Полная версия:
Великой волей преображённая
Коллектив авторов
Великой волей преображённая
© Издательство «Четыре», 2026
Оксана Анищук
Родилась 17 мая 1985 года в городе Нефтеюганске (Ханты-Мансийский автономный округ – Югра), где проживает по сей день. Литературную известность получила в 2021 году с публикацией в коллективном сборнике «Искусство в жизнь» (9-й том). В 2022 году вошла в сборник «Богатство современной поэзии» (5-й том, Москва). С марта 2022 года регулярно публикуется в литературно-краеведческом альманахе «Поэзия земли Тюменской». Автор стихов, опубликованных в рязанском журнале «Три желания» (номера 129, 133, 135, 153), омском журнале «Литературный ковчег» (2025, номера 127, 133), а также в коллективных сборниках «Хранители» (Тюмень, 2024), «Звезда упала на жука» (Санкт-Петербург, 2025) и «Где честь, там и победа» (Санкт-Петербург). Член ассоциации «Поэты Тюменской области».
Великий Пётр
Последний царь, твой вклад глубокийВеликой памятью живёт.И медный всадник одинокийДозором город вновь ведёт.Когда-то здесь, средь скал холодных,Стоял ты, думами объят,Как много дел тех благородных,Что в сердце русские хранят.Твой светлый образ незабвенныйВосходит с утренней зарёй,И славой вечной и нетленнойГорит полночною звездой.Вокруг тебя пестреет сноваАрмада дружных кораблей,Военный флот, всегда готовый,С ним сердце армии сильней.И вьётся, гордо возвышаясь,Вновь флаг Андреевский святой,На солнце радужно сияяТой белоснежной синевой.Не меркнут дни, полны преданья,И вечны подвиги, живут.Где всё ещё… твоё дыханьеПотомки свято берегут!Дед Данила
Посвящается Анищуку Даниле Корнеевичу
Дед Данил в далёком прошломБыл отважный фронтовик,Слыл радистом осторожным,Иностранный знал язык.Долго жил на Чёрном море,В Севастополе своём.Но осколок по погодеПамять жёг его огнём.Есть награды боевые,Там «Геройская звезда».Ордена хранят родные,Чтим мы подвиг твой всегда!И сейчас, когда навислаНад Россиею беда,Внук любимый «в новых числах»Защищает города!Георгий Победоносец
Лишь синее небо, бездонное поле,А кони всё мчатся и мчатся к земле.Вновь слышится песня, в ней слово живое,Легенда и слава не меркнут во мгле.Глядит с высоты, неустанно взирая,Как в дождик и пламя без страха идут,Георгий Святой, всех бойцов направляя,К Победе дарует счастливый им путь.Меч снова пылает, как в прошлые годы,Всё слышен тот звон отдалённый копыт.И запах, и вкус бесконечной свободы,Твой подвиг хранится в веках, не забыт.И снова с Россией надежда и вера,Сегодня молитвы звучат все к тебе.Настанет однажды победная эра,И мир долгожданный вернётся к земле.Сердце Ленинграда
Тихо бьётся ударами ровноМетронома пронзительный звук,И горячие слёзы невольноОтбивают секундами стук.Только помним мы эту блокаду,Девятьсот беспощадных тех дней.Громко сердце стучит ЛенинградаИ волнует всю душу сильней.Он напомнит о стойкости духа,Где надежда и вера в строю.Он напомнит в далёких тех звуках,Как держались все крепко в бою.Пусть же сердце горит Ленинграда,Подвиг свято храним мы в сердцах,Символ силы и духа блокадыПродолжает собой согревать.Дышу тобой
Пока живу я на планете,Пока дышу тобой одним,Встречаю лик твой на рассветеСреди холодных наших зим.Пока задумчиво меняетСобытья старый календарь,Я о тебе одном мечтаю,Где откровения алтарь.Ах, в каждой строчке вдохновенье,Любви и нежности тепло,В них посвящу тебе мгновеньяЛюбви восторженной без слов!Пусть моя нежность обнимаетПуховой шалью до зари,Тебя дыханьем согревая,Чаруя звуками любви.Пока живу я на планете,То знаю: рядом ты со мной!Один, один на целом светеСтоишь, мой Ангел, за спиной!Покой и блаженство
Разливается радугой летнейПосле знойного, жаркого дня!И симфонией песни чудеснойОставляет на память, маня!Только верю в веселье и радость,Лишь где светлые мысли в пути!Пусть же праздником жизни, наградойТам, где солнышко светит, дойти!Вновь проснуться с рассветом улыбкой,Жизнью нового, тихого дня!И мелодией нежною скрипкиСлышать музыку в сердце огня!Разливается радугой летней,Наполняется сердце тобой!Верю, будет покой на планетеС самой ясной и яркой звездой!Алехандро Атуэй
Настоящее имя – Александр Валентинович Горбачёв. Начав писать рассказы и повести в 2016 году, он довольно быстро приобрёл популярность, став финалистом премии «Писатель года», победителем конкурса «Письмо Тургеневу», лауреатом программы «Новые имена современной литературы», победителем премии журнала «Союз писателей».
