Смех после тишины

Calistia

Смех после тишины

Весна внутри

Она шла по пустынной улице, и каждый шаг давался ей как маленькое освобождение. Раннее мартовское утро только начинало просыпаться, но солнце уже пробивалось сквозь редкие облака, и его лучи – робкие, ещё не тёплые, но уже живые – золотили мокрый после ночного дождя асфальт. Ветер, пахнущий талым снегом и сырой землёй, трепал её волосы, и Алиса вдруг поймала себя на том, что улыбается.

Она не улыбалась так давно, что даже забыла, как это – чувствовать губами этот лёгкий, почти детский восторг. Улыбка была неловкой, неуверенной, как у человека, который разучился радоваться, но всё ещё помнит, что это возможно.

– Глупо, – прошептала она сама себе, но улыбку не стерла.

Она шла, не зная куда, просто вперёд, туда, где улица сворачивала к старому парку, где голые ещё деревья вычерчивали на светлеющем небе причудливый узор. Ей нужно было побыть одной. Хотя бы эти десять минут, украденные у сна, у забот, у бесконечного круга обязанностей, который затягивал её с каждым днём всё глубже.

В кармане куртки молчал телефон. Она выключила его специально, когда выходила. Никто не должен знать, что она здесь. Ни мать, которая наверняка уже приготовила очередную порцию советов о том, как правильно растить ребёнка. Ни отец, который так и не простил ей, что она не сделала аборт. Ни Костя, который, даже желая помочь, вечно спрашивал, не нужно ли ей денег, а потом смотрел с той самой жалостью, от которой хотелось кричать.

Никто.

Она остановилась у старого фонаря, прислонилась спиной к холодному металлу и закрыла глаза. Ветер дул в лицо, и она чувствовала, как он гладит её щёки, как путается в волосах, как пытается унести с собой всё, что накопилось за эти долгие месяцы.

А накопилось много.

Она вспомнила, как полтора года назад смотрела на две полоски на тесте и не знала, плакать ей или смеяться. Как Борис, узнав о беременности, сначала обрадовался, а потом, когда понял, что всё серьёзно, просто исчез. Сначала не отвечал на звонки, потом сменил номер. Как она искала его по всему городу, а нашла у какой-то девицы с накрашенными ногтями и запахом дешёвого шампанского. Он даже не попытался оправдываться. Просто сказал: «Я не готов. Извини». И ушёл, оставив её одну с животом, счетами и обещаниями, которые никто не собирался выполнять.

Как она рожала одна. Как держала крошечную Марусю, такую маленькую, такую беспомощную, и плакала от счастья и отчаяния одновременно. Как возвращалась в пустую квартиру, где никто её не ждал, и училась быть матерью – кормить, пеленать, качать по ночам, когда дочка плакала от колик, а она сама шаталась от усталости и не знала, как справиться.

Как звонила родителям, надеясь на поддержку, а услышала только: «Мы же говорили», «Сама виновата», «Что теперь делать будешь?». Как перестала звонить. Как перестала ждать. Как просто начала выживать.

А потом была эта весна. Первая весна Маруси. И Алиса вдруг поняла, что больше не может. Не может жить в этой тесной, душной квартире, где обои помнят её слёзы, а окна выходят на серую стену соседнего дома. Не может просыпаться с мыслью, что сегодня опять будет как вчера. Не может бояться каждого звонка, каждого счета, каждого взгляда в зеркало, где отражается чужая, уставшая женщина, которую она сама едва узнаёт.

Она открыла глаза. Солнце поднялось выше, и его лучи уже не просто золотили асфальт, а заливали улицу тёплым, живым светом. Где-то вдалеке залаяла собака, проехала машина, и в этом городском шуме вдруг послышалось что-то новое, что-то, чего она не замечала раньше. Жизнь. Просто жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Алиса выпрямилась, поправила волосы и почувствовала, как внутри, где-то глубоко, где она прятала свои страхи и сомнения, рождается что-то ещё. Что-то тёплое, живое, настойчивое.

Надежда.

Она не знала, откуда она взялась. Может быть, из этого солнца, которое не спрашивало разрешения, чтобы светить. Может быть, из ветра, который обещал, что зима кончилась. Может быть, из простого ощущения, что она ещё жива и может дышать полной грудью, без оглядки на прошлое.

