Если будет снег

Д. Карьюс

Если будет снег

На дне фонтана.

Меня вдавило в кресло. За окном бешено замелькали картинки: полоса, здания, верхушки деревьев, а потом — лоскут моря внизу. И вдруг всё разом стало синим. Мы поднимались всё выше.

Это был второй полёт в моей жизни. В груди засело ноющее чувство тревоги, но сейчас оно ничего не значило. Важно было другое — я наконец-то лечу домой.

Мои пальцы сжимали книгу в мягком переплёте — «Морфий» Булгакова. Читать особо не хотелось, но чтобы как-то отвлечься, я открыл первую страницу и пробежался глазами меж строчек: «Счастье как здоровье»

Счастлив ли я сейчас? Не знаю. Наверное, пойму это позже. Когда самолёт коснётся полосы в областном центре, а потом такси сделает последний поворот во двор. Может быть, именно тогда я оглянусь и осознаю, что в эту минуту — на высоте в несколько тысяч метров — действительно был счастлив.

Год назад, переступая порог квартиры, я даже представить не мог, как буду скучать. Сейчас же вся прошлая жизнь казалась мне фонтаном в заброшенном парке. Когда-то вокруг него шумела толпа. В жаркие дни к нему тянулись за прохладой, смеялись и бросали на дно монетки, чтобы когда-нибудь вернуться снова. Но время шло, и дно пустело. В какой-то момент люди просто перестали приходить, а сам фонтан высох.

Над головой погасло табло «Застегните ремни». По проходу, плавно покачиваясь, пошла стюардесса. С этой высоты то, что осталось внизу, казалось совсем незначительным. Утратившим прежнюю важность.

Но почему-то здесь, в небе, думать хочется только о земном. О чём-то далёком, как оставленный позади город на берегу моря. О местах, куда уже не купить билет. Даже если бы этот самолёт мог повернуть назад, в прошлое, на десять лет — приземлиться в моём детстве всё равно бы не получилось. В городке, где я вырос, отродясь не было взлётно-посадочных полос.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл лицо кепкой, поддаваясь подступающей дремоте. Первым ощущением стал запах — призрачный, едва уловимый, но он тут же вызвал в голове яркую вспышку. Наша маленькая уютная кухня. На кухонном столе остывает завтрак, на подоконнике громоздятся банки с кофе, а по вечерам вместо верхнего света горит один лишь небольшой торшер.

Шорох одежды над ухом заставил меня приоткрыть глаза. Прямо у кресла стояла девушка в синей форме и озабоченно смотрела на меня сверху вниз.

— С вами всё в порядке? — её голос звучал мягко и тихо.

— Да, всё хорошо. Просто в сон клонит, — ответил я, поудобнее устраиваясь в глубоком сиденье.

— Вы уронили, — она протянула мне раскрытый «Морфий».

— Спасибо. Не заметил.

— Принесу вам плед. Скоро станет прохладно. Отдыхайте, я разбужу вас перед посадкой.

Уже через минуту я укрылся мягким флисом, закрыл глаза и провалился в воспоминания.

Моя комната: письменный стол, раскладной диван и шкаф для одежды. Скромно, но большего мне тогда и не требовалось. В гостиной бормотал телевизор — просто чтобы прогнать тишину. Было одиноко, но это не пугало, ведь в любой момент мог раздаться телефонный звонок или стук в дверь. Каждый день тогда казался сосудом, до краёв наполненным планами, надеждами и встречами. И его никак не получалось осушить до дна. Как же хорошо, что впереди была ещё целая ночь.

Уголки моих губ поползли вверх сами собой.

Мои семнадцать лет вспыхивали в голове яркими кадрами. Школа. Выпускной класс. Вокруг все безумно волнуются перед экзаменами, но меня это совсем не беспокоит. Вот мы шумной толпой идём после уроков к Егору... Интересно, где он сейчас? А вот мы бродим по улицам с Вадимом, прячась от полуденного зноя. Курим с Димой в тихих дворах сразу после физики, деля одну сигарету на двоих. Экзамены остались позади, за окном простиралась целая жизнь. Впереди было бесконечное лето, когда школьные стены уже отпустили, а взрослая жизнь ещё не успела предъявить свой первый счёт. Кадры сменяли друг друга, и были настолько яркими, что казались выдуманными.

Я открыл глаза. В иллюминаторе застыла бездонная, ровная синева. Самолёт наконец занял свой эшелон, и впереди оставалось три часа полёта.

