Сюрприз за сюрпризом

– Отменный вкус. Но ты никогда не скупился на выпивку, Лемми. Умеешь выбирать лучшее. Плохо лишь, что ты так никогда и не выбрал меня.

– Не отчаивайся, Хуанелла. Как говорил один мудрец: «Пока жизнь теплится, надежда существует». Может, когда ты превратишься в старуху с седыми волосами, а твое личико станет похожим на карту береговой линии Южной Атлантики, я появлюсь, возьму тебя за руку и поведаю тебе часть жизненных тайн.

– Да? Черта с два! Случись такое, я сама покину этот мир и растаю в голубой дымке. Я вообще не собираюсь стареть. Я намерена исчезнуть, когда во мне останется еще достаточно привлекательности.

Закуриваю и предлагаю ей сигарету.

– А я, как видишь, торчу в Париже. Не скажу чтобы мне это нравилось. Правительство направило сюда кучу федералов, вверив нас армейским чинам, а это другой мир, с которым не всегда находишь общий язык. К тому же я недавно допустил промашку и оказался первосортным лопухом.

– Быть того не может, Лемми! – удивляется Хуанелла. – Кто угодно, только не ты. Только не говори, что Лемьюэл Коушен, гордость ФБР, отважный парень, привыкший действовать четко, вдруг где-то напортачил, в чем-то запутался и завалил работу. Все равно не поверю.

– Эх, Хуанелла, мне бы твою уверенность, – вздыхаю я. – Но что есть, то есть. Я действительно сел в лужу. Мне поручили задание. Выполняя его, я общался с одной дамочкой и ненароком сболтнул лишнее. Я не раскрыл ей никаких секретов, но сказал достаточно, чтобы у нее появились кое-какие догадки. Теперь начальство собирается разорвать меня на куски. Вот так.

– Сочувствую тебе, Лемми. – Хуанелла смотрит на меня. Кажется, у нее из глаза вот-вот выкатится слезинка. – Уж если кто умеет держать язык за зубами, так это ты. Будь уверен. Ты всегда дорожил своей репутацией. Знаешь, хотела бы я встретиться с этой штучкой. Я бы обязательно ее проучила. И чем тебе теперь это грозит?

– Я не особо беспокоюсь, – отвечаю я, пожимая плечами. – Какой смысл трепыхаться? Легче не станет. Ладно, давай не будем о моих бедах. Лучше расскажи, чтó ты здесь делаешь? Как ты сумела попасть в Париж? Или кто тебе в этом помог? Нынче в Штатах трудно получить разрешение на поездку во Францию. Особенно для дамочки, чей муж отдыхает в Алькатрасе. Как тебе это удалось?

Прежде чем ответить, она разглядывает пепел на своей сигарете.

– Сейчас расскажу… Может, тебе знакома фамилия парня, который сцапал Ларви. Это Клив… Джимми Клив. Частный детектив, работающий в полиции штата Иллинойс. Его туда направили, поскольку из-за войны у полицейских возникла нехватка сотрудников. Он хоть и прижал Ларви, но повел себя достаточно честно.

– Не удивляюсь, – отвечаю ей. – Клив – парень честный. Я его знаю.

Этим и ограничиваюсь, умолчав, что Клив сейчас тоже находится в Париже. Недавний печальный опыт подсказывает мне: не надо давать дамочке лишних сведений.

– Слушай дальше. Когда Ларви взяли, для меня это было как гром среди ясного неба. Крушение привычной жизни. Я всегда любила Ларви. Но даже если бы и не сходила по нему с ума так, как по некоторым… – Она выразительно смотрит на меня. – Ларви мне дорог. Я жила словно во сне. Мне казалось, я распалась на части. Была даже шальная мысль сигануть в Ист-Ривер. Если и вынырну, то хотя бы с рыбиной в зубах. И в этот момент я натыкаюсь на Клива. Он спрашивает, не желаю ли я сменить обстановку. Если я готова поехать в Париж и поработать в одной из американских контор, занимающихся поставкой грузов, он устроит мне эту поездку, невзирая на мою изрядно подмоченную репутацию.

Она вздыхает. Терпеливо жду продолжения.

– Я обеими руками ухватилась за этот шанс. Прекратила распускать сопли, взяла себя в руки. И тут произошло еще одно событие. В Саратоге жила тетка Ларви – престарелая миссис Фейл. Она всегда убеждала Ларви бросить ремесло взломщика сейфов и заняться более достойным делом вроде продвижения подставных фирм. Так вот, она умерла, оставив мне несколько тысяч зеленых. Невесть сколько, но девушке хватит на парикмахера и на кое-что из одежды, чтобы прилично выглядеть. Надеюсь, ты меня понимаешь. Вот так я и очутилась здесь. И вдруг приятный сюрприз – встреча с тобой.