Сейчас автор увлечён драматургией, член Национальной ассоциации драматургов. На его счету победа в конкурсе Минобороны «Сила слова», награждение специальным призом конкурса «Честь имею», звание лауреата Всероссийского литературного конкурса «Герой нашего времени». Желающим поближе познакомиться с творчеством Алехандро Атуэя рекомендуем прочесть его пьесы и книги: «В одно окно смотрели двое», «Пиши под дождём», «Сборник пьес».
Предупреждая времена
Предтеча[1]
Весной 1677 года в русском государстве назревала беда. Так всегда бывает: если государь слаб как правитель, то все неудачи его царствования обращаются в несчастья подданных. А правил в то время шестнадцатилетний царь Фёдор, принявший престол от своего умершего батюшки Алексея Михайловича Романова. Как и все дети, рождённые от Марии Милославской, первой супруги Алексея Михайловича, Фёдор был слаб здоровьем и много болел. Этим обстоятельством воспользовались придворные царя и пытались фактически править государством в своих личных целях.
А тем временем подрастал сводный младший брат Фёдора – Пётр, рождённый от второй жены Алексея Михайловича, Натальи Нарышкиной. Было ему в ту пору всего лишь пять лет. Петруша – так звала его маменька; она возлагала на него большие надежды. Мальчик рос бойким и смышлёным. Чтобы сориентировать мысли юного царевича в правильном направлении, приставлен был к Петруше учителем и воспитателем думный дьяк Никита Зотов.
Лубяной торг
Весна – славная пора! Солнце начинает вставать рано, радует теплом и светом девчонок и мальчишек, зовёт их покинуть надоевшие избы и отправиться в познавательные путешествия по окрестностям. Гуляй, пока маленький, а подрастёшь немного, так с шести-семи лет начнут тебя привлекать к труду, давать задания, просить помочь взрослым по хозяйству или работе, а через годок-другой и подрабатывать начнёшь. Так оно у крестьянских и слободских детей заведено, а боярские и княжеские дети в обучение идут – им надобно грамоту постигать и другие науки для дел государевых.
В тот год весна была ранняя, снег сошёл в начале марта, и уже в апреле солнце палило как летом. Мало того, даже реки прогрелись настолько, что можно было купаться. Весь день Петруша пропадал в городе. Вышел он рано утром, пока бабки, надзиравшие за ним, ещё спали. Без них спокойнее – иди куда хочешь, делай что хочешь. В стрелецкой слободе повстречался с мальчишками, которые зазвали его идти с ними смотреть, как строится церковь Николая Чудотворца в Грачах[2]. Путь не близкий, но интересно было посмотреть, как десятки подвод свозят огромные камни для закладки фундамента. Глыбы неимоверных размеров придавливают телеги к земле, колёса скрипят и гнутся, готовые развалиться на первой попавшейся кочке. Лошади из последних сил упираются, чтобы придать подводе хоть какое-то движенье. Чем больше камень заложишь, тем крепче и надёжнее будет фундамент. Привезённые камни два десятка мужиков с помощью верёвок и жердей натужно сваливают с телеги, а она, освободившись от непосильной тяжести, чуть не переворачивается и долго ещё трясётся, изгибаясь и отрываясь колёсами от земли. Другой мастеровой люд роет глубокую яму для фундамента и отсыпает её по низу на два локтя[3] песком. Другие тут же проливают песок водой и трамбуют. Знамо дело: песок кладут, чтобы вода уходила через него и не застаивалась. Если вода будет стоять под фундаментом, то зимой она замёрзнет и выпрет его. От этого и стены могут порушиться, и крыша может обвалиться. А проливают и трамбуют песок для того, чтобы он был плотным и потом под тяжестью дома или в дождь не просел. Фундамент – первое дело для здания. Как его заложишь, так и дальше стройка пойдёт. Всё это Петруша примечал и думал, что наверняка эти знания в жизни ему пригодятся.