Беспокойство внутри сменилось странным, фантомным ощущением. Будто бы я упустил какую-то ключевую деталь, но никак не могу вспомнить, какую именно. Среди всего багажа, оставленного на земле, лишь эта упущенная мысль не выглядела пустяком. Напротив, это было нечто бесконечно важное. Самый главный ответ, который я почему-то умудрился забыть.

От следующей вспышки воспоминаний внутри всё заледенело. Настоящий зимний, пронзительный холод. Я отчетливо видел, как в моей маленькой комнате прямо из-под потолка падает снег. Наваждение, глупая причуда засыпающего разума. Но этот холод не имел отношения к погоде. Он шёл изнутри.

На мгновение показалось, что на кожу упала и растаяла настоящая снежинка. Я поежился и поглубже спрятал руку под плед. Этого просто не могло быть.

Сознание начало медленно поглощать вязкая темнота. Звуки, запахи и лица прошлых лет окончательно смешались в единое целое, превращаясь в монолитную картину. Всё это давно осталось позади. А впереди меня ждало самое тёплое и спокойное лето.

Первый снег.

Странное чувство: открываешь глаза и не ждешь подвоха от наступающего дня. Никакого будильника, никакого привычного желания зарыться головой под подушку. Свет ровно и лениво полз по стене, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. В комнате всё было по-старому: на столе лежала пачка «Парламента», рядом валялись смотанные в узел наушники и стояла кружка с ободком от вчерашнего чая. Но внутри этого пространства исчезло привычное, давящее ощущение тупика. Комната словно сделала глубокий вдох, и я — вместе с ней.

Экран телефона коротко мигнул, высветив цифры: «09:12. 1 июня». Всего две единицы на дисплее, а внутри как будто провернулся какой-то ржавый замок.

Первый день лета.

Я швырнул мобильник обратно — дышать и правда стало легче. Всё то дерьмо, которое давило последние месяцы — бесконечные пробники, дежурные запугивания учителей и родительские допросы, — разом улетели на дно шкафа вместе со школьной формой. Ближайшие три месяца этого всего просто не существовало. С трудом веря в эту внезапную амнистию, я сгрёб телефон, поднялся и потащился на кухню.

Даже запах закипающего кофе сегодня был другим. Он быстро заполнил пространство и смешался с влажным воздухом, тянувшим из открытого окна. На часах не было еще и десяти утра, но весь этот огромный, пустой день уже казался просто затянувшимся вступлением к вечеру. Вступлением к встрече с Лизой.

Одно дело — случайный разговор на вечеринке, и совсем другое — увидеть её при слепящем дневном свете, без спасительного алкогольного тумана в голове. Та ночь вообще казалась чужой историей, к которой я почему-то имел прямое отношение.

Мы пересеклись у Егора. Лиза училась в его классе — из тех девушек, мимо которых в школьном коридоре проходишь сто раз и не запоминаешь лица, а потом какая-то одна деталь — жест, интонация — и она намертво застревает в мыслях. В тот вечер мы сначала просто стояли на веранде, перебрасываясь дежурными фразами, а потом разговор как-то незаметно затянулся, и ближе к ночи я пошёл провожать её домой.

О чём именно мы говорили по дороге, помнил смутно — память выкинула целые куски. Но утром Егор написал: «Ну ты силён, уже на свидание её позвал». Я сидел над телефоном и пытался вспомнить, в какой именно момент проявил инициативу. Наверное, алкоголя действительно оказалось слишком много.

Забрав с плиты турку, я налил кофе и закурил прямо на кухне, выдыхая дым в открытое окно. Обычно в такие моменты я включал музыку — просто чтобы заглушить утренние мысли и быстрее проснуться, — но сегодня телефон так и остался лежать экраном вниз. Хотелось другого: слушать, как за окном начинается лето. Со двора доносился далёкий гул редких машин, где-то внизу тихо шелестели листья, и этот непривычный покой внутри затихшего спального района работал лучше любого эмбиента. Город никуда не спешил.

Я сделал глоток и потянулся к телефону. Музыку так и не включил. Машинально открыл соцсети и вбил в поиске имя Лизы. Странно, что до этого дня я ни разу не заходил к ней на страницу. В памяти она осталась невысокой, со светлыми, почти алебастровыми волосами чуть выше плеч. И на редких фотографиях в профиле всё было точно так же. Я листал её ленту без особой цели, просто чтобы ещё немного продлить это утреннее предвкушение. Аудиозаписи скрыты, зато в графе «о себе» вместо привычных ссылок на друзей или бессмысленных статусов висел небольшой список: «Зарубежная проза, модернизм, поэзия».

