Борцы с одиночеством

Если.

Ещё вчера холодное дыхание кондиционера щекотало позвонки, а сегодня он, как и все, сломался от жары. Сухофрукт Чэн единственный, на ком не было и бисера пота. Он говорил что-то на языке хозяев бюро, но никто не понимал языка хозяев бюро.

С начала рабочего дня часы отмерили жалкие пять минут. Рыбки в аквариуме конторы мечтали утопиться в кофе. Лижэнь считал, им не стоило заканчивать подобным образом, но мысль утопиться так понравилась, что он отправился воплощать задуманное.

Монеты загрохотали в кишках торгового автомата. Полусонный мираж зашипел, забурлил, рыбки выплыли из конторы, булькая о чём-то своём. «Сигареты сами себя не выкурят», – булькала рыбка по имени Шэнли.

Лижэнь прибился к стае, ведь под козырьком всяко лучше, чем в душной комнатушке. Однако в душной комнатушке не было быковатого Лао, который играл в своём любимом утреннем моноспектакле.

– Какого, чтоб вас, вы выперлись сюда! Вам не курится наверху?

Лао постучал пальцем по циферблату часов, затем метнул взгляд на второй этаж.

Никто не реагировал.

Напитавшись безразличием, Лао навис над Лижэнем и вновь постучал пальцем.

Лижэнь целую неделю репетировал трюк, которому обучил Гари: он вытащил пачку сигарет, щелчком открыл, пригнулся и вытянул одну зубами, дескать – ща покурю, начальник, и пойду.

Сложно сказать, кто задымился первым: асфальт из-за жары или Лао из-за бурлящей злобы, но помощнику босса ничего не оставалось, кроме как цокнуть языком и толкнуть Лижэня в плечо.

– Жалкие лодыри, ну ничего! Настанет день, и вы… – Лао злился, как мультяшка, смешно вскидывая руки к небу. Насладившись его придурковатостью, борцы пошли обратно в бюро, остались лишь Лижэнь и Гари.

– Ты как, братишка? – спросил Гари. – Выглядишь как кусок туалетной бумаги.

– Скоро всё будет хорошо, и сам ты туалетная бумага!

– Слушай, если что-то не получается или идёт не так, ну знаешь, как надо, ты можешь поговорить со мной или Шэнли. На худой конец, с Куном.

– Да-да, спасибо, Гари, просто мне уже ничем не помочь, правда. Либо всё получится, либо нет.

– А ты все про ту модель? Просто забей. Всех денег мира не заработаешь, к тому же нереально, чтобы такая красотка подкинулась на кого-нибудь из нас.

У Лижэня задрожали губы. Гари, как старший брат, потрепал его по волосам и отправился в контору.

Рабочий день похудел на тридцать минут. Когти солнца продрались через жалюзи, чтобы содрать кожу с лица. Ещё какой-то идиот включил пышущий жаром кондиционер.

– Кто. Включил. Долбанный. Кондиционер? – злоба Шэнли обещала сварить провинившегося.

– Я думал, ты шутил, а он и вправду не работает, – проскулил Юншэн и выключил кондиционер.

День тёк медленно, как слюна во сне. Прошёл какой-то жалкий часик. В любой другой день – это бы не значило ничего, но не сегодня, когда решалась судьба Лижэня.

Он ждал звонок, который изменит всё.

Трр-трр-трр!

Не этот.

Трр-трр-трр!

И чёрт бы его побрал, не этот!

Трр-трр-трр…

Кофе полоскало горло. Кун принёс обед, которым можно отравить всех врагов Китая. Сколько раз ему говорили – не нужно бегать в ту лавчонку, но он опять сэкономил, чтоб купить сигареты, дешёвые и вонючие, как эта мерзопакостная курица. Ни один соус и специи не превратят стухшее мясо в свежее, но выбирать не приходилось. Борцы давились на злобу дня, рассчитывая не дотянуть до вечера.

– Когда-нибудь я оторву тебе голову, – угрожал Куну Юншэн.

– Чё-то я не вижу очередь желающих ходить по этой долбаной жаре.

Никто не спорил с Куном.

Лижэнь же спорил сам с собой. Может, он прогадал, поставив всё на красное? Под тяжестью трёх бессонных ночей казалось невозможным вспомнить, что заставило рискнуть: амбиции? богатства? слава? Может, что-то ещё? Неуловимый образ, от которого странно сжималось сердце. У этого образа было имя, но он не мог его услышать из-за протяжного «кудах» курицы, варившейся в желудочном соке.