После полудня Петрушиных спутников солнце разморило, и вся ватага мальчишек дружно побежала купаться на речку Неглинную. В заводи, что идёт к Сретенскому монастырю, вода тёплая, как парное молоко. Сначала просто плескались в воде, потом баловались с головастиками, а когда животы стало сводить от голода, то наловили раков, разожгли костёр и перекусили как следует. Правда, без соли и хлеба было не так вкусно, но с голодухи всё равно уплетали за милую душу. Потом лежали и дремали на песке, немного даже обгорев на солнце.
Когда солнце стало клониться к горизонту, пошли поглазеть на лубяной торг[4]. Больше всего ребят интересовали изделия из луба. Чего только тут не было: и туеса берёзовые для соли, ягод и крупы; и короба под что только душе угодно; и набирухи под грибы и ягоды; и рогожи всяческие; и лубянки – большие сундуки, согнутые из лубьев; и мочесники[5] для хранения пряжи. Глаза просто разбегались. Недалеко от рядов с мочесниками торговали тканями и пряжей, но только лубяной: из луба льна, крапивы, конопли. Тут же, рядом, делали луб. В речке ещё с весны были замочены большие связки коры деревьев. Та кора, что шла на более деликатные изделия, была замочена в бочках с чистой водой. Верхняя часть коры постепенно разбухала в воде и отваливалась, а волокнистую внутреннюю часть очищали. Вымоченный луб становился гибким и легко делился на пучки. Из него-то и делали все эти поделки, ткани, верёвки, рыбацкие снасти, игрушки, музыкальные инструменты, колчаны для стрел.
Ребята побежали поглядеть и потешиться на лубочные картинки, а Петруша задержался в рядах с лаптями. Его очень заинтересовала работа мастера, который тут же, при всех, плёл из лыка[6] лапти. Под рукой у него лежала целая связка лыковых тяжей[7] из луба липы. Он сноровисто перевязывал их между собой, и в считаные секунды был готов новый лапоть. Петруша старался понять, каким образом надо плести, но мастер работал так быстро, что уследить за его руками было практически невозможно. Готовые лапти падали один за другим в корзину для продажи, а секрет плетения так и не давался юному царевичу. Наконец, устав наблюдать, Петруша огляделся и заметил, что на улице стало смеркаться – надо было возвращаться во дворец.
Божья коровка
Вернулся Петруша, когда уже совсем стемнело. Бабки, искавшие его весь день и думавшие, что не сносить им головы за то, что не уследили за царевичем, наконец перекрестились и успокоились – вернулся их подопечный. Они стали хлопотать возле него, уговаривать поужинать, но Петруша сразу прошёл в опочивальню, чтобы отвязаться от них. Сказал, что разденется сам ко сну, и велел всем идти спать. В опочивальне горела свеча. Он хотел было снять рубаху, но вдруг заметил на рукаве маленькую божью коровку. Петруша поднял руку к открытому настежь окну и заговорил нараспев тоненьким детским голоском, призывая букашку улететь: «Божья коровка, полети на небо, принеси мне хлеба, чёрного и белого – только не горелого. Божья коровка, полети на небо…» Но коровка всё не улетала и только переползала по рукаву, то ли ища место получше, чтобы взмыть в небеса, то ли просто прячась от мальчика. Внезапно раздался стук в дверь, и на пороге, не дожидаясь ответа, появился дядька. Под мышкой он держал книгу и свёрток, а в руках у него был подсвечник, на котором горело несколько свечей. В комнате сразу стало намного светлее.
– Здрав буде, Пётр Ляксеич! – сказал он без всяких церемоний. – Петруша! Эдак она не полетит.
– Полетит! Я хочу, чтобы она полетела, – отвечал царевич. – А ты кто таков будешь?
– Зотовы мы. Я дьяк[8] Никита Моисеич. Зови меня просто – дядька Никита.
– Чего тебе надобно?
– Мне ни в чём нет нужды, – отвечал дьяк. – Я жизнь имею, и на том Господу спасибо!
– Тогда почто ты пришёл?
– Приставлен я к тебе, Пётр Ляксеич, боярином Соковниным – грамоту и Евангелие со мной постигать значится тебе, учиться будешь.