Телефон в кармане ожил, зажужжал, напоминая, что её ждут. Алиса вздохнула, достала его, выключила будильник. Десять минут истекли. Пора возвращаться.

Но она не пошла сразу. Она постояла ещё немного, глядя на то, как солнце поднимается над крышами домов, как свет заливает улицу, как город просыпается. И в этом утреннем свете ей показалось, что всё ещё может быть по-другому.

Она повернулась и пошла обратно. Шаг её был твёрже, чем утром. В груди, там, где ещё недавно была пустота, теперь теплилось что-то маленькое, но живое. Она не знала, что будет завтра. Не знала, как справится со счетами, как объяснит родителям, что не собирается жить по их правилам. Не знала, где возьмёт силы, чтобы продолжать. Но сегодня, в это утро, она знала одно: она ещё может начать сначала.

Распахнутые окна

Алиса поднялась по лестнице медленно, словно оттягивая момент возвращения в ту жизнь, от которой только что пыталась сбежать. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. На втором этаже она остановилась, перевела дыхание и прислонилась лбом к холодной стене подъезда. Запах сырости, старой краски и кошачьей мочи – запах, к которому она давно привыкла, но который каждый раз напоминал ей, где она живёт. Где они живут.

«Они». Она и Маруся. Две женщины в маленькой квартире на пятом этаже без лифта. Две женщины, у которых есть только друг у друга.

Алиса выпрямилась и пошла дальше. На площадке пятого этажа было тихо – соседи ещё спали. Она достала ключи, открыла дверь и вошла в прихожую, где пахло вчерашней кашей, мокрыми пелёнками и чем-то ещё, неуловимым, что делало это пространство её домом.

Квартира встретила её тишиной. Маруся ещё спала, и это было хорошо. Алиса прошла на кухню, поставила чайник, но пить не стала. Стояла у раковины, глядя на мутное окно, за которым серое утро постепенно светлело. Стекла давно не мыли – не было сил, не было времени, не было желания. За этими стёклами мир казался чужим, далёким, недоступным.

Она подошла к окну, провела пальцем по пыльному стеклу, и на сером фоне появилась тонкая, почти прозрачная полоска. Свет пробивался сквозь неё, и этот маленький лучик упал на подоконник, на старую герань, которую Алиса поливала по привычке, хотя цветок давно засох.

– Хватит, – сказала она вслух. Голос прозвучал глухо, неуверенно.

Она подошла к окну, взялась за ручку и потянула на себя. Сначала створка не поддавалась – за зиму рамы перекосились, краска облупилась, механизм заржавел. Но Алиса упёрлась плечом, дёрнула сильнее, и окно с противным скрипом распахнулось.

В комнату ворвался воздух. Холодный, свежий, пахнущий талым снегом и сырой землёй, он ударил в лицо, растрепал волосы, заставил сделать шаг назад. Алиса зажмурилась, подставляя щёки ветру, и вдруг почувствовала, как вместе с этим воздухом в комнату входит что-то ещё. Что-то, чего здесь не было так давно, что она уже забыла, как это – дышать полной грудью.

Птицы. Сначала одна, потом другая, потом целый хор голосов ворвался в тишину квартиры. Алиса открыла глаза и выглянула на улицу. На карнизе соседнего дома сидели воробьи, чирикали, взъерошенные, серые, но удивительно живые. Они не замечали её, не боялись, просто жили своей жизнью, радовались утру, солнцу, теплу, которое ещё не пришло, но уже обещало себя.

Из комнаты донёсся плач. Тонкий, требовательный, такой знакомый, что Алиса могла бы узнать его из тысячи. Маруся проснулась.

Она пошла к дочке, на ходу поправляя волосы, которые ветер успел растрепать. Маруся лежала в кроватке, красная, надувшая губки, готовая разразиться настоящим криком, но, увидев маму, замолчала и протянула ручки. Алиса взяла её на руки, прижала к груди, чувствуя, как маленькое тельце прижимается к ней, ищет защиты, тепла, покоя.

– Всё хорошо, – прошептала она, хотя внутри всё ещё было смятение. – Всё хорошо, малышка.

Она вышла с Марусей на кухню, встала у распахнутого окна. Ветер дул в лицо, и девочка, почувствовав незнакомое ощущение, сначала испуганно зажмурилась, но потом открыла глаза и заулыбалась. Её маленькие пальчики потянулись к свету, к воздуху, к птицам, которые чирикали где-то рядом.