Воздух подрабатывал наждачкой и под весёлый свист из окна пилил височную кость. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш.

Усталость сжимала горло Лижэня. Тело молило о спасительном сне. Разум то затухал, то загорался идеями, которые под надзором вялотекущего времени терялись в небытие. Лижэнь жалел, что не ухватил ту, от которой всколыхнулись чувства, но что из себя она представляла, уже и не помнил.

Перед глазами проплывали кадры. Следом за ними мелькали обрывки памяти. Всё походило на унылый асфальтовый пляж, а потом произошло нечто прекрасное.

Мир утонул в тишине.

Безмятежность забралась под ногти и приятным теплом расползлась по телу. Её подруга, непроглядная тьма, – не внушала тревоги, лишь благостное умиротворение.

Это место походило на сказку. Звучали серенады нимф, которые Лижэнь увлеченно слушал. Его, как и раньше, интересовал один вопрос: кто написал эти чувственные слова? Но, как и раньше, он решал, что это неважно.

Важно другое: за годы он научился оставаться неподвижным, спокойным и радостным, несмотря на соблазн отправиться к горизонту, чтобы хоть одним глазком взглянуть на свет, исходящий от нимф.

В этот раз он чувствовал, что за ним наблюдает вечность с серо-голубыми глазами. Он наслаждался её добрым, проникающим в душу взглядом, от которого тьма вокруг чувствовалась отчим домом.

Лижэнь закричал от боли, когда стену дома засверлил ублюдочный сосед.

Трр-трр-трр! Зачем этот полудурок напугал серо-голубую вечность?

Трр-трр-трр! Он жалел, что не решился дойти до нимф, а взял телефонную трубку.

«Бла-бла-бла» – человек на другом конце провода тараторил и тараторил, а Лижэнь не понимал и единого слова. Он пытался разобраться: сколько часов проспал? Шесть. Всего шесть часов.

«Бла-бла-бла» – хватит ли трёх чашек кофе, чтобы утопить в них полупьяное состояние и начать готовиться к встрече века? Нет. Века – это слишком мелко. Это будет встречей тысячелетия.

«Бла-бла-бла» – никто и никогда не проворачивал подобное.

Лижэнь отвесил себе две звонких пощёчины, чтобы убедиться – это не сон. Говорящий на секунду остановился, словно хотел что-то спросить, но вместо этого продолжил свое злосчастное: «Бла-бла-бла».

Лижэнь натянул телефонный провод, чья длина показалась заманчивой. Он несколько раз облизнулся от мысли вздёрнуться.

«Бла-бла-бла» – да сколько можно!?

Гундёж мешал уложиться мысли в голове – Лижэнь станет легендой. О, да! Борцы будут звать его «большой Лижэнь». Пробурчав это под нос, он сбил собеседника: «Большой кто? Моржень? Не понимаю!» – а Лижэнь не хотел ничего объяснять. Он отдался в плен фантазиям.

«Бла-бла-бла» – проклятые часы показывали 4:441, и хоть Лижэнь не суеверен, но три четвёрки сразу… Чудо, что этот звонок вообще состоялся.

Две недели назад он поставил всё на красное, рисковал с расчётом, что неудача станет предлогом расплатиться в банке жизни. А теперь? Теперь он переживал, что древнее суеверие разобьёт и без того хрупкую мечту, от исполнения которой отделяло каких-то двенадцать часов.

Ткань арендованного костюма казалась приятной на ощупь и пахла дорогой химчисткой. Чудилось, будто это запах богатства. Лижэнь натирал ткань, словно та исполняла желания, и будь чуть больше времени, может, они бы и сбылись.

«Такой костюм – показатель статуса», – повторял мантру Лижэнь, вспоминая улыбчивое лицо владельца проката костюмов. В зеркале же он видел только вешалку для костюма, но искать другой – трата времени, по крайней мере, так заверял хозяин проката.

«Нужно покупать и подшивать, потому что сложно найти что-то под ваши габариты!» К тому же приближался час триумфа, и время ускоряло ход. Нужно успеть столько сделать, и чтобы не опоздать стать триумфатором, Лижэнь взял в аренду новомодный немецкий автомобиль.

