Бывшие. Прости меня

– Аня, привет. А я думала, ты уже родила, – приветствует меня Маша и обнимает.

– Немного уже осталась, срок ставят на восьмое августа.

– Ой, хорошо. Недолго значит, уже осталось. А к нам повидаться зашла?

– Нет. Помочь. Видела ваше объявление в соцсетях, что вам помощь требуется. Вот мы и пришли. Это Костя… мой друг.

Шагаю в сторону, чтобы открыть доступ к Косте, хотя он и так возвышался надо мной.

–Очень приятно. Маша.

Они жмут руки, и Маша снова обращается ко мне:

– Ну я даже не знаю, чем ты можешь помочь в своём положении.

Она окидывает меня взглядом.

– Костя будет помогать. Он очень любит животных, и он сам, когда увидел объявление, мне предложил помощь. Говорит, у него сердце болит за этих беззащитных животных.

Голову не поднимаю, потому что итак представляю, каким взглядом смотрит на меня Костя.

– Ах, ну если Костя сам хочет помочь…Ну тогда работы действительно много. Прогулять надо ребят, они уже давно в вольерах сидят. И вольеры почистить, накормить животных , помыть.

Украдкой бросаю взгляд на Костю. Его лицо не выражает ничего, зато в глазах сквозит растерянность и недоумение.

Ну да. Я даже не удивлена. Когда он вообще за кем-то ухаживал или убирал. А ведь малышу первые два года требуется полный уход, а не просто потискать и на руках подержать.

Глава 18

Надо отдать должное Косте. Ни одного возмущения, ни одного упрёка. Он стойко выгулял десяток собак, также стойко помыл их после прогулки. Я только держала шланг и поливала.

– А у тебя были хоть когда-нибудь домашние животные? – спрашиваю его, когда он мылит лапы маленькой таксе Буне, от которой отказались хозяева из-за переезда.

– Конечно, как и у любого ребёнка.

Его белая рубашка уже не белая и на джинсах красуются два грязных отпечатка чьих-то лап.

– А кто? – продолжаю допытываться. Даже не представляю, что Костя мог кого-то любить и ласкать.

– Зачем тебе? – он поднимает голову и бросает на меня взгляд, полный подозрения.

– Просто, – пожимаю плечами. – Интересно узнать ты кошатник или собачник.

– Не знаю. Мне все нравятся, если умные. Когда мне было десять, бабушка, мамина мама, подарила мне щенка лабрадора, так он зассал всю квартиру, хотя я с ним гулял и утром, и вечером. Отец и мать увезли его кому-то из друзей в частный дом. Потом мы с братом спасли собаку хаски, она провалилась под лёд. Вот он был очень умный, но буквально сгрыз весь диван. Мама тогда тоже сказала избавляться от такого друга. Его Рамиль забрал к себе, он тогда уже съехал и жил один. Зато коты у нас всегда жили, сколько себя помню. Вальяжный толстый британский кот. Я его не любил. Мне казался очень наглым и тупым, а вот кошечка, которую взяли после того, как он от старости умер, мне очень даже нравится. Хорошая, умная, ласковая. Так что не могу сказать тебе, к какому лагерю отношусь. Мне главнее чтобы на одной волне с животным.

– А я у тебя никогда не видела животных.

– Ну а зачем они мне. Чтобы скучали? Я же дома почти не нахожусь. Наверное, животное надо заводить, когда у тебя семья. Вот доче я обязательно котёнка подарю, когда она уже подрастёт, конечно, чтобы не замучила животное. Белого, пушистого.

Костя сосредоточенно вытирает таксу, а я от его слов в подтаявшее мороженое превращаюсь. Я бы тоже хотела такого папу, который мне котёнка бы подарил.

– Ну всё. Принимайте работу.

Буня радостно лает и прыгает на Костю, пытаясь лизнуть в лицо.

– Буня, фу, – отмахивается Костя, грозно хмурит брови, но при этом чешет ей за ухом.

– Ты ей понравился, – улыбаюсь, глядя на эту идиллию.