– Слышишь? – сказала Алиса, качая дочку. – Птички поют. Весна пришла.

Маруся загулила в ответ, и этот звук, такой простой, такой обычный, вдруг показался Алисе самым важным звуком на свете. Она стояла у окна, прижимая к себе дочь, и чувствовала, как вместе с ветром, с птицами, с этим утренним светом в её жизнь входит что-то новое.

Она не знала, что будет завтра. Не знала, как оплатит счета, как купит новые краски, как объяснит родителям, что не собирается больше извиняться за свою жизнь. Но сейчас, в это утро, она знала одно: она больше не хочет просто выживать. Она хочет жить. По-настоящему. В полную силу. Как эти птицы, которые не спрашивали разрешения, чтобы петь. Как это солнце, которое не ждало, пока его заметят.

Она посмотрела на комнату, на запылённые углы, на выцветшие обои, на гору немытой посуды в раковине. Всё это было частью её жизни. Но только частью. Не всей жизнью.

– Мы начнём сначала, – сказала она Марусе, и в голосе её прозвучала такая уверенность, что девочка подняла голову и посмотрела на маму с любопытством. – Мы с тобой начнём новую жизнь. Прямо сегодня.

Она прижалась щекой к мягкой макушке дочери и закрыла глаза. Ветер дул в лицо, птицы пели, и где-то вдали, за крышами домов, вставало солнце.

Алиса улыбнулась. Впервые за долгое время – не через силу, не для того, чтобы успокоить дочь, не для того, чтобы показать, что всё хорошо. Просто так. Потому что внутри, там, где ещё недавно было пусто, теперь теплилось что-то живое. Что-то, что она так давно не чувствовала.

Надежда.

В танце

Алиса стояла посреди комнаты, прижимая к груди тёплый, пахнущий молоком комочек, и смотрела на свет, который заливал теперь их маленькое пространство. Солнце, пробившееся сквозь распахнутое окно, лежало на полу золотыми квадратами, и в этих квадратах плясали пылинки – тысячи маленьких миров, которые кружились в воздухе, словно приглашая её присоединиться.

Маруся гулила, тянула ручки к свету, к птицам, которые всё ещё пели где-то за окном. Её пальчики сжимались и разжимались, ловя невидимые нити, и на её лице было такое выражение, будто она видела что-то важное, что Алиса разучилась замечать.

– Ты чего, маленькая? – прошептала Алиса, и вдруг, сама не зная почему, начала покачиваться.

Сначала это было просто укачивание – привычное, автоматическое, то, что она делала сотни раз. Но потом движения стали шире, свободнее. Она сделала шаг в сторону, потом другой, и вот уже её ноги сами собой начали выводить круг по комнате.

Маруся удивлённо замерла, а потом, когда мама сделала ещё один оборот, звонко рассмеялась.

Этот смех – беззубый, пузырящийся, счастливый – ударил Алисе прямо в сердце. Она закружилась быстрее, чувствуя, как волосы разлетаются в стороны, как ветер из окна треплет её старую футболку, как комната превращается в карусель, где всё, что было тяжёлым, вдруг становится лёгким.

Один круг – и в этом кружении остались все те ночи, когда она не спала, качая плачущую Марусю, и гадала, где взять деньги на молочную смесь. Второй круг – и в него вплелись слёзы, которые она вытирала по ночам, чтобы дочка не видела. Третий – и обида на Бориса, на родителей, на весь мир, который отвернулся от неё, когда она больше всего нуждалась в поддержке, закружилась, завертелась и вылетела в распахнутое окно.

Алиса смеялась теперь вместе с дочкой. Ей было немного страшно – она боялась упасть, боялась, что голова закружится, боялась, что это странное, нелепое, невозможное счастье вот-вот лопнет, как мыльный пузырь. Но она продолжала кружиться.

– Смотри, Марусенька! – крикнула она, и голос её звучал звонко, молодо, как много лет назад, когда она была просто Алисой, а не матерью-одиночкой, не должницей, не неудачницей. – Мы танцуем!

Маруся хохотала, размахивала ручками, пыталась поймать солнечных зайчиков, и в её смехе было столько доверия, столько радости, что Алиса почувствовала, как что-то внутри неё отпускает. Крепко сжатые пружины, которые держали её в напряжении долгие месяцы, начали распрямляться.

