Вынужденно женаты. Без лишних чувств

Чарли Ви

Вынужденно женаты. Без лишних чувств

Глава 1

– Я вообще не понимаю, что ты в ней нашёл, – слышу я женский голос из-за перегородки.

Замираю посреди просторного, залитого солнцем банкетного зала «Эдем». В руках у меня – два рулона атласной ленты цвета слоновой кости, которую я в последний момент решила добавить к декору столов. Полдень. Тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом города.

– Ну ты не мужчина, чтобы понимать, – раздаётся в ответ низкий голос моего жениха. И я даже горжусь его ответом. Секунды две.

– То есть ты хочешь сказать, что она лучше, чем я? – томно тянет незнакомка. Хотя нет. Голос звучит знакомо.

Это же...это его сестра сводная. У меня даже колени слабеют от неожиданного открытия. Упираюсь спиной в прохладную поверхность декоративной колонны, задрапированной тканью. Я не должна быть здесь. Не должна подслушивать, но оторваться не могу. Тело будто парализовано.

– Ну что ты, зайка, ей до тебя далеко, – говорит Адам, и его голос внезапно становится мягким, таким, каким он говорит со мной. Только сейчас это адресовано не мне. – Может, поднимемся в номер? И ты снова напомнишь о своих достоинствах.

Тишина. Многозначительная, густая. Потом – одобрительный смешок и шорох одежды.

Внутри всё обрывается. Мыслей нет. Есть только бешено колотящееся сердце, ударяющее о рёбра, и волна примитивной, всесокрушающей ярости. Она подкатывает к горлу, сжимая его, заставляя задыхаться, отключая мозг. Ноги сами собой напрягаются для рывка. Я уже чётко вижу перед собой картинку: как летят в стороны эти дурацкие ленты, как мои руки вцепляются в её идеально уложенные чёрные волосы.

Хочу кричать. Хочу рвать, метать, чтобы выплеснуть гнев, который, кажется, сейчас разорвёт меня на куски. Глаза заволакивает красной пеленой.

И вдруг в памяти всплывает лицо брата и его слова: «Алён, прежде чем вмазать, подумай, где уязвимое место твоего врага. Один точный удар всегда лучше десяти беспорядочных».

Ярость не уходит, нет. Она мгновенно трансформируется, проходит через какую-то внутреннюю призму и выходит наружу уже не огненным шаром, а ледяным решением.

Я не должна действовать на эмоциях. Я должна собрать доказательства. Нанести удар там, где он не ждёт, и так, чтобы он не смог оправиться. Адам Хасанов – мой уже бывший будущий муж публичная фигура.

Его репутация – его главный капитал.

Что будет больнее – несколько синяков сейчас или скандал на первых полосах завтра утром?

Дыхание, которое я затаила, вырывается наружу прерывистым, но уже более-менее ровным потоком. Я медленно, с величайшей осторожностью, на которую только способна, выглядываю из-за края колонны.

Они стоят у высокого стола с макетом рассадки гостей, где наши миниатюрные фигурки должны были завтра стоять рядышком. Он прижал её к краю стола, его тело полностью развёрнуто к ней, образуя замкнутое, приватное пространство. Одна его рука лежит у неё на талии, пальцы впиваются в ткань её строгого, делового пиджака, который сейчас выглядит верхом лицемерия. Другая рука уже запуталась в её чёрных волосах. Их лица сближаются для поцелуя. Идеальный кадр. Мне ли как журналисту не знать об этом.

Профессионализм берёт верх над дрожью. Движения становятся автоматическими, выверенными. Я опускаю руку в карман джинсов, и пальцы на ощупь находят прохладный корпус смартфона. Мой верный помощник. Звук выключен на беззвучке – железное правило, выработанное в погоне за репортажами. Ни щелчка, ни фотовспышки.

Я приподнимаю телефон, прицеливаюсь экраном в щель между декорациями. Увеличиваю. Исчезает всё лишнее – позолоченные бра, лепнина, цветы. В кадре остаются только они. Его профиль, её полуприкрытые глаза, её рука, скользящая у него под пиджаком. Я нажимаю на кнопку. Тихий, беззвучный щелчок вибрации отдаётся в моих пальцах. Ещё один. И ещё. Я ловлю несколько ракурсов: момент перед поцелуем, сам поцелуй, момент, когда они отрываются, и он, улыбаясь, что-то шепчет ей на ухо. Она смеётся, запрокидывая голову, и её взгляд, полный торжества, на мгновение устремляется в пустоту, прямо в объектив моей скрытой камеры.