– Угу…Что там ещё осталось?

– Чистка клеток.

– А противогаз есть?

– Нет. Но могу предложить повязку налицо, если тебе так неприятно.

И с чисткой клеток Костя справляется успешно. Хотя здесь уже не обходится без нескольких рвотных позывов и побегов на улицу.

Как только мы заходим домой, Костя тут же направляется в ванную.

– У меня ощущение, что я весь провонял собаками и кошками, – жалуется он, прежде чем зайти в ванную.

– Зато ты прошёл боевое крещение какахами. И детские тебе будут не так противны, – едва сдерживаю улыбку.

– Садистка, – бросает Костя и исчезает за дверью.

В квартире никого. Жду, когда Костя помоется, потому что и самой не терпится принять душ. А там уже и за ужин возьмусь.

Через минут десять из ванной слышу голос Кости.

– Ань, принеси полотенце. Я забыл.

Несу ему полотенце, протягиваю руку сквозь приоткрытую дверь и тут же оказываюсь втянутой в маленькую ванную.

– Костя, что ты делаешь?

– Ничего.

Он прижимает меня к себе, шелковое платье тут же намокает от мокрого тела. Капли воды поблёскивают на груди, запутавшись в негустой поросли.

– Ты же хотела помыться. Могу тебе помочь.

– Костя, – упираюсь в его твёрдую грудь ладонями. И задыхаюсь от этого прикосновения. Кожа горячая, влажная, и между нами будто пробегает ток. – Я сама…помоюсь.

– А спину потереть, – сипит Костя, севшим голосом, отчего у меня в коленях слабость.

– Кость…мы договаривались. Никаких приставаний.

– Я не пристаю.

– Что тогда упирается мне в живот?

– Мой мужское достоинство, которое я сегодня едва не потерял.

– Хм…

– Неужели за сегодняшние муки я даже не заслужил прикоснуться к тебе?

От его слов и близости сердце надрывно бьётся, отдавая эхом в ушах. У меня даже голова кружиться начинает.

– Ты…ты уже прикоснулся…этого хватит, – шепчу онемевшими губами. Косино лицо начинает отдаляться и темнеть, не чувствую ни рук, ни ног. Первый признак приближающего обморока.

– Я…сейчас… упаду, – шепчу уже в темноту и откуда-то издалека слышу голос Кости.

– Аня, Анюта. Малыш, ты чего?

Глава 19

Выныриваю из обволакивающей темноты оттого, что кто-то бьёт меня по щекам и только чуть позже чувствую резкий запах нашатыря.

Открываю глаза, на меня смотрит мужчина сорока лет в белом халате.

– Так, хорошо. Уже глаза открыла. Слышите меня? Понимаете, что я вам говорю? Моргните, если понимаю.

Я моргаю и с трудом опять открываю глаза. Тело налито свинцовой тяжестью, я даже пошевелиться не могу.

– Анюта, как ты? – перед глазами появляется напряжённое лицо Кости.

– Вы потеряли сознание, – так что едем в больницу, сообщает медврач.

Хочу поднять руку к животу, чтобы почувствовать доченьку, но сил нет даже руку поднять.

– Как …– во рту сухо, язык еле ворочается. – Как ребёнок?

Врач отводит глаза и ничего не говорит.

Что-то не так. Я чувствую, интуиция красной тряпкой машет, что от меня что-то скрывают.

Перехватываю рукав врача.

– Скажите…пожалуйста. Я должна знать правду. Я ведь чувствую, что малышка не шевелится. Может, спит, а если нет? А если уже опоздали?

– Пока ещё всё хорошо, – отвечает врач. – Но ребёнка надо спасать. Не знаю, что вам скажет врач-акушер, но я бы не стал тянуть. Сердцебиение прослушивается слабо.