Она остановилась, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, и прижала дочку к груди. Маруся что-то лопотала на своём, ещё не умея говорить, но Алисе казалось, что она понимает каждое слово.

– Всё будет хорошо, – прошептала она. – Мы справимся. Ты и я. Мы справимся.

Она подошла к окну, встала так, чтобы солнце светило в лицо, и закрыла глаза. Ветер играл ее волосами, птицы пели, и где-то вдалеке шумел город. Всё было как прежде, и всё было иначе.

Она вдруг вспомнила, как в детстве танцевала с мамой. Они кружились по большой, светлой комнате, пахло пирогами и ландышами, и мама смеялась, когда Алиса наступала ей на ноги. Потом мама ушла – не физически, нет, она всегда была рядом, но между ними выросла стена. Сначала из-за дедушкиной смерти, потом из-за того, что Алиса выбрала не ту профессию, потом из-за Бориса, потом из-за Маруси. Стена росла, и Алиса перестала танцевать.

А теперь она танцевала снова. Со своей дочерью. И это было лучше, чем любой бал.

Маруся уже успокоилась, притихла на её руках, утомлённая танцем. Её глазки слипались, дыхание становилось ровным. Алиса смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, которое бывает от чая или от солнца. Другое. Глубокое, живое, настоящее.

Она оглядела комнату. Всё та же теснота, те же выцветшие обои, та же гора немытой посуды в раковине. Но теперь всё это казалось не тюрьмой, а сценой. Их с Марусей сценой. И они только что отыграли свой первый спектакль.

– Слышишь, птички? – сказала она дочке, которая уже почти спала. – Это для нас. Всё – для нас.

За стеной зашумели соседи, заверещал где-то тормозами автомобиль, напоминая о мире за пределами их хрупкого праздника. Но этот мир теперь казался не враждебным, а просто фоновым. Главное происходило здесь, в этой комнате с распахнутым окном. Где пахло ветром, молоком и бесконечной, только что родившейся возможностью.

Алиса поцеловала дочку в макушку и тихо запела. Не колыбельную, а что-то своё, без слов, просто мелодию, которая родилась сегодня утром, когда она впервые за долгое время позволила себе танцевать.

Чистота.

Маруся уснула на её руках, утомлённая танцем, убаюканная ветром и птичьими голосами. Алиса осторожно, боясь потревожить этот хрупкий, только что обретённый покой, перенесла её в кроватку. Дочка вздохнула, причмокнула во сне и затихла, раскинув ручки в безмятежной, детской неге.

Алиса постояла ещё минуту, глядя на неё, потом выпрямилась и огляделась.

Комната, которая ещё час назад казалась ей просто местом, где она ночует, вдруг предстала перед ней во всей своей неприглядности. Стол, заваленный счетами, пустыми баночками из-под детского питания, забытыми погремушками, исписанными листками с набросками, которые она делала по ночам, когда не могла уснуть.

– Господи, – прошептала Алиса. – Как я здесь живу?

Она подошла к столу, провела пальцем по поверхности – на коже остался серый след. Вздохнула и начала разбирать.

Сначала пошли счета. Квитанции за коммуналку, за детский сад, за молочную кухню. Она перебрала их, сложила в стопку – те, что надо оплатить сегодня, и те, на что можно пока не обращать внимания. В одной из папок она нашла старую фотографию. Борис. Они на какой-то вечеринке, обнимаются, и она смеётся так, как не смеялась уже очень давно.

Алиса посмотрела на фото, на себя – молодую, беззаботную, ещё не знающую, что её ждёт, – и разорвала его. Бумага хрустнула, и на мгновение ей показалось, что вместе с этим звуком рвётся что-то ещё. Та тонкая, почти невидимая нить, которая всё ещё связывала её с прошлым. С тем, кто бросил. С тем, кто не захотел даже попробовать.

Она выбросила обрывки в мусорное ведро и продолжила.

Следом пошли баночки – пустые, чистые, но она всё равно тщательно прополоскала их, прежде чем отправить в пакет для переработки. Потом – старые карандаши, которыми она рисовала наброски на салфетках, когда не было денег на бумагу. Некоторые стёрлись до маленьких огрызков, но она сложила их в коробку – не выбрасывать, пригодятся. Наверное, это была единственная вещь, с которой она не могла расстаться.

