Песочные часы

Вадим быстро отправил ребят в сарай, а сам поднялся на крыльцо.

– Да я ведь не один пришёл, – начал осторожно говорить он.

– Чего уж, вижу… Сарай большой, поместитесь, – поддержал Пётр.

– Я не об этом, – продолжил Вадим. – На этот раз с сюрпризом пришёл. Правда, хотел удивить тебя после горы, но так уж случилось – дождь достал. Ну, в общем, среди моих ребят твой сын Валерка. Уже полгода у меня занимается…

– Подожди, – не дослушал его Пётр. – Сестра в городе говорила, что он учится в военном училище…

– Учился, в мореходке. Да по зрению списали. Сейчас работает на заводе.

– Понятно… – протянул задумчиво Пётр. – Вместе приходите.

– А Валерке-то сказать, что ты его отец, иначе как?

– Парень уже. Пусть знает, – ответил Пётр, а потом как-то нехотя и лениво развернулся и ушёл в дом.

Жене Пётр не сказал про сына, а только попросил накрыть стол ещё на двоих.

«Теперь для Валерки остался сюрприз, – думал Вадим, пока шагал к сараю. – Придётся при всех говорить, иначе не пойдёт. Да и пацанам будет понятно».

Тёплый и сухой сарай уже наполнился влажным воздухом от мокрой одежды, рюкзаков и не так благоухал сеном, как обычно. Если случалось ночевать Вадиму у лесника, он всегда выбирал место в сарае, на душистом сене. А сегодня просто счастье – провалиться в него и наконец-то выспаться, но сначала… Дав распоряжение по дежурству и выбрав место для примуса, тренер переоделся в сухое и, собравшись с духом, подошёл к Валерке.

– Валерка, у меня есть сюрприз для тебя! – чуть громче обычного сказал он.

Затем, как бы раздумывая о чём-то, замолчал на короткое время, чем успел насторожить ребят, Валерку, который машинально стал поправлять очки. Когда он волновался, руки всегда, независимо от него, тянулись к очкам и как бы проверяли, на месте они или нет. Одна рука ещё оставалась на оправе очков, когда он услышал тренера:

– Лесник-то – твой отец! Ничего не почувствовал?

Валерка, как показалось тренеру, спокойно ответил:

– Нет.

И, склонившись над рюкзаком, стал выбирать сухие вещи. Конечно же, он не ожидал такой новости и был сильно удивлён, узнав, что мужик на крыльце и есть его отец. Мало того, он сейчас прислушивался к себе: не отзовётся ли эта новость внутри. Ничего, кроме усталости, он не ощущал и не чувствовал.

А что он мог почувствовать, если видел отца только карапузом? И мать не любила вспоминать его. Даже фамилия у него была не отца, а матери. Выходит, что связывает его с отцом только отчество. Да и знал об отце мало: воевал, давно живёт с другой семьёй, любит выпить. Тут Валерка вспомнил лицо лесника и отметил: «А на вид не скажешь, что пьёт».

Его мысли прервал тренер:

– Переодевайся, а перекусим в гостях. О тебе он знает и приглашал…

И вот здесь что-то дрогнуло внутри Валерки, и он так сильно захотел вдруг спать, что готов был рухнуть прямо так, в сырой одежде, только бы не идти к отцу в дом. Больше всего на свете ему хотелось остаться здесь, в тёплом сарае, с ребятами, и сердцем он завидовал сейчас каждому из них.

Заметив колебание Валерки, тренер положил руку ему на плечо и сказал:

– Ты уже взрослый парень, и неудобно прятаться…

Да и ребята не скрывали зависти, зная о том, что лесник – авторитет даже у мастеров, никто лучше него не знал здешних гор. Словом, всё было за то, чтоб идти ему, только сердце стучало в груди и повторяло: «Не ходи, не ходи, не ходи…»

Запах вкусной горячей пищи встретил их уже во дворе, где собаку предварительно посадили на цепь, хотя тренера она знала хорошо.

Пётр стоял на крыльце в другой рубашке и докуривал теперь папиросу.

– Здравствуйте, – второй раз за вечер поздоровался с отцом Валерка.

– Здорово! Сам не узнал бы тебя… – ответил бодро Пётр и, совершенно не стесняясь, стал разглядывать Валерку, одновременно пропуская его и тренера в дом.

Разговор за столом в основном поддерживал тренер, который быстро находил тему и легко мог заговорить и с хозяйкой, и с рыжим, лет тринадцати, её сыном. Валерка сидел рядом в каком-то заторможенном состоянии, и всё ему казалось сном, от которого очень хотелось очнуться, а никак не получалось. А ещё ему было так совестно здесь сидеть, совестно кушать, стыдился даже своих очков. Они, казалось, то и дело сползают у него. Который уже раз кладёт ложку на стол, поправляет очки, затем вновь берётся за ложку и, обжигаясь, ест дьявольски горячие жирные щи. Скоро, вконец измучившись, он оставляет ложку на столе, а хлеб дожёвывает всухомятку.

– Кушай, кушай, Валерка, – подкладывая хлеб, потчует хозяйка. – Как по батюшке?

– Петрович, – выдавливает из себя Валерка и, совсем обессилев от терзавших его сомнений, переживаний, падает головой на стол и заливается слезами.