Готово. Доказательства не просто у меня в руках. Они в облаке, в запасных копиях. Опыт научил меня всегда подстраховываться.

Я отступаю назад в тень, прислоняюсь спиной к неровной стене. И только сейчас, когда опасность быть обнаруженной миновала, а работа сделана, меня настигает первая волна отчаяния и разочарования.

В носу начинает дико щипать, горло сжимает спазм. Я задираю голову вверх, к ослепительной хрустальной люстре, и моргаю, пытаясь разогнать предательскую влагу в глазах.

«Не сейчас. Только не сейчас, Алёна. Соберись».

Адам Хасанов. Молодой, успешный, обаятельный. Меценат, бизнесмен, лицо с обложек. Мечта. Он выбрал меня. Из всех женщин, которые вились вокруг него, он сделал предложение именно мне, Алёне, девчонке не из их круга. И я, как последняя дура, поверила в эту сказку. Влюбилась не в принца, а в его умело созданный образ. Думала, что и он… что он…

Нет. Это было верхом глупости верить в то, что я особенная. Такие, как Хасанов настоящие нарциссы, которые обожают внимание. А ещё больше меня поражает, что он спит с сестрой. Да она сводная, кровь не родная, но они росли вместе. Он всегда о ней отзывался как о любимой сестре. И сейчас перед глазами пролетают все наши совместные поездки, прогулки в рестораны, в кино. И это обретает новый смысл. Меня даже тошнить начинает от осознания, что всё это время он спал с ней, а и тут же улыбался мне. Руки целовал! Говорил, что я единственная.

Глава 2

Я заставляю себя оттолкнуться от стены. Ноги будто налиты чугуном, каждый шаг требует невероятного усилия. Я движусь к служебному выходу в дальнем конце зала, чтобы не встретить их, когда они будут в номер подниматься. Мозг, отбросив эмоции, работает с бешеной скоростью холодного аналитического центра.

Какие СМИ первыми опубликуют такое? Кому из редакторов я могу доверять? А независимые телеграм-каналы? Нужно дать материал одновременно в несколько рук, чтобы он не был задавлен. Нужно придумать текст. Жёсткий, без эмоций. Просто фото и короткая подпись: «Бизнесмен Адам Хасанов и его сводная сестра Карина Л. за день до торжества». Этого будет достаточно. Это будет взрыв.

Я уже почти у чёрной, неприметной двери с табличкой «Персонал», когда чувствую в кармане настойчивую вибрацию в кармане.

Сердце дёргается и замирает. Я вытаскиваю телефон. Экран светится. На нём фотография Адама и подпись: «Любимый».

Не брать? Просто выключить звонок и исчезнуть? Это первое, чего хочется сейчас. Но тут же включается холодный расчёт. Если я проигнорирую его звонок сейчас, это его насторожит. Он не дурак. Он может заподозрить неладное, связаться с охраной, проверить камеры.

Нет. Он не должен ни о чём знать.

Я закрываю глаза на долю секунды, делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие до боли. Нажимаю на зелёную кнопку.

– Алло, дорогой, – мой голос звучит… приемлемо. Чуть устало, чуть рассеянно. Именно так и должна звучать невеста, загруженная последними приготовлениями.

– Алён, где ты? – спрашивает Адам. В его голосе нет ни тени смущения или намёка на вину. Ангельская чистота и уверенность. Каким же мастерством надо обладать, чтобы так врать?

– Я...ээ у Сони задержалась, – говорю я. – А что?

– Да нет, ничего. Просто соскучился по тебе. Ты говорила, что подъедешь, – он врёт так легко, так непринуждённо, что если бы я сама не видела их вместе, то ни за что бы не поверила слухам.

Ненависть – острая, ядовитая – снова накатывает, сжимая горло. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до боли, чтобы сдержаться и привести себя в чувство.

– Да я знаю, зайка, – говорю я, не замечая, как называю его так, как никогда не называла. Просто эта «зайка» так плотно засела у меня в голове, что тело бессознательно пытается бунтовать. – Просто у меня ещё платье на финальной примерке… Ты же понимаешь. Не успеваю.

Пауза. Мне кажется, я слышу, как он оценивает мои слова.

– Как скажешь, моя принцесса, – наконец произносит он. – Люблю.