Алиса подошла к шкафу, открыла дверцу и замерла. Внутри висели вещи, которые она не носила годами. Растянутые свитера, выцветшие футболки, джинсы, которые стали малы после родов, и платья, которые она надевала один раз – на чью-то свадьбу, на чей-то день рождения, на выпускной. Все эти вещи были из другой жизни. Из жизни, где она была просто Алисой, студенткой, художницей, девушкой, которая верила, что у неё всё впереди.

Она сняла их с вешалок, сложила в большой пакет. Рука не дрогнула ни разу. Когда шкаф опустел, на его дне, задвинутая в самый дальний угол, лежала небольшая коробка. Алиса вытащила её, открыла.

Внутри было платье. Вишнёвое, яркое, с широкой юбкой и тонкими бретельками. Она купила его на последние деньги, когда училась на первом курсе, и надевала всего несколько раз. Мама тогда сказала: «Слишком вызывающе». Борис сказал: «Красиво, но не для тебя». Алиса обиделась и задвинула коробку в угол, решив, что наденет, когда похудеет, когда станет смелее, когда придёт время. Время так и не пришло.

Она держала платье в руках, чувствуя мягкую, струящуюся ткань. Потом подошла к зеркалу, приложила к себе. Вишнёвый цвет оттенял её бледную после зимы кожу, делал глаза ярче, волосы – темнее. Она смотрела на своё отражение и вдруг увидела ту Алису, которая была до всего. До беременности, до одиночества, до бесконечной усталости.

– Хватит ждать, – сказала она своему отражению. – Хватит прятать.

Она повесила платье в шкаф, на самое видное место, где оно будет напоминать ей каждый день, что она не просто мать, не просто хозяйка этой квартиры, не просто женщина, которая выживает. Она – Алиса. Художница. Та, кто может танцевать с дочкой под утренним солнцем. Та, кто может начать сначала.

В оставшиеся часы до того, как Маруся проснётся, она вымыла полы, протёрла пыль, отскребла плиту на кухне, выкинула старые газеты, которыми были завалены антресоли. Квартира преображалась на глазах. С каждым выброшенным пакетом, с каждой чистой поверхностью, с каждым лучом солнца, который теперь беспрепятственно проникал в комнату, она чувствовала, как внутри тоже становится чище. Слой за слоем уходила боль. Уходило отчаяние. Уходили обиды, которые она носила в себе так долго, что они стали частью её.

Когда Маруся проснулась, квартира сияла. Алиса стояла у окна, запыхавшаяся, с мокрыми руками, и смотрела на чистый пол, на вымытые стёкла, на вишнёвое платье, которое висело теперь в открытом шкафу, как знамя новой жизни.

– Ну как, – спросила она у дочки, которая сонно моргала в кроватке. – Нравится?

Маруся в ответ улыбнулась беззубым ртом и протянула ручки к свету.

Прогулка

Маруся была в прекрасном настроении. Выспавшаяся, сытая, она сидела в своём шезлонге и наблюдала, как мама мечется по квартире, собирая вещи. Алиса проверяла уже в третий раз, всё ли взяла: памперсы, влажные салфетки, бутылочка с водой, погремушка, тёплый плед на случай, если похолодает. Раньше этот бесконечный ритуал вызывал у неё только усталость, но сегодня она делала всё с какой-то новой, непривычной лёгкостью. Будто каждое движение – застегнуть коляску, поправить капюшон, завязать ленту – было частью чего-то важного.

– Ну что, красавица, – сказала она, подходя к дочке. – Пойдём показывать тебе мир?

Маруся загулила в ответ, замахала ручками, и Алиса, рассмеявшись, подхватила её, усадила в коляску, укутала пледом, хотя на улице было совсем не холодно. Просто хотелось, чтобы этот день был особенным.

Они вышли из подъезда, и Алиса на мгновение зажмурилась. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи, яркие, почти летние, слепили глаза, заставляли щуриться, но она не хотела прятаться от них. Ветер, всё ещё прохладный, но уже не колючий, дул в лицо, и она чувствовала, как волосы разлетаются в стороны, как щеки розовеют, как внутри разливается то самое тепло, которое она так долго не ощущала.