За столом все застывают. Хозяйка растерянно смотрит на мужа, на Валерку:

– Ну чего ты, Валерка? Никак обжёгся?

Пётр, опустив глаза, сидел молча. А тренер, всё понимая, повторял:

– Ничего, ничего, всё пройдёт…

Вскоре Валерка неловко вылез из-за стола и, не поднимая головы, вышел из дома.

Утром Пётр появился во дворе лишь после того, как ушли туристы, а вечером был уже пьян. Со следующего дня он напивался с утра. И раньше это случалось, поэтому у хозяйки была надежда: обычно после запоев Пётр месяцами не брал в рот спиртного. Но на этот раз он не мог остановиться – спивался.

И с сыном Пётр больше не встретился, потому что через пять лет Валерка погиб под лавиной в горах…

Вадим Александрович вернулся в настоящее. Взял рюмку со стола и помянул Петра Ивановича, Валерку и невольно подумал о том, что в жизни людей есть и другие вершины, на которые родные люди поднимаются в одной невидимой связке, если один срывается с горы, то и второму редко удаётся выжить…

Костёр

После трудного перехода по болотам Полесья мои друзья просидели у костра недолго. Отправились спать. Я же решил не уходить, пока не прогорит костёр. И потом, сама ночь завораживала чем-то. Звёздное небо висело так низко, что казалось: если встать и протянуть вверх руки, то дотянешься до звёзд. Но костёр ещё больше притягивал мой взгляд. Особенно его искры. При каждом потрескивании сухих дров из костра стайкой взлетали маленькие звёздочки, которые в ночи напоминали звёзды. Разница была только в том, что они быстро гасли и не долетали до неба. Но это не останавливало звёздочки: они продолжали вылетать из пламени и на глазах гаснуть. Как ни старались звёздочки костра подняться до созвездий, ничего у них не получалось. То ли из-за маленького размера они быстро остывали в ночном прохладном воздухе, то ли пламя костра не давало им нужную силу? Но, так или иначе, они обречены погибнуть в пламени костра, так почему бы не попробовать взлететь, хотя бы напоследок… Ведь помимо огня есть и другие стихии. И салютом взлетают звёздочки костра – выше и дальше от горящей сердцевины дерева! Но сердцевина не в обиде на них: она любит и погасшие звёздочки. К тому же часть из них вновь падает в костёр, чтобы отдать родной сердцевине всё, что в них осталось.

Ведь когда-то молодая и здоровая сердцевина дерева по лучику собирала их от солнечного света и рассыпала по всему стволу, по веткам, чтобы каждой весной из этих невидимых «звёздочек» набухали почки и распускались листья на ветках – чтобы во всём искрилась жизнь! И сейчас, с возвращением звёздочек, пусть и потухших, сердцевине было легче переносить страдания в безжалостном огне. Единственное, что оставалось сгорающей сердцевине, – это стремление обогреть всех последними всполохами огня, в которых догорали последние сухие ветви, последние чувства. Даже в обуглившейся сердцевине дерева есть непоколебимая вера в то, что вместе с ней растительный мир не исчезнет и здесь же вырастут новые деревья!

Мне стало грустно смотреть на догорающие угли в костре, и я взглянул на звёздное небо. Но и там вдруг увидел падающую звезду. Казалось, она также вылетела из незримого костра, пролетела часть неба и исчезла в ночном сумраке. Возможно, и она, не достигнув земли, осталась в притяжении Луны и вернулась к горящему сердцу Луны. И жизнь этой звезды не отличалась от жизни звёздочек из костра.

А человек? И он сгорает в жизни, как в костре. И каким бы сиянием он ни обладал, не может отделиться от сердца своего народа. Тем более, когда оно погибает в огне. И неважно: погасшей искоркой или потухшей звездой – но человек обязательно возвращается к сердцу своего народа.

Я огляделся. Костёр догорел. Звёзды спрятались за облака. Всё растворилось в темноте. И мне ничего другого не оставалось, как идти спать в походную палатку.

Ашуд

Не знаете ли, что тела ваши суть Храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои?

Кор. 10:12

В небесах плыли редкие облака, и нещадно светило солнце. Хоть Ашуд и состоял из тонкого невидимого тела – сгустка космической энергии – но и его утомил солнечный свет, и он спрятался под ближайшим облаком. Но, осмотревшись, он увидел ещё большее облако и перелетел туда, где буквально утонул в белоснежной неге облака, которое бесшумно плыло по небу и усыпляло. И скоро Ашуд так крепко уснул, что ничего не видел и не чувствовал.

Вдруг чудовищный крик потряс Ашуда, и он проснулся в незнакомом месте. Отчего сильно испугался и со страху перестал соображать. Растерянно озираясь вокруг, он ничего не видел, было темно. И улететь не мог: что-то мешало и не отпускало. «Боже, где я? Что со мной происходит?..» – не находил ответа Ашуд. Место было совершенно незнакомое, вместо белоснежного облака и небесной свежести ощущалась невыносимая жара, теснота, и нестерпимо грохотало. Этот грохот методично повторялся и сотрясал Ашуда. Мало того, со всех сторон лилась тёплая липкая жидкость, пропитывала насквозь и с силой смывала в неизвестность. Он вслепую куда-то забился и силился понять, где он и как оказался здесь.