«Такое авто подчёркивает статус человека», – сказал хозяин проката. Лижэнь поверил и ему на слово и не пренебрег советом нанять водителя.

Фары рассеивали серость, проявлялись мириады огней габаритов. Промелькивали проспекты, улочки, прохожие. Впервые Лижэнь подглядывал за ними с этой стороны и даже находил в сердце жалости для их беды. Бедняги до конца времён будут волочиться среди унылых декораций. Завтра, если получится – Лижэнь перестанет быть одним из них.

О, как же его пьянил скорый успех!

Лижэнь светился ярче, чем огни усталого города, и кто такой этот водитель, чтобы ему мешать? Да, эта та же машина, царапину на которой обещали заполировать неделю назад. Конечно, бывают дни, когда богачам нужно взять в аренду машину, но сколько лет водитель помнил себя – никто из них не походил на вешалку для костюма. Но за деньги, уплаченные фантазёром он даже не расскажет об этом парням из конторы, потому что на заднем сидении бывали ублюдки постраннее.

От волнения Лижэнь совсем позабыл, какие ей нравились цветы. Продавец советовал розовые розы, которые казались пошлостью, хотя Лижэнь понятия не имел о цветочной пошлости.

Другой, словно на похороны, посоветовал белые лилии.

– Никаких белых цветов, мать твою! – кричал Лижэнь, мысленно благодаря Гари за привитую дерзость.

Продавец извинился и собрал букет красных роз.

Водитель проникся придурковатым счастьем Лижэня:

– Куда едем, босс?

– Навстречу судьбе!

Чем ближе мечта, тем больше сомнений. Лижэнь ёрзал, тяжело дышал, иногда нервозно посмеивался. «Какой же я придурок, она не поверит в это представление», – шептал он улицам.

– Всё в порядке, босс?

– В порядке? Да, я по уши в дерьме! Я не так себе всё представлял… Ой, извините… Вы, конечно же, ни в чём не виноваты… я просто…

– Нервишки шалят? Сигаретку?

– Спасибо, но может потом?

Лижэнь не знал, настанет ли это потом. Он чувствовал, что с момента покупки цветов всё шло не так, как он нафантазировал. Правда, он не мог вспомнить, что именно нафантазировал? Он нехотя верил глазам: костюм и вправду висел на нем, как на вешалке. Рубашка прилипла, а где это видано, чтобы они прилипали к большим людям? Лоб обжигали капли пота, и даже чёлка непослушно растрепалась.

– Здесь как-то жарко? – пролепетал Лижэнь, и водитель сделал кондиционер холодней.

Теперь Лижэню казалось, что холод убивал его. Губы посинели, как у покойника. Воротник рубашки превратился в тяжелые ручищи, чьи пальцы крепко сжали шею. Воздуха не хватало, но не открывают же большие люди окна! А люк? Он не имел малейшего представления, как открыть чёртов люк. С заднего сидения казалось на приборной панели столько же кнопок, как на пульте управления в космическом центре.

Лижэнь утёр пот рукавом. Провёл пальцами по пластмассовым бороздам на лице, будто они вот-вот расплавятся и прожгут пол. Такое лицо не подходило мужчине богатого образа, оно подходило жалкому мальчонке, прячущему взгляд от собственного отражения. Ещё и производители часов сговорились, чтобы свести с ума: снова эта четвёрка…

Вэйшэн порекомендовал бы лечь на кровать и даже дышать осторожно, словно любое движение способно отнять жизнь.

Лижэня заколотило от холода, но это просто из машины вышел водитель, чтобы встретить модель. В миг перед хлопком двери ветер донёс издали надменный голосок этой богомерзкой, чтоб её за ухо Гуанхуэй.

– Вешалка такой идиот, дедушка! Увидеть столько четвёрок за день и не лечь в кровать в надежде задохнуться?

– Шла бы ты! – крикнул Лижэнь.

Ему хотелось сбежать, но было поздно.

Водитель приоткрыл дверь, оглядел ошалевшего Лижэня, несколько раз кашлянул, чтобы тот утер свои глазёнки, а затем голосом полного благоговения произнёс:

– Госпожа Лиз Эмерсон.