Они пошли по знакомой улице, той самой, где Алиса гуляла каждое утро, но сегодня всё выглядело иначе. Дома, которые она знала наизусть, вдруг стали другими. Свет падал на фасады под новым углом, и серые панельные стены казались не унылыми, а спокойными, основательными. Деревья, ещё голые, но уже набухшие почками, рисовали на небе тонкие, изящные линии. Асфальт, ещё мокрый после ночного дождя, блестел, и в этих лужах отражалось небо, и она шла по этому отражению, как по облакам.

Маруся что-то лопотала, разглядывая пролетающих голубей, и Алиса вдруг почувствовала, что город, который она считала чужим, серым, равнодушным, на самом деле всегда был таким – живым, меняющимся, полным света. Просто она разучилась его видеть.

Навстречу попался старик с газетой. Он посмотрел на коляску, улыбнулся, приподнял кепку. Алиса улыбнулась в ответ – легко, без привычного напряжения. Ей не нужно было объяснять, кто она, почему одна, почему ребёнок без отца. Она просто была женщиной с коляской в весеннем городе. И этого было достаточно.

Они свернули на бульвар. Здесь было оживлённее: мамы с детьми, пары, держащиеся за руки, бегуны в ярких куртках, девушка с собакой на поводке. Все куда-то спешили, улыбались, разговаривали, и этот шум, который раньше её раздражал, сегодня казался музыкой.

– Смотри, Марусенька, – сказала Алиса, останавливаясь у витрины кафе. – Булочки. Когда-нибудь мы с тобой обязательно зайдём и съедим по самой большой, с шоколадом.

Маруся в ответ что-то серьёзно пролепетала, будто соглашаясь. Алиса рассмеялась и покатила коляску дальше.

Она шла и думала о том, как много мест в этом городе связано с ней. Вот здесь она плакала, когда Борис не пришёл на первое УЗИ. Здесь стояла с мамой, которая говорила, что надо «думать головой, а не сердцем». Здесь сидела на скамейке, когда уже не было сил, и смотрела, как другие женщины гуляют с мужьями, и завидовала им белой, глупой, ненужной завистью. А сегодня всё это казалось далёким, почти нереальным. Как будто прошлая Алиса ушла вместе с хламом, который она выбросила утром.

Она почти не заметила, как ноги сами привели её к знакомой улице. Здесь пахло красками, деревом, чем-то ещё, неуловимым, что она знала с детства. Алиса подняла голову – и замерла.

«Палитра». Магазин художественных принадлежностей, где она покупала свои первые краски, где мечтала о тех наборах, что стояли на верхних полках, где когда-то чувствовала себя дома. Она не была здесь больше года. Сначала не было денег, потом – времени, потом – желания. А теперь она стояла у витрины и смотрела на тюбики с красками, разложенные за стеклом.

Ультрамарин, кадмий красный, охра светлая, изумрудная зелень – названия всплывали в памяти, как имена старых друзей. Она провела пальцем по стеклу, оставляя тонкую полоску на пыльной поверхности. Краски стоили дорого. Очень дорого. Но она смотрела на них и чувствовала, как где-то внутри, в том месте, откуда когда-то рождались её картины, начинается слабый, едва заметный зуд. Творческий голод, который она заглушала годами.

– Когда-нибудь, – прошептала она, не зная, кому это говорит – себе или краскам. – Когда-нибудь я вернусь.

Маруся завозилась в коляске, загулила, и Алиса очнулась. Она отступила от витрины, поправила плед, взялась за ручку коляски. Они пошли дальше, но Алиса чувствовала, что что-то изменилось. Витрина осталась позади, но краски, эти яркие тюбики… Они ждали своего часа.

Они шли по городу, и город казался ей огромным, открытым, полным возможностей. Она не знала, что будет завтра. Не знала, как купит эти краски, как начнёт рисовать, как сможет изменить свою жизнь. Но сегодня, в это утро, она знала одно: она снова хочет. Хочет творить, хочет жить, хочет верить, что всё возможно.

Они дошли до фонтана, который всё ещё молчал, но уже не казался мёртвым. Вода скоро придёт. И краски тоже придут. Всё придёт. Своё время.

Разговор с отцом

Они гуляли уже около часа, когда зазвонил телефон. Алиса сначала не хотела отвечать – слишком хорошо было здесь, в этом д