– Аки[9] славно! – обрадовался Петруша. – Учиться мне любо! Матушка учила меня на картах царей узнавать – вот забавно! – глаза царевича загорелись, он схватил со стола колоду карт и с интересом стал рассказывать науку, которую он освоил со своей маменькой, доставая и показывая дьяку по одной карте. – Я всех запомнил с первого раза. Король пик – это царь Давид. Карл Великий – это король червей. Бубновый король – это будет Юлий Цезарь. Ну а трефовый король – это всем известно – Александр Македонский.
– Вон, оказывается, какой ты молодец! – сказал Никита. – Память верная у тебя.
– Это матушкины учения. А самому мне поболе всего хочется научиться лапти плесть. Вот красивое рукоделие! Загляденье! Видал я раз, как мужик ловко так из лыка: раз, два – и готов лапоть. Токмо[10] не понял, как он заплетает? Хитро так и красиво. Дядька Никита, ты меня научишь лапти плесть?
– Попробуем. Сам-то я не умею, но попытаем вместе или мужика какого кликнем – покажет. А наперво мы с грамоты зачнём.
– Обожди токмо, дядька Никита, – озабоченно сказал Петруша. – Вот коровка улетит, и начнём усердствовать.
– Куда ж она полетит? Вишь, темно на улице, а она на свет лететь должна, на солнышко.
– А когда будет солнышко?
– Да кто ж его знает, – вздохнул Никита и перекрестился. – Батюшка ваш уж вторые лета как преставился, царствие ему небесное. Откуда ж теперь свету ждать! На тебя вся надёжа – ты теперь наше солнышко! Вознеси на небо человека – он тебе и хлеба даде.
– На меня надёжа? – удивился царевич. – А как же братец мой, Фёдор? Он же сейчас на престоле правит.
Никита тяжко вздохнул:
– Какой от него прок? Правит Русью святой, а сам всё в сторону Речи Посполитой[11] поглядывает. Да и слаб он здоровьем – не жилец, прости Господи. – И дьяк опять перекрестился.
– Значит, помрёт он в скорости? – чуть не плача залепетал Петруша.
– Все мы смертны, – отвечал Никита, гладя по головке Петрушу. – Оный[12], наприклад[13], и мало проживёт, а дюже[14] дерзнёт[15] и возможет.
Петруша горько заплакал и прикрыл ладошкой коровку, как будто оберегая своего братца от неминуемой смерти.
– Полноте, полно, – успокаивал его Никита. – Негоже живых оплакивать. Ты, Пётр Ляксеич, коровку-то отложи, а поутру, как засветает, так мы в небо её и пустим. Всякая божья тварь в тепле потребна. А пригреешь её, и она тебе теплом оплатит.
Петруша размазал по щекам слёзы и уже более оживлённо сказал:
– Хотца мне поскорее с грамотой совладать.
– Экий ты прыткий. Ну давай, коли так. Токмо недолго ныне учиться будем – поздно уже.
– Ура! Так пошли скорее! – закричал радостно Петруша.
– Охолонись[16], провор[17]! Нет надобности никуда итить – тутова зачнём. – Никита развернул свёрнутый в трубочку плакат, склеенный из отдельных листов бумаги. – В первую голову будем азы одолевать. Вот азбуку монахи тебе склеили, с неё и будет первый шаг.
– А что значится азбука?
– Вот неуём[18] – так и поспешаешь, – усмехнулся Никита, открывая книгу. – Азбука – это буквица, через неё письмена с тобой научимся разуметь. Потом писать сам будешь. Вот, послушай, для чего сия нужда.
Сия зримая малая книжица,По реченному алфавитица,Напечатана по царскому велениюВам, младым детям, к научению.Ты ж благоумно сему внимай,С нижней на вышнюю степень ступай.В мягком воске чисто печать отображается,Тако же учение во младости крепче вкореняется.И тако достигнеши мудрых совета,Будеши истинный сын света.И тако хвалим будешь ты от всяк,Да и будут словеса твои аки мёд в устах.Гласит Божественное повеление:Ничто нет дороже добротнаго учения.– Складно! – восхитился Петруша.
– Да уж, что есть, того не отнять. Учёные мужи писали. Вот мы молвим с тобой, Петруша, и в голову не берём, что речь наша из отдельных слов состоит. А слова те тоже делятся на буквы отдельныя. Наприклад, наречён ты Петром. Пётр, стало быть. Буде зачнёшь говорить: «Пётр», так впереди всего «п» слышишь. П, п, Пётр. И буква такая есть: «П» – «Покой» называется. Вот она, тутова. – Никита показал букву на плакате. – А на исходе слова «Пётр» что мы слышим? Пётр. Пётр-р-р. Р-р-р. Буква «Р» – «Реци».