В душе разливается чернота, от собственного бессилия и вины. Именно вины, за своё тело, которое всю беременность отказывается нормально работать. Анемию мне поставили ещё, когда я вставала на учёт. Но я ведь лечилась, пила таблетки, ела мясо, пила гранатовый сок, а количество железа так и хотело подниматься. Я старалась не обращать внимания на слабость. Наверно, надо проситься на госпитализацию, надо было лежать, а не играть в героя, спасая отпуск коллег. Надо было закончить отношения с Костей и не заниматься никакой проверкой и его воспитанием. Это я во всём виновата, если с моим ребёнком что-нибудь случится. Он ещё не родился, а я уже угробила его.

Чувствую, как слезинки вытекают из глаз и скатываются по вискам.

– Не плачь. Всё будет хорошо, – Костя подхватывает мою руку и сжимает. – Я всё сделаю, что наша малышка родилась здоровой. Слышишь?

Киваю, не могу ему ничего ответить. А что ему сказать сейчас? Что я сама виновата?

Щемящее чувство вину ещё больше заполняет грудь.

– Так, а вот слёзы ни к чему. Давайте успокаивайтесь. Берите себя в руки. Всё-таки внутри вас маленький человечек, и он всё чувствует. Бороться надо до конца, – строго выговаривает врач скорой, и мне становится стыдно за свои слёзы. Совсем расклеилась, а от этого слезы текут ещё сильнее. Просто замкнутый круг.

Костя большим пальцем вытирает аккуратно мокрую дорожку на виске, продолжает держать руку. У меня руки как лёд, а прикосновения его пальцев обжигает.

Время тянется медленно, пока едем в скорой, особенно сейчас, мне кажется, что минута промедления и моя малышка умрёт.

Костя кладёт ладонь на мой живот, и я чувствую слабое шевеление доченьки. Вместе с облегчением опять текут слёзы, только теперь счастья, что я ещё чувствую её. Не хочу терять мою малышку. Хочу увидеть её и подержать на руках. Прижать к себе и не выпускать от себя никуда.

Машина останавливается, мне помогают перелечь на каталку. Костя всё время рядом. Вижу, как он переживает, но держится. Не отходит ни на шаг.

Дальше всё как в тумане. Анализы, КТГ,УЗИ. Всё максимально быстро, со всеми удобствами. Не переживала бы я за малышку, оценила бы по достоинству, но сейчас мне казалось, что все будто специально медлят.

– Сделайте мне уже кесарево, – прошу врача, после очередной проверки.

– Ты вполне можешь сама родить. Сейчас стимуляцию поставим.

– Всё-таки, значит, плохо, – выдыхаю я.

– Не всё, но не вижу смысла ждать. Срок у тебя хороший, малышка большая больше трёх. Любое промедление – это риск. У вас слишком низкий показатель гемоглобина. Это вам тяжело, а представляете как малышу.

– Я согласна.

Костя тоже утвердительно кивает.

– Ну значит, готовимся к родам. Сейчас вас увезут в предродовой зал. А вас, папа, попрошу ждать в коридоре. Либо съездить домой передохнуть.

– Я хочу присутствовать при родах, – уверенно говорит Костя и я бы ему сейчас побоялась возразить.

– Всё зависит от вашей жены. Если она согласна, – врач смотрит на меня, а я изо всех сил мотаю головой.

Нет, точно нет. Не хочу, чтобы Костя видел меня орущей, и вообще…Может, будь он моим официальным мужем, я бы ещё и подумала, но сейчас ни за что.

– Аня, я не смогу в коридоре сидеть и ждать.

– Значит, езжай домой.

– Аня…

– Я прошу тебя, Костя. Из-за тебя я буду переживать, мне легче одной. Пожалуйста, не настаивай.

Вижу, что он готов пуститься в спор со мной, но молчит. Сжимает губы в тонкую полоску.

– Хорошо.

Подходит ко мне, целует.

– Можешь меня материть и ругать. Я разрешаю. Только кричи погромче, чтобы я слышал. Я буду тут. Ждать.

Киваю, потому что от этой нежности горло схватывает спазм и я готова опять разреветься.

Меня везут через белый коридор. Яркие точечные светильники промелькивают один за другим, и я для чего-то начинаю их считать.

Один, два, три…

Г