Я опускаю руку с телефоном. Экран гаснет, отражая в своей чёрной поверхности моё бледное лицо. Слово «люблю», только что сказанное им, оно больше не греет. Оно обжигает, как яд.

Я толкаю тяжёлую дверь и вываливаюсь во двор, залитый слепящим солнцем. Морозный воздух пахнет выхлопами, но мне он кажется чище, чем приторный воздух «Эдема».

Теперь нужно действовать быстро. Я вызываю такси и, пока жду машину, лихорадочно работаю пальцами. Открываю облачное хранилище, перекидываю самые отчётливые кадры в зашифрованную папку. Потом нахожу в контактах номер главреда одного жёсткого светско-криминального паблика – парня, который когда-то был должен мне услугу за утряску одного неприятного дела. Пишу ему коротко и по делу:

«Серёг, привет. Есть атомная бомба для твоего паблика. Касается Адама Хасанова. Фото, доказывающие измену невесте. Скандал уровня «сводная сестра». Готова отдать эксклюзив, но материал должен выйти завтра утром, к открытию ЗАГСов. Если заинтересовало, дай знать, вышлю превью для оценки».

Отправляю. Следом – ещё пара сообщений менее влиятельным, но очень цепким каналам. Нельзя класть все яйца в одну корзину.

Такси подъезжает. Я залезаю на заднее сиденье, называю адрес не своего дома, а квартиры Сони, лучшей подруги. Нужно быть там, где я и сказала Адаму.

По дороге телефон вибрирует.

Ответ от Сергея: «Пришли превью. Говоришь, сводная сестра? Если это правда – это не бомба, это ядерный взрыв. Жду».

Я отправляю одно, самое невинное на первый взгляд фото – где они просто стоят в обнимку, его рука на её талии, их лица повёрнуты друг к другу. Этого достаточно.

Через минуту: «Оху…еть. Весь материал. Условия принимаю. Завтра в 7 утра он будет на главной».

Договор заключён. Теперь отступать некуда.

В квартире у Сони пахнет кофе и печеньем. Она открывает дверь, весёлая, и сразу замирает, увидев моё лицо.

– Алён? Что случилось? Ты как будто… – она не договаривает, хватает меня за руку и втаскивает внутрь.

– Да ничего не случилось, – говорю я, но голос дрожит. Всю дорогу я держалась на адреналине и холодной ярости. А тут, в безопасности, стены, которые я выстроила внутри, дают течь. – Просто свадьбы не будет.

Я скидываю пуховик, падаю на её диван и, уткнувшись лицом в подушку, наконец-то позволяю себе затрястись. Не рыдать. Просто трясусь, как в лихорадке, пока всё тело не начинает ныть от напряжения.

Соня не задаёт глупых вопросов. Она приносит мне огромную кружку сладкого чая, садится рядом и молча ждёт. Когда я успокоюсь настолько, что могу говорить, я рассказываю всё. Про голос из-за перегородки. Про Карину. Про фото. Про свой план.

– Твою ж… – Соня медленно выдыхает, её глаза круглые от шока. – Сводная сестра. Это же… это какая-то больная извращённая фантазия. И ты уверена, что хочешь это публиковать? Это же… Алён, он же не простит.

– А мне и не надо, чтобы он прощал. Он мне сделал больно. А теперь пусть больно будет ему.

Визуал

Дорогие мои, приглашаю вас познакомиться с героями

Алёна Афанасьева, 25 лет, журналистка

Адам Хасанов, 28 лет бизнесмен

Карина Хасанова, 22 года, сводная сестра Адама

Глава 3

Я заставила себя выпить чай, который принесла Соня. Он был обжигающим и слишком сладким, как будто подруга пыталась с его помощью не просто вернуть меня к жизни, но и зарядить энергией на неделю вперёд.

– Ты не выглядишь так, будто только что отменила собственную свадьбу, – тихо сказала Соня, наблюдая, как я нарочито спокойно ставлю кружку на стол. – Ты выглядишь так, будто готовишься к спецоперации.

– Так оно и есть, – ответила я, и голос прозвучал ровно, у меня отлично получалось скрывать то, что творилось в душе. – Информационная война. Объект – репутация Хасанова. Моё оружие – факты. Завтра утром он проснётся и узнает о себе всю правду.

Я говорила уверенно, расчерчивая в воздухе руками, жестикулируя. Это была роль. Роль той Алёны, которая не плачет, которая не прощает подлости, которая рубит с плеча и всегда добивается своего.