Набор, от которого у меня немного свело челюсть. Читать я особо не любил. Книги штука тяжёлая, если таскаешь её с собой в рюкзаке. Ещё тяжелее она становятся, если оказывается в голове.

Кофе закончился, сигарета тоже. Окурок отправился в мусорку, а я — в душ.

После этого потянулась рутина, которая помогла окончательно прийти в себя. Пришлось открыть настежь окна, перемыть гору посуды, скопившуюся за пару дней, подмести и вымыть полы. На этих выходных мама всё равно бы не вернулась, но привычка приводить квартиру в порядок к её приезду въелась под кожу.

Телефон зазвонил, когда я как раз выжимал тряпку в ванной. Время перевалило за полдень. Я не глядя знал, чьё имя светится на экране. Егор никогда не умел выдерживать паузу.

Любому сообщению он предпочитал звонок. Считал, что в переписке слишком много фальши — её всегда можно подправить, переписать или удалить. А вот живой голос не спрячешь, сказанные слова никуда не денутся, и поэтому разговоры казались ему честнее. По этой же причине он никогда не сомневался, что ему рады, и всегда звонил без предупреждения.

Я смахнул зелёную трубку.

— Живой? — вместо приветствия бодро выдал Егор. Голос у него был раздражающе бодрый.

— Почти. Чего хотел?

— Да проверить, не забыл ли ты. Первое июня, погода — космос. А то зная тебя, закроешься в четырёх стенах.

— Помню. Ты трясешься больше, чем я перед физикой.

— Ладно, брат. Короче, на выходных матушка снова уезжает к отчиму в монастырь. Хата свободна, — он сделал короткую паузу, понижая голос. — Можешь Лизу позвать.

Я промолчал, разглядывая мыльные разводы на полу. Егор принял это за согласие. Он вообще не умел просчитывать плохие варианты — в его мире всё всегда шло по плану.

— В общем, жду, — наглец даже не сомневался в успехе. — Все наши будут. Самый первый сбор лета.

— Посмотрим. Ладно, давай.

— Давай, брат. Завтра жду тебя в «Газели», расскажешь, как всё прошло.

В трубке пошли гудки. Ответить он мне, само собой, не дал.

Я вернулся на кухню, когда небо резко потемнело, и на город обрушился короткий, но яростный летний ливень. Он прошёл быстро, оставив после себя вымытые крыши, большие лужи и густой пар, поднимающийся от нагретого асфальта.

Оставшееся время я убил на плейлисты. В детстве мне отчаянно хотелось научиться играть хоть на чём-нибудь, но деньги в семье всегда уходили на репетиторов и прочие полезные вещи. А потом появился компьютер. Я мог часами бродить по пабликам и музыкальным блогам в поисках каких-нибудь малоизвестных треков в нормальном качестве, чтобы добавить в очередную подборку.

Жанры были не важны. Эмбиент, андеграундный хип-хоп, классика — в моих подборках уживалось всё. На шумных вечеринках музыка выполняет роль шумовой завесы. Я собираю свои плейлисты ради другого. Ради моментов абсолютной тишины. Когда трек в наушниках может объяснить тебя лучше, чем любые слова.

За окном незаметно вытянулись длинные косые тени. Солнце садилось. Пора было выходить.

Мы договорились встретиться на смотровой площадке в городском парке — самой высокой точке города. Я пришёл на десять минут раньше и заглянул в кофейню у входа. Девушка за стойкой как раз накрыла пластиковыми крышками два больших стакана на вынос и принялась протирать кофемашину.

Пока ждал заказ, в панорамном окне промелькнула Лиза. Она быстрыми шагами прошла мимо, направляясь в сторону смотровой. За спиной у неё покачивался черный чехол от гитары. Лёгкая куртка на несколько размеров больше, узкие джинсы, светлые волосы собраны в небрежный пучок, из которого на ходу выбилось несколько прядей. Она шла так стремительно, что её отражение в лужах едва поспевало за ней.

Закат лениво растекался по мокрому асфальту, окрашивая всё вокруг в золото, и на секунду меня снова накрыло это утреннее чувство. Всё казалось нереальным. Будто показывали кадры из чужого, очень красивого сна.

— Ваш кофе.

Голос девушки за стойкой вернул меня обратно. Я забрал стаканы и толкнул стеклянную дверь.

Нагнать Лизу удалось только у самого края смотровой площадки. Обернувшись на шаги, она не улыбнулась — губы остались плотно сомкнутыми, а взгляд — абсолютно спокойным. Но в её лице, в том, как она чуть вскинула голову, что-то едва заметно изменилось.

