Время светлячков. По ту сторону

Приблизительно тогда же мои мама с папой поехали на Гремячий ключ – есть такое место под Сергиевым посадом. Сами они тогда в храм не ходили, не умели, не хотели, но живя в святом месте, хочется чуда. Ну хотя бы исцеления. А Гремячий ключ славится в народе именно этим, и едут туда все.

А папа мой до шестидесяти пяти не просто не верил, а был убежденным атеистом. Поколение такое. Да плюс химик-физик по университетскому образованию. Смеялся над нами, что крестики надели, причащаться ходим, постимся – жалел почти как дурачков. И всё рассказывал странную детскую историю, как однажды восьмилетним мальчишкой проверил, есть Бог или нет. Вышел в поле и плюнул в небо. Раз, другой, третий. Дело было на Сахалине, он там родился. Ещё и закричал: «Эй, Бог, видишь я плюю в тебя, покарай меня за это! Убей! Сделай что-нибудь, чтобы я понял, что ты есть!» – получается, вопрос-то мучил. Всю жизнь. И то, что не покарал, расценил как Его отсутствие.

А то, что Бог не наказывает, а ведет нас за ручку к Любви и Вере, хоть всю жизнь, терпеливо – советскому мальчишке в сороковые-роковые сложно было понять, почти невозможно.

То, что расскажу дальше, будет нехорошей историей, предупреждаю. И папа мне её рассказал, уже будучи воцерковленным. Говорил тихо, понурив голову, почти шёпотом, грустно, с виноватой улыбкой – будто каялся, будто на исповеди. Хотел, чтобы я знала, ибо да – блаженны не видевшие Бога и уверовавшие в Него. Но ведь куда проще, если дано увидеть – тогда уж веришь без подлых сомнений.

Папа, набрав святой воды в Гремячем ключе, умывшись, попив, вошёл в купель окунуться. Лето было жарким, захотелось охладиться всем телом. Он не верил тогда в Бога, но маму привёз – она сильно болела. И ему захотелось… помочиться… секунду сомневался, да что там, решил, что естество Бог примет, даже если Он есть, а Его ведь нет. И сдержаться не мог, и куда бежать, не знал – и начал… пИсать в купели, немного всё-таки про себя задирая Его по своей глупой мальчишеской привычке, вспоминая, как плевал в небо. Ах, папа папочка. Пока влага выходила из него, три огромных Гремячих ручья – а они заведены в три трубы, погуглите, какие они мощные – уменьшались, уменьшались и вдруг святая вода перестала литься. Совсем. Ни капли. Кончилась. И отец испугался. Реально испугался. И понял, что был не прав всю жизнь. Что всё не так просто с ангелами и вечной жизнью. Наверное Бог и душа всё-таки есть, раз так вот всё случилось.

К слову, его тогда никто не видел. И вряд ли это было совпадением, потому что когда он вышел из купели, вода снова полилась.

А У МЕНЯ ВСЁ ПРОСТО

В детстве по капельке узнавала про Бога из русской классики. Никто ведь не рассказывал особо – опасно было преследованиями, увольнениями, издёвками. Я в 70-м родилась.

Молитву «Отче наш» выучила наизусть, читая в школе «Севастопольские рассказы» Толстого.

От Достоевского и Раскольникова так колбасило, что ужас, ибо умом горячо оправдывала преступника, ведь если Бога нет, то реально всё можно. Плакала. Потому что это очень страшно, если убивать можно, если разницы нет. Душа ведь просит любви.

А тут сестра приехала на каникулы. Она была уже студенткой и училась в Москве. И я поделилась с ней своей бедой – выходит, Раскольников прав, и зло ничуть не хуже добра.

Помню сидели в нашей детской комнате на кровати, поджав колени, прижавшись друг к другу, и я говорила, плакала, а она: «А кто тебе сказал, что Бога нет? Есть, конечно. Бог есть, Ларисочка!» – и у меня сразу всё встало на свои места, и душа соединилась с сознанием, и больше я никогда не сомневалась. Вот что значит слово старшей сестры, сказанное вовремя.

Слава Богу за всё!

Бабушкин оберег

Галина Сыпкова, г. Подольск

Лето. Для меня оно всегда пахло пылью проселочных дорог и сладким дымком бабушкиной печки. Меня отправляли к ней – и это было не изгнание, а освобождение. В городе я была тихой, незаметной, принадлежала бесконечным «сделай», «прибери», «не мешай». А в деревне я наконец-то принадлежала себе. Или, может, самой деревне – этому живому, дышащему существу, поросшему травой и тишиной.

Её мир был огромен и сложен. Огород, больше похожий на джунгли, где буйствовала съедобная и несъедобная зелень, а по одной стороне тянулась колючая, неприступная стена малины. Сейчас, когда я вспоминаю те дни, первым делом возникает ощущение утренней прохлады, когда солнце золотится в звенящей прозрачности неба, а трава под ногами хрустит от ледяной, алмазной росы. Наверное, я и правда просыпалась тогда с первыми петухами – городской сонливости как не бывало.

Деревня жила по своему неспешному и мудрому укладу. За хлебом мы ездили в город на тряском автобусе, а в ближайшее село ходили пять километров пешком, и это было приключением. Бабушка пекла тугие и почти несладкие булочки, которые я обожала. Может, отсюда и пошла моя странная любовь к еде, которую муж с усмешкой называет «вискасом» – простой, сытной, без городских выкрутасов.

Здесь все друг друга знали сызмальства – все скелеты в шкафах, все родовые грехи и праведность. И уживались с этим. Куда денешься? Соседская Нюрка, сухонькая, костлявая женщина с вечно серым от земли лицом, была для бабушки и раздражителем, и главным мерилом всех сельскохозяйственных дел. Бабушка ворчала на неё за спиной, но глаз с её огорода не спускала.