Перед Соней, как впрочем, и перед всеми, я играла роль бойкой, безбашенной, принципиальной до упёртости.

Я смеялась, рассказывая, как застала его с Кариной. И что они лобызались так страстно, что не видели ничего вокруг.

– Ну надо же так голову потерять от страсти, и забыть, что они посреди банкетного зала находятся. Даже не попытались спрятаться, – смеялась я.

Шутила, что его пиарщики завтра будут рвать на себе последние волосы.

Но внутри, под этим слоем показной бравады, всё было иначе.

В сердце было так больно, что я с каждым вдохом я едва не морщилась.

Каждый раз, когда я замолкала, картинка из «Эдема» всплывала перед глазами снова.

Его рука на её талии. Его довольная улыбка. Слово «зайка», сказанное таким тоном, что мне хотелось стереть себе память. Это было не просто предательство. Это была какая-то изощрённая насмешка над всем, во что я верила. Было больно, и эта боль тлела внутри меня, саднила, как сильный ушиб, который вот-вот должен проявиться во всей своей сине-фиолетовой красе.

– А ты не боишься? – наконец спросила Соня, глядя на меня прямо. – Он ведь может отомстить. Не просто отругать или обозвать, а что-то реальное сделать. Плохое. Он же не какой-то офисный хлюпик, Алён.

Страх был. Он сидел где-то в основании позвоночника, холодной дрожью. Я знала Адама не таким, каким он был сегодня со своей Кариной.

Я знала его деловую хватку, его связи, его умение добиваться своего любой ценой. Он не был человеком, который спустит публичное унижение на тормозах. Я это понимала прекрасно.

Но понимала и другое. Я не могу просто так стерпеть. Не в моём характере. Если бы я могла, я бы не пошла на журфак. Во мне всегда было очень развито чувство справедливости. В школе я била мальчишек, если они обижали девочек, заступалась за животных, когда кто-то пытался их обижать.

Меня за это прозвали хулиганкой, никто ведь и слушать не хотел ребёнка, который пытался объяснить, что мальчишки дворового котёнка кидали в лужу, чтобы посмотреть, сколько он продержится. Душа болела за каждого.

Я помню старый дом на окраине, облезлые стены подъездов, запах сырости и отчаяния. Бабушка Марфа Ивановна, у которой в квартире было +13, а ей 80 лет. И мамочка с новорождённым, которые отапливались газом. А

всё потому, что ремонт отопления затянулся с лета до октября. И никакие звонки и просьбы жильцов не помогали.

Мои коллеги отмахивались: «Алён, это не наш формат, это скучно, это вечная история». А я неделю обивала пороги управляющей компании, снимала на телефон ледяные батареи, капающую с потолка ржавую воду, лицо директора-очковтирателя. Потом – внезапный визит проверяющих. И через пять дней бабушка Марфа позвонила мне, плача: «Доченька, тепло идёт. Спасибо тебе». Я тогда не спала сутками, но это стоило того. Потому что была правда. Потому что нельзя молчать, когда нагло врут и отворачиваются.

А Адам лгал мне. Каждый день. Каждым своим «люблю», каждым взглядом. И молчать об этом вранье – всё равно что стать его соучастницей. Стать такой же, как он.

Я злилась на себя из-за своей слепоты. Я, которая всех раскусывала с полуслова, которая видела ложь за милой улыбкой любого чиновника, позволила этому нарциссу в дорогом костюме водить себя за нос. Я верила. Как дура.

– Боюсь, – честно призналась я, глядя в окно на темнеющий город. – Но больше боюсь стать человеком, который всё видит, но делает вид, что ничего не происходит. Я не могу, Сонь. Это не про гордость. Это про… справедливость. Какая-то детская, наверное, вещь. Может, я наивно рассуждаю. Но я не хочу отступать от собственных правил. Я так всегда жила. Меня так Артур воспитывал. Надо быть честным человеком, и тогда мир станет немного чище и светлее.

Я осталась у Сони. Ехать домой, в пустую квартиру, которая ещё вчера была наполнена предвкушением свадьбы, не хотелось. Там было бы слишком тихо, чтобы заглушить этот внутренний вой.

Мы провели вечер, укутанные в пледы. Я продолжала храбриться, строить планы, что буду делать дальше. Соня слушала, кивала, но в её глазах читалась тревога. Она знала мою упёртость. И знала, что это та самая черта, которая может и спасти, и погубить.