Смотрю на часы. Половина десятого. Пожалуй, пора идти встречаться с Риббаном и выяснять известные ему подробности.

– Вот что, Хуанелла. Мне сейчас надо двигать. Но я бы очень хотел снова с тобой увидеться. Возможно, пообедаем где-нибудь.

– Обязательно, Лемми. С удовольствием. Я живу в отеле «Сен-Дени». Запиши телефон. Позвони мне. Ради встречи с тобой я отодвину любые дела. Так я к тебе отношусь… дорогуша.

Награждаю ее широкой улыбкой:

– Ты потрясающе говоришь. Тебе бы на сцене блистать. Я тебе обязательно позвоню, как только разгребу эту кучу.

– О’кей, Лемми, – отвечает она. – Будь осторожен. Беды тебе ни к чему. А я еще немного здесь посижу. Может, чего-нибудь выпью.

Прощаюсь с ней и ухожу. Парень, придумавший изречение «Мир тесен», должно быть, сидел на таблетках для улучшения мозговой деятельности. Такая мысль посещает меня на улице.

Бреду вверх по склону Холма, как парижане иногда называют Монмартр, думая о разных разностях. Иду и вдруг замечаю, что ежусь от холода. Похолодало, причем настолько, что даже малышка в пуховых штанах подумала бы, что сидит на айсберге. А может, с погодой все в порядке и это мои чувства всколыхнулись? Мне не дает покоя мысль о череде неприятностей, готовых обрушиться на меня.

Еще бы мне не беспокоиться! Многие годы я искусно уворачивался от разных пакостей, и если теперь они частично настигнут меня, это не слишком повредит старшему и вдобавок неженатому сыну миссис Коушен. Не впервые над моей головой сгущаются тучи. Прежде, когда ситуация становилась невыносимой, я всегда вспоминал одного француза. В старости он признавался, что большинство неприятностей, на ожидание которых он ухлопал жизнь, так и не случились. Этот человек знал, о чем говорит.

Я уже вам рассказывал, парни, о китайском мудреце Конфуции. Я питаю к нему большое уважение. Он умел описывать разные жизненные ситуации простыми и понятными изречениями. Он говорил, что существует всего три вида неприятностей: дамочки, деньги и плохое самочувствие. Однако в этом старик ошибался.

Если у парня неприятности из-за дамочки, к ним добавятся и все остальные. Мне еще не встречался человек, который при этом не терял бы деньги, что не лучшим образом сказывалось и на его самочувствии.

Но Конфуций упустил из виду четвертый вид неприятностей. Они подстерегают вас, даже если неприятности трех упомянутых видов обошли вас стороной. Пораскиньте мозгами. Если у парня нет дамочки и ему не из-за кого беспокоиться, если у него есть деньги и их не на кого тратить, если он вдобавок здоров и никто не вызывает у него головную боль… могу лишь сказать, что он свихнутый. Любой, кто так идет по жизни, обязательно попадет в местный сумасшедший дом. Можете меня цитировать. Разрешаю.

Минут через пятнадцать добираюсь до «Бара Леона». Он помещается в старом узком доме неподалеку от улицы Клиши. На самом деле никакой это не клуб. Первый этаж занимает бистро с крошечным пятачком для танцев.

В конце зала, на эстраде, восседают два русских музыканта. Вечером по понедельникам, средам и субботам они услаждают слух посетителей игрой на балалайках. По вторникам, четвергам и пятницам они играют на цитрах, но это ничуть не лучше. Услышь Джо Сталин этих молодцев, он бы выдержал от силы два такта, после чего приказал бы кремлевским гвардейцам подыграть им на ручных пулеметах[6]. Я слышал музыку в самых разных уголках мира, но это исполнение иначе как паршивым не назовешь. И даже если бы оно было виртуозным, мне такая музыка все равно бы не понравилась.

Как вы поняли, так называемый «Бар Леона» – заурядная дыра.

Вхожу – и из холодного вечера попадаю в духоту. Накурено так, что не продохнуть. Из сизого марева доносится треньканье балалаек, тонущее в гуле голосов. Здесь собираются дельцы черного рынка, дамочки, разводящие парней на выпивку, и другие куколки, старающиеся не допускать ошибок.