Лижэнь запутался в паутине ресниц над серо-голубыми глазами. Выпутавшись, он провалился в зрачки, где росла бесконечность, пространство которой нехотя сжалось, чтобы оказаться соизмеримым с маленькой песчинкой. Лиз не подала виду, что разочарована китайским миллионером, о котором агент прожужжал все уши:

– Это мать твою, сраный наследник сраной, мать его империй! Как его там, Кэрол? Я плачу тебе жалованье не за возмущения, милочка! Как говоришь? Боже, я не понимаю ни слова! Лиз, напомни мне нанять новую секретаршу? А теперь слушай: когда он на тебе женится, то отец даст ему доступ к банковском счетам и всем фондам. Ты знаешь, какие это деньги? Повтори, Кэрол! Как говоришь, его зовут? Лижэнь, боже, что за… Делай, что должно, Лиз, или возвращайся к своему богатому папочке? То-то же, милочка! Давай-давай, собирай манатки.

Она собрала. Ей не сложно играть роль в спектакле взаимного обмана, а потому она улыбнулась так, что Лижэнь почувствовал себя голым. Чтобы прикрыть наготу, он схватился за цветы и протянул их. Лиз приняла букет и тут же переложила его на переднее сидение. Увидев вырез её декольте, Лижэнь был готов расплатиться в банке жизни.

Лиз села рядом.

Машина тронулась. Лижэнь тронулся из-за Лиз, но он все ещё вёл себя не как наследник миллионов, а как трусливый мальчонка, опасливо изучающий отражение в зеркале заднего вида. Её тоненький носик прекрасно сочетался с высокими скулами. Губы походили на закат солнца. Смотря на них, Лижэнь становился суеверным. Он понимал, что четвёрки на часах предрекали не смерть, они обещали новую жизнь, ведь прошлая была жалкой пародией, которая исчезла, когда Лиз впервые улыбнулась.

Всю дорогу до ресторана водитель поглядывал на светящуюся кожу Лиз, и когда их глаза встретились, он содрогнулся от того, как быстро этот свет угас. Внутри Лиз что-то умирало. Впрочем, это не мешало ей играть свою роль.

Водитель наслаждался походкой Лиз, если раньше он не хотел рассказывать парням об очередном задохлике, то не рассказать о самой Лиз Эмерсон – кощунство.

– Дождись меня где-нибудь здесь, – переигрывал с властностью Лижэнь.

Водитель откозырял и произнёс:

– Конечно, босс.

Сколько юаней Лижэнь потратил на этот банкет? На аренду ресторана? На каждую улыбку официанта? Так много, что ему захотелось провалиться под землю, когда Лиз подали первое блюдо.

Лиз – адепт философии «красиво значит вкусно», а когда месиво на тарелке выглядело как кишки, то ни о каком «вкусно» не могло идти и речи. Официант и управляющий с презрением смотрели на гостью.

«Проклятая американка!» – думал про себя каждый, видевший её неуважение, но вместо упрёка китайцы натянуто улыбались. Из-за их кислых рож Лиз захотелось сесть верхом на чемодан и укатиться в сторону аэропорта. Сдался ей этот похожий на вешалку миллионер? Щуплый. Жалкий. Даже голову ему можно взорвать щелчком пальцев. А глазёнки у него какие? Плюс этот хитрый прищур и доброжелательная китайская улыбка, тьфу! В модельном бизнесе девчонки, спящие со всеми ради выгодных контрактов, не вели себя так же, как этот лживый ублюдок.

Глаза Лиз посылали всех, кто туда заглядывал, но её фирменная улыбка трогала их души. Управляющий простил бы Лиз, окажись она японкой.

Официант видел в её улыбке нечто неуловимое, что невозможно описать, лишь трагично наблюдать, ожидая, когда оно исчезнет, оставив воспоминание, которое на старости лет в лабиринтах памяти отыщет тоскующее сердце. Тогда, став стариком, он улыбнется так же, как улыбался Лижэнь осознавший, что с момента встречи с Лиз – он не способен думать ни о чём, кроме её красоты и насмешливого взгляда.

Шестерням в голове Лижэня требовалась смазка. Он предложил Лиз выпить. Она согласилась, ведь хуже быть уже и не могло.

С каждым выпитым стаканом Лижэнь и Лиз становились ближе. Она стала приземлённой, и то, от чего недавно воротила нос – уплетала за обе щеки.

Лижэнь подтирал ей губы салфеткой, говорил комплименты, целовал пальцы, когда играла музыка – кружил в танце, обещая, что на его счёте никогда не иссякнут финансы. В ответ на всё это Лиз звонко смеялась.