Но когда Соня ушла в душ, а я осталась одна в полутьме её гостиной, храбрость испарилась. Меня обволок тихий, липкий страх. Адам не бабушка Марфа. Он не директор жэка, которого можно было припугнуть проверкой. Он – другая порода. Холодный, расчётливый, с безупречным фасадом и, как я теперь понимала, абсолютно пустой внутри. И его фасад я собиралась разбить вдребезги своим репортажем. Публично. На всю страну.

Он этого не спустит. А что он сделает, когда увидит завтрашние заголовки? Было страшно. Очень страшно.

Но отступать было уже поздно. Да я и не умела. Я всегда шла напролом. Артур, мой брат, так и говорил: «Алён, ты как танк, без задней скорости». Так вот, сейчас мой танк уже сделал первый выстрел. Оставалось только не сгореть в ответном огне.

Я легла на диван, укрылась пледом с головой и зажмурилась. Слёз не было. Был только тяжёлый камень на груди и чёткая мысль: ты начала эту войну. Теперь будь готова в ней выжить.

Утро наступило серое и тяжёлое. Я проснулась в десять, не от будильника, а от ледяного спазма в желудке. Голова была тяжёлой, будто налита свинцом.

Сегодня в одиннадцать должна была начаться наша регистрация.

Банкет в «Эдеме» в два. Гости уже, наверное, собирались.

На тумбочке рядом диваном настойчиво завибрировал телефон. На экране: «Любимый» с ненавистным теперь смайликом.

Я инстинктивно съёжилась, отодвинула телефон. По телу пробежала мелкая, предательская дрожь. Он уже знал. Должен был знать. И этот звонок не вопрос «где ты, моя принцесса».

Мне стало страшно. Дико, до тошноты страшно. Я представила его лицо, искажённое яростью. Его голос, уже не бархатный, а шипящий от бешенства.

«Не бери. Выключи. Спрячься», – шептал внутренний трус.

Но прямо за этим шёпотом поднялся другой голос. Мой собственный, жёсткий, с привычной издёвкой. Ты чего, Алёнка? Раскисла? Он – козёл. Он обманывал тебя, пока целовал другую. Он насмехался. А ты боишься трубку взять?

Я глубоко, с присвистом вдохнула. Выдохнула. Боль в груди никуда не делась, но её затмила знакомая ярость. Да, было страшно. Но как говорится где страх, там и сила.

Я вытянула руку. Пальцы были ледяными. Взяла телефон. Прижала его к уху. Не сказала ни слова. Просто слушала.

Тишина в трубке была густой, звенящей. А потом он заговорил.

Глава 4

– Алёна.

Одно слово, но сколько же в нём было смысла и злости.

– Ты думала, что поступила очень умно и правильно?

Я молчала. Горло сжалось, не пропуская воздуха.

– Знаешь, в чём твоя ошибка? – продолжил он, и в его тоне появилась отвратительная снисходительность. – Ты не рассчитала масштаб. На меня не действует твой дешёвый журналистский бред. Стоит мне выйти к журналистам с опровержением и сказать, что это дешёвый фейк, вся эта махина повернётся к тебе и затопчет. Раздавит тебя. Об этом ты подумала?

В его голосе проскользнула насмешка.

– Ты можешь сколько угодно опровергать новость, – ответила я, наконец совладав с голосом. – Но люди тоже не дураки. Хотя дураки, может, и поверят тебе, но думающие поймут, что ты мудак и лжец. Потому что только откровенный лжец может так мастерски врать своей девушке, что любит её, а потом целоваться с другой.

– Я тебе не врал, Алёна. Я просто давал тебе то, что ты хотела. Сказку. А ты, глупая, приняла её за чистую монету. Разве это моя вина? Да пожалуй. Переоценил твой интеллект.

Я задохнулась от возмущения. Вот чего-чего, а оскорблений своего интеллекта я не ожидала. Он сам всегда говорил, что любит меня как раз за сообразительность.

– Но теперь, дорогая, сказка кончилась. И началась взрослая жизнь. Та, где за каждый шаг тебе придётся платить по самому высокому счёту. Думаешь, я позволю тебе просто выйти сухой из воды?

Пауза. Я слышала его ровное дыхание.

– Твоя карьера закончена. Ни одна уважающая редакция не возьмёт на работу истеричку, которая сливает компромат из-за личных обид. Твоё лицо теперь будут узнавать на улице как ту самую истеричку. А твои родители…– Он сделал драматическую паузу. – Им будет очень тяжело смотреть в глаза знакомым. Особенно когда начнутся проверки их скромного бизнеса. Всякое бывает, понимаешь? Случайные налоговые ошибки, проблемы с арендой… Это долго, муторно и очень, очень затратно. Для них.

