.

Меня толкнули за ограждение. Мешок с головы молчуна снова сдернули, ослабили веревку.

Получив свободу действий, тварь без промедления рванула прямо на меня.

Я ждал этого. Отскочил вправо, пропуская молчуна мимо себя, и тот пролетел по инерции несколько метров. Молчуны ведь не умеют менять направление на бегу, идут по прямой напролом, и если вовремя уйти в сторону, они так и проскакивают мимо. Это я заметил ещё в городе, когда дрался с ними на улицах.

Молчун, не увидев цели, повернулся и кинулся снова. Я теперь не стал уворачиваться – шагнул навстречу, поднырнул под его растопыренные руки и ударил ребром ладони по горлу, в кадык. Тварь захрипела, дёрнулась, но не остановилась – схватила меня за плечо и потянула к себе, пытаясь раздавить в медвежьих объятиях. Я чуял его зловонное дыхание. Упёрся рукой в подбородок, отжимая голову, одновременно ногой ударил под колено и ещё толкнул. Молчун потерял равновесие, но не отпустил, и мы оба рухнули на землю.

Я оказался сверху. Молчун бился подо мной, скрёб ногтями по моим рукам, царапая до крови, пытался добраться до горла, но я прижимал его голову к земле предплечьем, навалившись всем весом. Свободной рукой нащупал на земле камень – острый кирпичный осколок. Поднял и с размаху ударил молчуна в висок. Раз. Другой. Третий. Череп хрустнул, тварь дёрнулась и обмякла.

Я поднялся. Руки в крови, рубаха порвана, на руке почти до плеча глубокие царапины.

По рядам прошёл шёпот.

Тимур же всё ещё стоял на помосте и смотрел на меня. Улыбки на его лице, правда, уже не было. Он что-то тихо шепнул стоявшему рядом легионеру – поджарому мужику с клочковатой щетиной и ежиком на голове.

Тот наклонился к уху Тимура и сказал негромко, но я расслышал, потому что стоял близко:

– Зачем сразу трёх? Достаточно двух.

– Так будет наверняка, – ответил Тимур, не поворачивая головы. – С тремя он точно не справится. А с двумя – может.

Тот пожал плечами и отошёл.

Через пару минут к арене вели уже троих молчунов с мешками на головах и верёвками на шеях. Их привязали к разным столбам, чтобы верёвки не путались, и я понял: Тимур во что бы то ни стало хочет меня прикончить здесь и сейчас. Пусть для этого потребуется выпустить стаю молчунов. Хотя вряд ли у него столько найдется в арсенале.

Легионеры одновременно сдёрнули мешки с их голов. Все трое увидели меня одновременно, и вот три тела рванулись вперёд.

Я не стал ждать, пока они добегут. Скачками пошёл к ближайшему столбу, схватился за верёвку и дёрнул – привязанный к столбу молчун захрипел, петля на шее затянулась, и тварь споткнулась, завалившись набок. Я перепрыгнул через неё, уходя от двух других, и оказался у ограждения.

Второй налетел на меня, и я встретил его ударом ноги в живот, но тварь не почувствовала боли и вцепилась мне в рубаху. Ткань затрещала, я вывернулся, оставив в его пальцах клок, и ударил кулаком в ухо. Он мотнул головой, но не отпустил – потянулся ко мне снова. Я отшатнулся, но, споткнувшись о верёвку уже поднимавшегося с земли первого молчуна, упал на спину.

Третий молчун был рядом. Навалился сверху, грязные пальцы потянулись к моему лицу, к глазам. Я перехватил его запястье, вывернул, кость хрустнула, но тварь не реагировала на боль – второй рукой он продолжал тянуться к моему горлу. Я упёрся ногой ему в грудь, оттолкнул и в ту же секунду перекатился в сторону, уходя от уже вставшего на ноги первого.

Три на одного на десяти квадратных метрах. Сущая мясорубка. Но я дрался не первый раз в жизни, и дрался теперь грязно.

Я схватил верёвку ближайшего молчуна и намотал на руку. Дёрнул что есть силы, и тварь полетела на второго, сшибив его с ног. Пока они барахтались на земле, запутавшись в веревках, я набросился на третьего. Ударил кулаком в горло, потом в висок, потом, когда тварь осела, схватил за голову обеими руками и с силой крутанул. Шейные позвонки хрустнули, молчун обмяк.

Двое оставшихся поднялись и кинулись на меня враз с двух сторон. Я пригнулся, и они столкнулись друг с другом, сцепились, на секунду перепутав, кто враг, а кто свой. Я же за эту секунду вскочил, выхватил из кармана тот же кирпичный обломок и бросился к ближайшему. Ударил в затылок, раз, другой – тварь рухнула. Последний молчун, выпутавшись из веревок, развернулся ко мне, я с разбегу сшиб его с ног, навалился сверху, прижал к земле и молотил обломком кирпича по голове, пока тот не перестал шевелиться.

Я поднялся. Стоял на арене, весь в крови – своей и чужой, – и тяжело дышал. Руки тряслись, да и ноги тоже, в глазах двоилось, но я стоял.

На несколько секунд воцарилась тишина.

Потом кто-то в толпе хлопнул в ладоши. Один раз, робко, коротко. И ещё. И ещё. Через пять секунд хлопала уже половина толпы, и это не легионеры – хлопали пленные рабочие, женщины, те, кого сюда согнали смотреть на казнь, а вместо казни позволили увидеть, что тварей можно убить голыми руками.

Тимур стоял на помосте, стиснув челюсти. Видно было, что такого он не ожидал.

К нему подошёл Леший.

– Ну и что будем делать? – спросил он тихо. – Я предлагаю его прикончить, тут же.

– Нет, – сказал Тимур.

– Но почему? Иначе…

– Да потому что народ взбунтуется, – оборвал Тимур. – Ты слышишь? Они хлопают. Если мы его сейчас убьём, Беркут станет для них героем. Они запомнят, что он победил, а мы его всё равно убили. Он станет для них символом, а этого допускать нельзя.

– Тогда что делать? – спросил Леший.

Тимур помолчал, глядя на меня. Потом сказал:

– У меня есть план получше.

Толпа к тому времени уже начала волноваться.

– Он ведь победил, – послышался робкий голос. – Что вы собираетесь с ним делать?

– Да, – поддержал второй. – Вы должны его отпустить. Он ведь победил в честном поединке!

– Да не таком уж и честном. Трое на одного. – Голоса становились все увереннее.

Люди начали волноваться и кричать. Но Тимур поднял руку, и народ замолчал.

– Беркут победил! – крикнул он. – Вы правы, как победителя мы должны его отпустить. В скором времени.

«В скором времени» – я отметил эти слова. Не «сейчас», не «сегодня», а, сука, в скором времени. Хотя на что я надеялся… отпускать меня он, конечно, не собирался.

Мне снова скрутили руки перед собой веревкой и повели обратно в подвал. По дороге я заметил лица в толпе. Люди смотрели на меня уже не как вначале, как на любого незнакомца, теперь в их глазах читалось участие.

Меня увели вниз, даже придержали, пока я шагал по ступенькам. Теперь легионеры вели себя со мной осторожно, не позволяя себе лишних вольностей. Больше никаких пинков и тычков.