Или мне просто это показалось.

— Это тебе, — я протянул ей стакан.

Лиза перехватила его пальцами с темным лаком.

— Будем считать, что ты извинился за опоздание.

— Но я не опоздал. Мы пришли одновременно.

— Нет. Я пришла раньше — значит, ты опоздал.

Спорить было глупо. Лиза развернулась и пошла дальше, к перилам смотровой. Я двинулся следом, чувствуя себя немного неуклюже. Возле одной из свободных лавочек она остановилась, аккуратно пристроила чехол между коленями и села, коротко взглянув на меня.

Я устроился рядом, стараясь держать дистанцию.

В её манере держаться не было ни малейшего желания понравиться. И это колючее равнодушие цепляло сильнее любой дежурной кокетливости.

— Так значит, ты играешь на гитаре? — я кивнул на чехол.

— В чехле ружьё.

Ни голос, ни выражение её лица не выдавали шутки. Лиза смотрела прямо перед собой, слегка покачивая стакан с кофе, и в эту секунду мне пришла странная мысль: окажись там действительно оружие, я бы не слишком удивился.

— Ты всегда носишь с собой ружьё на встречи?

— Нет. Только в особых случаях.

По её губам скользнула мимолетная улыбка. Лиза приподняла стакан и сделала глоток.

— Приятно знать, что я — особый случай.

На снимках в соцсетях её глазах казались самыми обычными, тёмно-карими, но сейчас, в лучах заходящего солнца, они вспыхнули чистым янтарем.

— И чем же мой случай настолько особенный? — поинтересовался я.

— Ну как же. Не каждый день парень приглашает девушку на свидание через своего друга, — Лиза опустила стакан на колени и чуть прищурилась. — Случай действительно из ряда вон.

Поднятый стакан замер у моих губ. Не успел сделать глоток — и слава богу, иначе точно бы подавился.

Значит, это Егор передал ей моё приглашение. Сам я почти не помнил, о чём мы говорили той ночью, когда шли до её дома. Но почему-то был уверен, что пригласил её сам.

Потому что Егор так сказал.

Внутри всё перекосилось. И дело было даже не в стыде, а в этом дурацком чувстве, что меня вписали в чужой сценарий, не спросив согласия.

Назад уже не открутишь. Я отпил остывающий кофе и пожал плечами.

— У нас, у людей особых, столько забот, что всё в голове не удержишь. Приходится пользоваться услугами секретаря. Егор отлично с этим справляется.

Лиза улыбнулась чуть шире.

— Недурно.

— Именно. Поэтому предлагаю не терять время. Может, пройдёмся по парку, пока совсем не стемнело?

— С удовольствием.

Она поднялась со скамейки и решительно протянула мне чехол. Я перехватил его, и мы двинулись вглубь аллеи.

Дорожка ныряла под низкие, тяжёлые кроны деревьев, пряча нас от остатков заката. Чтобы сбить затянувшуюся паузу, я спросил про книги. И, кажется, угадал.

Мы медленно шли по аллее, утопавшей в тени, а она всё говорила и говорила. Оказалось, в её мире между Толстым и Кафкой не существовало никаких границ. Лизе было плевать на жанры и авторитеты. Её волновало только — задевает ли текст что-то внутри. Она не заглядывала мне в глаза в ожидании одобрения. Просто делилась тем, что искренне любит.

Нагулявшись, мы вернулись к нашей лавочке. Снова сели. На мой взгляд, слишком близко друг к другу. По крайней мере, для людей, которых связывала всего одна незаконченная прогулка. Между нашими плечами оставалось от силы пара сантиметров, и в сгустившихся сумерках я кожей чувствовал исходящее от неё тепло.

Я решил спросить ещё раз:

— И всё-таки почему именно гитара? А не, например, пианино. Мне правда интересно.

Лиза долго молчала, глядя куда-то перед собой, а потом медленно повернулась ко мне.

— Стакан.

— Что?

Она протянула мне свой недопитый кофе.

— Выкинь, остыл уже.

Я отвернулся и молча бросил наши стаканы в стоящую рядом урну.

— Если бы у меня был выбор, я бы не выбрала ни гитару, ни пианино, — в её голосе прорезалось нота, которую раньше я там не замечал. — Терпеть не могу музыку. И всё, что с ней связано, тоже.

Неожиданно. Но отчего-то мне хотелось зайти в эту реку поглубже.

— Родители заставили?

Лиза никак не отреагировала. Она сидела неподвижно, уставившись куда-то в темноту. На мгновение мне показалось, что она перестала дышать.