Испокон веков в алкогольном океане утопали тысячи надежд. Смотря на красоту, покорившую людей от Техаса до Берлина, Лижэнь чувствовал колющую боль в груди.

Кто такой этот Лижэнь? Нужен ли он миру, как обворожительная Лиз Эмерсон, чьи глаза пристально смотрели с тысячи обложек и билбордов на бренную людскую суету? Чей смех своей мелодичностью напоминал покачивание сотен колокольчиков на ветру, мелодия которых трогала сердца своей незатейливой простотой так нежно, что хотелось каяться в грехах? Чьи нежные губы прилипали к фильтру сигареты, а после трепетно выпускали частицу себя в этот грешный мир?

Мрачные мысли одолевали Лижэня.

Демон шептал на ухо, и с каждым словом сердце сильнее изнывало от боли. Как расчётливый и умный парень очаровался какой-то иностранкой? Почему из-за её непостижимой красоты он отказался от мечты? Какого чёрта он вообще делал со своей жизнью? Для человека, который поставил всё на красное и в случае проигрыша – сведёт счёты с жизнью, он задавался многими вопросами.

– К чёрту жизнь без Лиз Эмерсон! – крикнул Лижэнь. Лиз улыбнулась, потому что всегда улыбалась, когда слышала своё имя.

Лижэнь решился: он отвезет её в аэропорт и посадит на первый же рейс до дома. А что до борцов? Катились бы они все, за исключением Шэнли и Гари. Великолепная Лиз Эмерсон – должна жить, иначе зачем вообще нужен этот мир!

Лижэнь засмеялся так, словно осознал тщетность бытия, а затем преспокойно произнёс:

– Посиди, я сейчас.

Ресторанная дверь громко ударилась об стену. Таким грохотом можно привлечь кого-нибудь на другом конце города, чего уж говорить о двух борцах в машине напротив ресторана.

Лижэнь узнал старика Чэна и быковатого Лао. Борцы друг другу кивнули, что на языке мужчин означало так много, если практически не всё на свете. Вместо того чтобы подойти к ним, Лижэнь зашагал к водителю. Тот внимательно выслушал безумную просьбу и попросил столько юаней, что Лижэнь больше не рассчитывал на завтрашний день.

Он поставил всё на чёрное.

Пульс забарабанил по вискам. Голос в голове кричал: «Какого ляда ты делаешь?!» Лижэнь не хотел отвечать, он хотел удержать равновесие.

– Кажется, наш мальчик перебрал. Присмотри за ним.

– Конечно, Чэн.

Лижэнь направился в ресторан, словно продолжал следовать плану. Чэн и Лао уже слышали хруст юаней, которые заплатит щедрый клиент, когда гениальный план Лижэня удастся. Однако несуразность происходящего, начиная от выбора костюма и заканчивая выбором ресторана – по-прежнему вселяли сомнения. Но у гениев свои методы.

Девушка с обложки влюблённо смотрела на Лижэня. Почувствовав себя рыбкой в океане её глаз, он через силу поплыл в противоположную сторону, к управляющему.

Они знакомы с самого детства, когда жизнь не делилась на чёрное или красное, а просто являлась собой. Она была такой простой и понятной, что в глазах старого друга Лижэнь увидел вопрос: разве всё это происходит по-настоящему?

– Дашь ключи от машины?

– Конечно, – с усмешкой ответил управляющий, вспомнив, как Лижэнь боялся велосипеда, но ключи протянул, ведь то было давно в детстве, а теперь Лижэнь сидел рядом с самой Лиз Эмерсон.

Вместо благодарности Лижэнь изобразил глазами нечто среднее между «я попал в передрягу» и «я попался на крючок» или «я насажу её на свой крючок».

– Куда запропастился мой миллионер? – игриво манила к себе пальчиком Лиз.

– Удачи, – управляющий отправился на кухню, а Лижэнь в сети Лиз.

– Нужно ехать, красавица, я тебе кое-что покажу.

Решив, что Лижэнь говорил на языке любви – Лиз поцеловала его крепко-накрепко стиснутые губы.

– Ну-ну, – прошептала она.