– Стало быть, в имени моём и покой, и течение – реци? – догадливо вскрикнул Петруша.
– Верно! – обрадовался дьяк. – Смышлёный ты, однако. Имя твоё как раз по тебе: покой – это ладность, благогласие; реци – это течение, сила, порыв, мочь. Всё в нём есть, в имени твоём. Знать, быть тебе великим человеком! Прославишь ты имя своё и землю нашу возвеличишь. А я гордиться буду, что в наставниках твоих ходил.
Петруша вскочил на стул и положил деревянную саблю на плечо Никиты.
– А я за это буду жаловать тебя званием княжеским и денег жалую вельми[19]. И всех учёных и ловких на жизнь тоже пожалую. Пущай оне радеют[20] всем на благо. Земли нашей рачителей[21] не обижу! – возвышенно сказал царевич.
– Да угомонись ты, остынь, – осаживая Петрушу, сказал Никита.
– Вот давеча на лубяном торге, – продолжал мальчик пылко, но уже присаживаясь, – видал я одного, Алексашкой кличут. Ох, проворен! А сам ещё младшее меня буде. Надул он ланиту[22] и проколол иголкой, а юшки[23] ни капли не было. Шельма! Но каков! Алтын ему жаловал. Таких слуг мне надобно! Найду его обязательно, когда в лета войду.
– Да ты огонь – тебя не осадишь!
– Мамка говорит, что я егоза. А я так думаю, что нисколечки! Токмо я долго сидеть не могу на месте.
– Так тебе и учиться не надобно – ты сам всё от жизни уразумеешь прытью своею, – пошутил Никита.
– Нет, дядька Никита, учи уж, потерплю. Больно мне учиться любо.
– Ладно! Зри сюды. – Никита показал на первую букву в алфавите. – Сия буква есмь «Аз». «Аз» – всё едино, что «я». Она и первая, стало быть, стоит в алфавите.
– Значится, себя надо наперёд всегда иметь? – спросил Петруша.
– А то как же? Аз – он всё одно, что Бог, живущий и сотворяющий всё на земле, исток единый. Бог в тебе: ты его провиденье. Тебе явствует вершить во благо. Выходит, ты поименованный азом – то бишь первым.
– Я запомню эту букву. Аз, аз! – закричал Петруша, а потом опять вскочил и показал на букву «Д». – А вот эта какая буква будет?
– Это будет «Д» – «Добро». Но ты не скачи – буквы порядок любят, а то несуразица получится. Вот гляди на верхний их ряд, где «Аз»: по порядку они с о́шуюю на одесную[24] стоят. Буквы эти так зовутся: «Аз», «Боги», «Веди», «Глаголи», «Добро», «Есть», «Есмь». Порядок у них в очерёдности. От сего порядка и смысл узрим: «Аз Боги веди, глаголю добро, есть есмь». Что сие значит?
– По-иному: «Я божественное ведаю – передаю добро, которое есть жизнь».
– Ты смотри – на лету ловит, – опять удивился Никита. – Да, брат, тебе не такой прощелыга, как я, нужо́н. Тебе настоящий дидаскал[25] требуется. Хотя ж бы Симеон Полоцкий[26]. Токмо патриарх Иоаким охаял его за благоволение к латинской стороне, мол, нам чужеродного не надоть. Жаль, жаль. С Симеоном ты бы много толку поимел в учении.
– Зачем он мне? Патриарх Иоаким сказывал, что Симеон родом из Речи Посполитой. Зачем мне иноземец?
– Если муж учёный, – отвечал дьяк, – так ты у него науку прими, какого бы он роду-племени ни был. Нам чужого не надоть, но стоящее у иных народов надо заимствовать, чем и своё преумножать. Понял?
– Понял, – сказал Петруша.
– Ты уж сам, как в силу войдёшь, так возми учителя аглицкого аль фряжского[27]. А ещё лучше сам туды, в неметчину[28], и езжай в карете аль на корабле, там сподручнее учиться будет.
– На корабле? Это как? Что это такое?
– Корабель – это ладья такая большая, по́ морю ходит под парусом, – отвечал Никита. – Корабель – первое дело для торговли. Товару на нём много помещаца, как на сто возах. И везёт его ветер, без лошадей. Его и кормить не надоть. Посему корабель великую прибыль приносит. Ну что ж, продолжим?