— Родители, — было заметно, каким неподъёмным оказалось для неё это слово. — Иногда мне кажется, что они просто пытаются прожить через нас свою собственную жизнь. Будто мы обязаны добиться всего, чего не смогли они. А нас при этом даже не спрашивают.

Она говорила спокойно, но слишком прямо.

— Понимаю, — сказал я после паузы. — Меня тоже часто просто ставят перед фактом.

Перед глазами тут же всплыло лицо Егора.

Лиза медленно обвела взглядом панораму города и остановилась на мне:

— А чего ты сам хочешь?

Я усмехнулся.

— Никогда об этом не думал.

— Неужели у тебя нет вообще никаких целей? Чего-то, чего хочется достичь?

— Нет, — и это, пожалуй, было правдой.

Я всегда завидовал людям, которые сумели найти себя. Или хотя бы делали вид, что знают, куда идут. Моё будущее никогда не отражалось в зеркале. Оно существовало для чужих глаз, но только не для моих. Это как смотреть в колодец безлунной ночью: ты знаешь, что где-то далеко внизу есть вода, даже слышишь, как срывается капля и через долгую паузу отзывается тихим ударом. Но сколько ни всматривайся вниз — видишь только темноту.

Лиза замолчала.

Я повернулся к ней, заставляя её посмотреть на меня:

— А кем бы ты хотела стать?

Она тихо усмехнулась, но в этой усмешке не было радости.

— Мама хочет, чтобы я пошла на учителя музыки. Отец с ней особо не спорит, у него требования проще — «стать достойным человеком».

— Я спрашивал о другом.

Она пожала плечами, уходя от моего взгляда:

— Не знаю.

— Ну хорошо. И какие перспективы в наше время у учителей музыки?

Она снова затихла, словно вспоминала правильный ответ на мой вопрос. Тишина между нами стала почти осязаемой.

— Перспективы у тех, кто играет, а не у тех, кто учит играть. — наконец тихо сказала она. — Да и вообще. Стать кем-то — странное выражение. Как будто сейчас я — никто.

Последний тёплый отсвет лёг на её щёку и медленно погас. В небе начали появляться первые звёзды.

— Не так уж и плохо быть никем, — сказал я почти шёпотом.

Краем глаза я заметил, как она повернулась. Почувствовал её взгляд — уже не янтарный, каким он был на закате, а потемневший, почти чёрный в наступивших сумерках. А затем — дыхание. Тёплое, ровное, совсем близко. Оно едва уловимо коснулось моей щеки.

И ничего не произошло.

Я замер, не в силах пошевелиться. Взгляд словно приклеился к точке, где только что исчезло солнце. Мир вокруг нас стремительно остывал.

Пошёл снег.

Чувства мгновенно превратились в вакуум, вытягивающий тепло изнутри. Стало холодно. Уже не было видно ни зелени деревьев, ни звёзд в небе. Всё вокруг затянуло глухой белой пеленой.

Меня здесь больше не было.

Вокзал. Ночь. Снег валит стеной. Только редкие фонари пробиваются сквозь эту слепую круговерть. Ноги подгибаются от усталости. Пальцы сводит от холода.

Куда я так спешу?

Наваждение рассеялось так же резко, как и накрыло. Меня коснулось что-то тёплое. Это Лиза накрыла ладонью мою руку и чуть придвинулась, заглядывая в лицо. В её потемневших глазах отражалось июньское звёздное небо.

— Эй, ты всё ещё со мной?

Холод отступил. Я уставился на неё, глупо хлопая глазами, будто вообще перестал понимать человеческий язык.

— Да я с тобой.

— Хорошо, — сказала она.

Вокруг начали один за другим загораться огни ночного города.

Несколько секунд она просто смотрела мне в глаза. Словно и сама успела заметить, как посреди июня пошёл снег. Потом встала со скамейки, подхватила чехол и закинула на плечо.

— Уже поздно. Мне пора домой.

Сознание все ещё было мутным, но вдруг в памяти всплыл утренний телефонный разговор.

— Слушай а не хочешь сходить к Егору на вечеринку в выходные?

— Хм — она чуть прищурилась. — Думаю, можно. Но постарайся в этот раз пить поменьше.

Лиза лыбнулась и пошла к выходу из парка. Я смотрел ей вслед, пока очертания чехла не растворились в сумерках.

Звёзды висели на своих местах. Вдали мерцали цепочки автомобильных фар, город жил своей привычной, шумно жизнью. Но для меня сегодня, так неожиданно, наступило лето.