Меня прошиб ледяной пот. Это было уже не просто оскорбление. Это была самая настоящая угроза.

– Мои родители ни при чём! Хочешь мстить, так мсти мне.

– Нет, малыш. Ты задела меня, а значит, задела и Карину, и мою семью. А ещё, Алён… – его голос стал почти ласковым, отчего стало в сто раз страшнее. – Ты очень горячая. Вспыльчивая. С таким характером легко попасть в неприятности. Скажем, в ДТП. Или стать жертвой ограбления. В нашем городе, увы, неспокойно.

Мои внутренности окончательно заледенели. Я не нашла что сказать. Всё, что я планировала – дерзкие ответы, оправдания – я забыла обо всём.

– И знаешь, я даже не буду тебя искать, – закончил он, и в его тоне появилось удовлетворение от моего молчания. – Ты сама ко мне приползёшь. Просить. Чтобы я остановил всё, что на тебя свалится. И мы оба знаем, что ты это сделаешь. Потому что ты не железная. Ты просто дура, которая полезла не в своё дело.

Щелчок. Он положил трубку.

Я сидела, всё ещё прижимая к уху безмолвный телефон. Рука онемела. Всё тело онемело. Внутри была только пустота и гулкий, нарастающий ужас. И я знала – он это сделает. Может, не сейчас, не завтра, но сделает обязательно. Мне надо было что-то делать. Куда-то бежать. Спрятаться. Но куда? От человека с его связями и деньгами?

В комнату вошла Соня с двумя кружками кофе.

– Ну что, поговорили? Обломал рога своему женишку? – попыталась пошутить она, но увидев моё лицо, замолчала. – Алён? Ты в порядке?

Я лишь покачала головой. Она поставила кружки на столик, нахмурилась, и, видимо, чтобы разрядить обстановку, потянулась за пультом от телевизора.

– Давай хоть новости посмотрим, отвлечёмся…

Она включила первый попавшийся городской канал. На экране милая ведущая с поджатыми губами говорила о чём-то. Потом сменилась картинка. Фотография Адама с одной из наших официальных помолвочных фотосессий. И рядом – то самое, моё фото. Кадр, где они целуются.

«…Скандал в высшем свете. Бизнесмен Адам Хасанов, чья свадьба с журналисткой Алёной Афанасьевой должна была состояться сегодня, оказался в центре громкого скандала. Причиной срыва торжества, предположительно, стали эти шокирующие кадры, появившиеся сегодня утром в сети. На них Хасанов страстно целуется с молодой женщиной, которую источники идентифицируют как его сводную сестру, Карину Хасанову. Невеста на церемонию так и не явилась…»

Ведущая говорила что-то ещё про «крушение иллюзий» и «публичный позор», но я уже не слышала. В ушах стоял звон. Соня застыла с открытым ртом.

– Боже… – выдохнула она. – Это уже… в новостях…

Как будто в подтверждение её слов, мой телефон на тумбочке взорвался настоящим судорожным припадком. Он подпрыгивал, гудел, затихал на секунду и снова начинал. Сначала имя мамы. Потом папы. Незнакомый номер. Ещё один. Коллега по редакции. Тётя. Ещё один незнакомый номер. Звонки шли нескончаемым, удушающим потоком. Каждый вибросигнал отдавался в висках. Весь мой мир, вся моя жизнь в этом городе – работа, семья, знакомые – теперь звенела, гудела и требовала ответа. Апокалипсис. Он наступил ровно в 10:17 утра.

Я тупо смотрела на эту трясущуюся, светящуюся пластиковую коробочку, как на гранату с выдернутой чекой.

– Бери! – испуганно прошептала Соня. – Мама звонит!

– Не могу, – хрипло выдавила я. – Я не могу сейчас говорить. Они все… они все будут спрашивать, они будут требовать объяснений, а я… – голос сломался.

Ощущение было такое, будто стены комнаты медленно съезжаются, а воздух становится густым и тяжёлым, как сироп. Дышать было нечем.

– Мне надо уехать, – прошептала я, глядя на Соню широко раскрытыми глазами. – Сейчас. Пока всё это не… Пока он не… Надо исчезнуть. Хотя бы на время. Пока шумиха не уляжется.