– Дядька Никита, а второй ряд азбуки тоже смыслы имеет?
– А то как же? И второй, и третий. Каждый. А буде зачнёшь читать сверху вниз, столбцом значится, то и там свои толки узришь. – Никита по порядку показал буквы первого столбца. – «Аз», «Живот», «Како», «Слово», «Ци», «Ять», «Ёта». Вот и получается: «Моя жизнь, как и слово, цельно связана с познанием».
– Это верное! Я как раз таким быть хочу – познавателем.
– Учись, Петруша, учись – это не зазорно, а, супостать[29], достойно. Как постигнешь науки – так жизнь тебе поиному и глянется. Вот вроде бы простая азбука, а поди ж ты, и она мудрость имеет. Каждый ряд букв тут совокупно разумность глаголет, равно как и столбец. Буде дано тебе государство в руки – ты тако же выстраивай его правление, чтоб везде мудрость была и смыслы связные воедино всё пронизывали, переплеталися, а слово твоё чтоб не токмо указанием было, но и продолжением промыслов твоих на многое лето впредь, аки корень сути державы.
– Дядька Никита, можно я «Аз» себе пока оставлю и почивать с ним буду? – спросил Петруша, уже зевая. – Уж больно он по нраву мне.
– Бери, Петруша, бери. – Никита отделил букву от плаката и вручил ученику. – С утра опять на неё глянешь – для памяти это первое дело. Ложись, родимый, почивать, запозднились мы с тобою. Спокойной ночи тебе.
Петруша залез на кровать и тут же заснул от усталости. Дьяк улыбнулся, свернул плакат, забрал светильник, вышел из опочивальни царевича и направился в молельную комнату. Там его уже с нетерпением ожидал купец Франц Тиммерман.
– О, Франц, вечер добрый! Не зря я за тобой посылал.
– Никита, я весь к твой услуга, – сказал Тиммерман с явным акцентом. – Что слушилось?
– Чудо, дорогой мой Францушка, чудо! – отвечал радостно Зотов. – Наконец и к нам Бог поворотился! Столько лет я за Россию молился – выходит, не зря.
– Я нишего не понималь. Ти можеть говорить без загадка? – недоумевал Франц.
– Позвал я тебя, чтобы пособить мне. Приставлен я к царевичу Петру грамоте его обучать. С этим-то я совладаю, а вот в других науках я не силён.
– Это мошно, я готоф.
– Но это не самое главное, – радостно, с блеском в глазах и словно глядя куда-то вдаль, сказал Никита. – Сдаётся мне, Францушка, скоро Россию посетит светлый праздник! Ты завтра сам воззришь, сколь светла головушка молодого царевича. Быть ему царём российским, вот увидишь. И мнится мне, Россия широко с ним шагнёт, да так, что расступись, Европа, посторонись, дабы не ушибить ненароком. Этот вожжи крепко держать будет да и умом не обижен. А сейчас ему вспомочь надобно – ум тот преумножить и направить по верной меже.
– Это фортуна, такой слушай надо брать за хвост удаша, – с еле заметной улыбкой забубнил себе под нос Тиммерман.
– Что ты говоришь?
– Нэт-нэт, нишего. Я думать, как же мой товар бэс меня, если я ушить саревишь?
– Франц, очнись, какой товар? Ты будешь назидать будущего царя – лучшего вложения твоей мошны[30] не сыскать. Этот за добрую службу не обидит. Или ты супротив?
– Хорошо, хорошо! Я соглашалься, – закивал головой иностранец.
– Ну и славно, – успокоился Зотов. – И вот ещё что: ты на лубяном торге мальца не видал? Алексашкой кличут. Надобно его сыскать. Он ещё коленца разные выкидывает – иголками ланиты пронзает. Уж больно он Петруше глянулся.
– Не знать, но когда увидеть, тогда буду приводить.
– Жалко, жалко. Пригодится он нам, – расстроился дьяк.
– Хорошо. Я обязательно находить, – услужливо заявил Франц.
– Ну что ж, лады. Когда понадобишься к ученью, пришлю за тобой. Ступай с Богом.
– До свиданья. Спокойный нош, – раскланиваясь и уходя, сказал Тиммерман.
– Ступай с Богом, басурманин[31], ступай, – пробормотал Зотов, чтобы Тиммерман не услышал его. Потом обернулся к иконе и с радостью, переполняющей его сердце, начал молиться за нового царя. – Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.