– Нюрка парник накрывает, – констатирующим тоном говорила она, выглядывая в окно.

И мы шли накрывать наш.

– Нюрка кусты подрезает.

И мы тоже хватались за металлические остатки косы, которые использовали как ножики.

А когда Нюрка изобрела особо едкую и вонючую отраву для колорадского жука, мы с бабушкой потратили полдня, чтобы выведать этот «секрет». Война за урожай велась по неписаным правилам, где наш главный «противник» был еще и главным авторитетом. Что делает Нюрка, то должны были делать и мы – таков был негласный закон деревенского огорода.

Занятий у меня было два. Первое – ночные вылазки и дневные блуждания по деревне со Светкой, которая приезжала на каникулы к бабушке через дом. А второе – грибы.

Грибы были не увлечением. Это была страсть. Я обожала всё: тихую охоту в прохладном шепчущем лесу, терпкий запах сырости и хвои, азартную радость находки и даже монотонное, медитативное очищение добычи вечером на крылечке. Бабушка и все её знакомые относились к моему дару с неподдельным уважением. Я была не просто городским ребёнком – я была грибником. И я почти никогда не возвращалась с пустыми руками. Бабушка, даже если я приносила один-единственный маленький подосиновичек, чистила его и непременно готовила – в суп, к картошке, просто на сковородке. Ни один гриб, даже самый крошечный, не пропадал. И я осознавала свою исключительность, свою нужность в этом маленьком мире. У меня были свои тайные местечки, волшебные поляны, которые я проверяла, как сторож свои владения.

И вот однажды, возвращаясь из того самого ближайшего села, где был магазин, медпункт и кладбище, я почувствовала странную тяжесть в левой руке. Сначала ладонь будто онемела, перестала слушаться. К вечеру пальцы распухли, стали похожи на бледные, неуклюжие сосиски. А потом тыльная сторона ладони начала наливаться багровым зловещим цветом. Отёк, горячий и плотный, пополз вверх, к локтю. Кожа лоснилась и трещала от натяжения. А самое страшное – ладонь, моя трудолюбивая грибная ладонь, начала темнеть, приобретая синюшный, почти чёрный оттенок. Боль была тупой, раскалённой, будто внутри руки тлел уголёк.

Бабушка, увидев это, не ахнула, не расплакалась. Её лицо стало сосредоточенным и жёстким. Она куда-то ушла, а вернувшись, молча взяла меня за локоть здоровой руки.

– Пойдём.

Мы двинулись на самый конец деревни, к оврагу, за которым начиналось уже не пахотное поле, а непролазные заросли деревьев. Там, на отшибе, стояла избёнка, которую я раньше как будто не замечала – маленькая, старая, но удивительно опрятная, с резными наличниками, потемневшими от времени. Мы прошли по узкой, вытоптанной в густой траве тропинке, вошли в ухоженный дворик.

Внутри пахло сушёными травами, мёдом и старой древесиной. По стенам висели пучки каких-то растений, а в красном углу, рядышком с вышитыми полотенцами, стояли иконы, лики которых казались особенно строгими в мерцающем свете свечей. За грубым деревянным столом сидела женщина. Невысокая, с лицом, изборождённым морщинами, но с пронзительными, молодыми и очень серьёзными глазами. Перед ней стоял медный котелок, от которого поднимался густой горьковатый пар.

Мне велели вытянуть больную руку над котлом. Пар обжигал и без того пылающую кожу, но я стиснула зубы. Женщина склонилась над моей рукой и начала бормотать что-то тихое, неразборчивое. Слова текли одно за другим, монотонно и властно. Я поймала себя на мысли, что это похоже на молитву, но какую-то древнюю, нецерковную, рождённую здесь, в этих лесах и полях. Потом мне велели выйти. Я ждала во дворе, прислушиваясь к шёпоту за дверью и далёкому голосу кукушки.

Бабушка вышла минут через десять, молча положила мне на плечо свою твёрдую шершавую ладонь, и мы пошли домой. Дома она достала из шкафа свою коллекцию платков. Вынула оттуда красный шерстяной и, снова что-то шепча, туго завязала им мою руку в самом узком месте, у запястья.

Уже на следующее утро я могла шевелить пальцами. Багровый, синюшный цвет сменился нездоровым, но уже живым розовым. Я до сих пор помню, как кололся тот красный платок, как горела под ним рука, будто в неё вплетались раскалённые нити. Может, поэтому я до сих пор не выношу колючую шерсть на теле. Через несколько дней от болезни не осталось и следа. Бабушка, на мой вопрос, ответила коротко:

– Рожа это. А наслал её тот, кто позавидовал твоей молодости да красоте.

Платок на всякий случай я проносила ещё несколько дней.

А потом, когда история с рукой стала просто воспоминанием, я увидела ту женщину у нас в гостях. Она сидела на лавке, и я застыла в ужасе и изумлении. Она была ростом с ребёнка. Её ноги, обутые в аккуратные стоптанные туфельки, не доставали до пола и безвольно качались в воздухе. Мои-то ноги уже давно стояли на полу твёрдо.

К бабушке пришлось долго приставать, выпрашивая ответ. Та, сжалившись, наконец, рассказала, выйдя со мной в огород, подальше от чужих ушей.

– Она карлица. И сестра её такая же. А у мужчин ихнего рода – горбы, большие, как мешки. Это у них… плата. За их умение. За силу, что дана им от рождения. Лечат они заговорами, от порчи, от сглазу, от таких хворей, как у тебя была. А сила эта… она не от Бога, понимаешь? Она от земли, от старого. Вот и живут на отшибе. И ноша ихняя на виду у всех.