Иду к барной стойке. Заведение названо по имени владельца. За стойкой стоит Леон, уперев локти в обшарпанную поверхность. В уголке его рта дымится тонкая испанская сигара.

– Как дела, дружище? – спрашиваю у него.

– Великолепнее не бывает… если ни о чем не думать. – Он улыбается. – А как вы сами полагаете, друг мой? На вашем языке это называется «goddamn awful» – жуткая жуть.

– Возможно, вы правы. С каждым случается та или иная пакость. Глядишь, и черед Гитлера наступит. Скажите, а мистер Риббан здесь?

Леон кивает, затем берет тряпку и начинает вытирать поверхность стойки, попутно отвечая на мой вопрос:

– Да. У него тут комната на верхнем этаже. Сейчас он там. Можете пройти через бар. В конце коридора увидите дверь, за ней лестница.

Благодарю его. Пересекаю задымленный бар и танцплощадку и попадаю в коридор. Там темно, но это не мешает солдатику неистово целоваться с французской девчонкой, словно это его последний вечер на земле. Протискиваюсь мимо них, нахожу дверь и выбираюсь на лестницу. Света нет и здесь. Кажется, что отсюда до комнаты Риббана не менее трех миллионов ступенек. Должно быть, Риббан любит находиться поближе к звездам. Возможно, его натура не лишена поэтичности… как и моя, когда я западаю на какую-нибудь малышку.

Не помню, говорил ли вам, но я парень поэтически настроенный и артистичный. Правда, основную часть времени я трачу на погоню за ворьем, жульем и мошенниками, но едва у меня появляется немного свободного времени, я углубляюсь в мысли о красоте. А я из тех парней, кто всегда старается перевести высококлассные мысли в действия. Почему бы и нет? Интересно, как вы вели бы себя на моем месте?

Но увы, я постоянно убеждаюсь, что поэтичность натуры и мысли о прекрасном, вроде потрясающих ножек и всего остального, относящегося к этим ножкам, доставляют мне больше неприятностей, чем все преступники, за которыми я гонялся и гоняюсь.

Возможно, в моих рассуждениях есть мораль. Если найдете – берите. Я парень щедрый. Иду по жизни, раздавая мудрые мысли, не спрашивая за них ни цента.

Прохожу два марша лестницы и на маленькой площадке останавливаюсь передохнуть. Последний марш сужается и вдобавок изгибается влево. Ступеньки деревянные, никаких ковров, и мои шаги отзываются странными звуками. Как я уже говорил, света на лестнице нет. Иду на ощупь, держась за стену. Где-то на середине этого марша наступаю на что-то мягкое. Похоже, кто-то выронил носовой платок.

Вот и конец подъема. Щелкаю зажигалкой и оглядываюсь. Вижу дверь. Открываю, вхожу, попадаю в комнату. Она пуста. Напротив двери, на каминной полке, замечаю подсвечник со свечой. Зажигаю ее. За каким чертом Риббану понадобилась комната в этой дыре, где даже электричества нет? Может, для свиданий или чего-то похожего.

Оглядываюсь. В углу стоит кровать. Рядом – пара стульев, платяной шкаф с зеркалом и письменный стол. На столе вижу блокнот промокательной бумаги явно американского производства, пару листов писчей бумаги и конверт. Поперек одного листа лежит вырванная и сложенная пополам промокашка. Так часто делают, когда собираются писать письмо или что-то еще. Наверное, и Риббан собрался кому-то написать, но его прервали, и он вышел. И тут у меня появляется мысль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

В оригинале «Trotting Home», что по звучанию похоже на Дротнингхольм. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Шталаг (Stalag) – сокращенная форма от Stammlager. Так в Германии времен Второй мировой войны назывались лагеря для военнопленных.

3

Арнем – город на востоке Нидерландов, где с 17 по 26 сентября 1944 г. происходили ожесточенные бои между союзниками и гитлеровскими войсками. Это было первое крупное поражение союзников и последняя победа вермахта.

4

«My Heart Stood Still» – популярная песня американского композитора Ричарда Роджерса, написанная в 1927 г.

5

Алькатрас – федеральная тюрьма строгого режима на одноименном острове, в двух километрах от Сан-Франциско. Закрыта в 1963 г.

6

Простим Лемми Коушену его неширокий кругозор по части всего, что касается России. Вероятно, не последнюю роль в этом сыграло нескончаемое потребление виски и безостановочное курение.