banner banner banner
Записки Обыкновенной Говорящей Лошади
Записки Обыкновенной Говорящей Лошади
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Записки Обыкновенной Говорящей Лошади

скачать книгу бесплатно


Уборщица знает: после ужина писатель обязательно будет слушать по Би-би-си передачу Анатолия Максимовича Гольдберга «Глядя из Лондона». И испытает при этом чувство глубокого удовлетворения: во-первых, он узнал много нового. Есть чем поделиться с друзьями. Во-вторых, перехитрил советскую власть. Ведь глушилки в Подмосковье, в Переделкине в частности, действуют не столь сокрушительно. По крайней мере, так говорят.

Но Анатолий Максимович и «Немецкая волна» на немецком языке, которую муж-международник ловит каждый вечер, – это почти баловство. Барская забава. Главное, это то, что интеллигенция, благодаря иностранному радио, оказывается в курсе всех тех гадостей, которые совершает наша дорогая советская власть у нас в стране.

Благодаря радио мы узнали и о процессе над Синявским – Даниэлем, и о суде над Бродским, и о «бульдозерной выставке», и о смельчаках, вышедших на Красную площадь в знак протеста против танков, подавивших Пражскую весну, и об альманахе «Метрополь», и об отъезде Галича…

Конечно, многое там, за рубежом, малость перевирали. Но все-таки с помощью транзисторов информация о чудовищно реакционной политике советской власти и о протестных акциях к нам доходила.

На радио-роток не накинешь платок.

P. S. Мой муж – антитехнарь и враг любых расписаний и предписаний – самым аккуратным образом составлял расписание «вражеских» передач и умело настраивал свой приемник на нужную волну. Что называется, становился на горло собственной песне.

Когда я была маленькая

Когда я была маленькая, то есть в 1920-х годах, у нас в стране победило материалистическое мировоззрение – считалось, что с религией покончили раз и навсегда.

Правда, жила я с мамой и папой в церковном дворе, в доходном доме, построенном до революции 1917-го нашим батюшкой по фамилии Успенский. И служба у нас в церкви в 1920-х еще шла. Тем не менее меня воспитывали в духе новой морали.

Некоторые сложности при этом возникали. Если бога нет и заповедей на божественных скрижалях тоже нет, то как объяснить девочке пяти-шести лет, что такое хорошо и что такое плохо?

Особенно если Ленина ты уже не так боишься – Гражданская война закончилась, а Сталин еще не так страшен, ибо не успел угробить миллионы твоих соотечественников?

Ну конечно, малый ребенок не пожелает ни жены ближнего своего, ни его вола, ни его осла. Но как ты объяснишь ребенку заповедь «не укради»?

Папа, занимавшийся моим духовным воспитанием, переиначил восьмую заповедь «не укради» на «нельзя брать без спроса».

Но девочка пяти-шести лет не так глупа, чтобы не понять: хочется как раз того, чего нельзя брать без спроса. Самое заветное обязательно не разрешат. Просить бесполезно. Какой может быть спрос?

И вот однажды такая коллизия у меня возникла.

В столовой… Небольших комнат у родителей до уплотнения – принудительного подселения чужих людей – было пять, а остались всего две: столовая и спальня. И вот в нашей столовой, над обеденным столом висела скромная квадратная люстра в стиле ар-деко: люстра была из толстого стекла и заканчивалась стеклянной бахромой-висюльками из прозрачного бисера, перемежаемого зелеными бисеринками. И вот эту стеклянную бахрому я и возжелала пуще, чем грешники желали чужого вола или чужого осла.

Просить у взрослых ни о чем не стала. Ну кто же разрешит ребенку портить люстру? С какой стати? И я, бедняга, молча страдала. С мыслью о висюльках засыпала на раскладушке в столовой, с этой же мыслью просыпалась.

Наконец, после долгих мучений и колебаний дождалась, когда из комнаты все уйдут, и влезла с ногами на стул (это тоже не разрешали), со стула перебралась на обеденный стол и отхватила от люстры ножницами довольно большой кусок стекляруса.

Далее в моих воспоминаниях долгий провал. Черное пятно. Видимо, ожидая возмездия, я мысленно покончила с жизнью или, может быть, притворилась мертвой.

Но, к счастью, умерла я только понарошку и отчетливо помню сцену возмездия: папа возмущен, громко ругает меня и негодует. Ругает, как ни странно, не столько за то, что я отрезала кусок стеклянной бахромы, а за то, что говорю неправду, отрицаю свое преступление. Хотя бисерные висюльки давно обнаружены в моих игрушках. Все равно я громко плачу и все отрицаю. А папа возмущенно повторяет: «Нельзя говорить неправду».

Никакой логики в его гневных речах я не слышу.

Конечно, я отрезала эту злосчастную бахрому без спроса. Но только потому, что просить было бы бесполезно. И конечно, я все отрицаю, потому что меня обязательно накажут за то, что я отрезала без спроса. Как же не отрицать?

Но это далеко не все из той гаммы горестных чувств, которые меня обуревали.

Самое главное, я не ощутила особой радости, завладев куском стекляруса. Ну скажите на милость, зачем пяти- или шестилетней девочке висюльки от люстры?

И тут не обойдешься без Ветхого Завета. Запретный плод сладок. Не будь змия-искусителя, Адам и Ева могли бы прожить в раю вечность. В райских кущах было полно фруктов и без злополучного плода на древе познания. Логики в грехопадении человека было не больше, нежели в отрезанных мной висюльках.

На волосок от смерти

История эта произошла в годы Великой Отечественной войны и запечатлелась у меня в мозгу как веселый анекдот. В свое время ее часто рассказывали и пересказывали мои близкие и дальние знакомые. Кто-то даже описал в книге. И всюду она звучала одинаково смешно. Между тем история эта довольно-таки страшная. Хотя теперь весь ужас ее не дойдет до молодых людей. Ведь как бы нас сейчас ни пугали, но самый мерзкий судья при Путине в миллион раз гуманнее, чем был любой представитель власти при Сталине.

Не то в конце 1942 года, не то в начале 1943-го, иными словами, в разгар войны, я жила у моей приятельницы Веры Острогорской – «маленькой Верочки», так ее называла вся довоенная литературная и окололитературная Москва.

Верочка была очаровательна. Крохотное создание – воплощение женственности и изящества. При этом она была находчива и блистательно остроумна. Немудрено, что в нее без конца влюблялись…

В период нашего совместного житья у Верочки был роман с Эммануилом Казакевичем. Слава пришла к нему после войны. В описываемую пору он еще не сочинил ни двух прекрасных повестей – «Звезда» и «Двое в степи», – ни нескольких, на мой взгляд, довольно скучных романов. Тогда Казакевич считался еврейским поэтом с Дальнего Востока и был знаменит лишь тем, что дезертировал… на фронт. Да, Казакевич сбежал из тыловой части во фронтовую разведку…

В Верочку он был влюблен отчаянно, забрасывал ее письмами и при малейшей возможности приезжал в Москву на несколько деньков. В эти деньки я, разумеется, переселялась к родителям на Большой Власьевский.


Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
(всего 1 форматов)