Лижэнь испуганно приоткрыл рот и закрыл глаза. Вспышки сверхновых. Парады планет. Сотворение вселенных. Он познал блаженство всеми органами чувств. Язык Лиз – ловкая змея, проверяющая на прочность каждый кирпичик китайской стены, которая с достоинством выдерживала слюнявый потоп. Рука Лиз схватила и крепко сжала поистине большого Лижэня. Лижэнь сладостно замычал. Больше ничего в мире не имело значения. Оставались только: механические движения её языка и руки. Есть ли в этом мире иное блаженство? Он не знал. Он не знал абсолютно ничего, кроме одного, за что ненавидел себя: Лиз нужно отвезти в аэропорт.

Он оттолкнул её и истово повторил:

– Нужно ехать!

Ни один в мире парень не отказывался от поцелуя Лиз Эмерсон. Лижэнь выдержал злобный взгляд и повторил чуть ласковее:

– Нужно ехать, красавица…

– О, – обронила Лиз, а затем вдарила ему пощёчину.

Официант присвистнул, управляющий засмеялся, а Лиз убежала.

Лижэнь догнал её на лестнице, схватил за плечо и дёрнул на себя. Лиз грациозно прокрутилась и со всей дури влепила ещё одну пощёчину.

Лижэнь заскулил, схватил Лиз за плечи и принялся орать что-то на китайском. Глаза Лиз трещали от презрения, но видя, как пыжился Лижэнь – они наполнились лаской. Подобно валькирии, перебравшей с мёдом, она решила, что терять уже нечего, а потому её губы вновь уткнулись в его.

Лижэнь ненавидел себя за бессилие перед Лиз. Он чувствовал мерзостный вкус водки, обманывая себя, что это тошнотворный вкус любви. Эти проклятые парады планет и сотворения вселенных выбивали почву из-под ног. Руки Лижэня держались за упругие холмы, не дававшие улететь с грешной планеты. Одержав верх в борьбе языков, он принялся истово повторять, что нужно ехать. Лиз устало согласилась. Момент подчинения придал Лижэню уверенности: он шлёпнул Лиз по выпирающему заду, а потом, как малыш, подул на горящую ладошку. Напитавшись ненавистью к себе, он схватил Лиз за запястье и потащил за собой.

На полпути к выходу он одумался и потащил её обратно, ведь идти через главный вход – самоубийство, а вот если спуститься по лестнице на кухне, то, может, всё и получится.

Повара завистливо шептались и показывали недвусмысленные жесты. Ещё бы! Это же Лиз Эмерсон, – личико с билбордов. Держать её за руку – награда, а когда она пихала свои губы в нос, разве Лижэнь мог устоять?

Борцы же не могли стоять напротив ресторана, потому что машина привлекала к себе много внимания, а потому они припарковались у чёрного хода.

– Никогда бы не подумал, что наш Лижэнь будет жрать модель! – давился смехом Лао.

– Молодежь, – посмеивался Чэн.

Отлепив от себя Лиз, Лижэнь проделал комплекс дыхательных упражнений, который всегда помогал собраться с мыслями.

– Что за идиот, – уссывался Лао.

Лиз тоже делала упражнение: разбрасывание непереваренного ужина. Увидев получившиеся полотно, Лижэнь сгустил краски.

– Современно, – с отвращением, не отводя глаз, проворчал Чэн.

– Чтоб вы сдохли, – прохрипел, сплюнув кровь, водитель, валяющийся рядом с машиной Чэна.

Лижэнь заплатил ему, чтобы он спустил колеса машине Чэна, но его заметил Лао. Знай водитель, что его отмудохают до кровавых соплей, то не подписался на это или запросил бы больше юаней.

Лижэнь пристёгивал Лиз и между делом трогал её грудь, словно это происходило случайно. Ей было плевать, она устала разукрашивать асфальт, и, если бы не ремень – проломила головой торпеду.

Лижэнь два раза водил машину, но, сидя за рулем рядом с Лиз, поверил в то, что всё получится. Он настроил зеркало заднего вида, в котором заметил дьявольские глаза Лао. Лижэнь показал ему средний палец.

– Молокосос? – пораженный дерзостью проскрипел Лао.

Лижэнь разбудил дьявола, который не знал, что избрать: бежать за уезжающей машиной или бежать к машине с Чэном? Может, просто стрелять по колесам? О, с какой бы радостью Лао расстрелял Лижэня, машину и, может, ещё кого-нибудь! Но зеваки докричатся до полицейских, и тогда начнётся паника, а паники Лао не надо.

– Молокосос вздумал поиграть? Поиграем! – прокричал вслед Лао.

Лао не мог нарадоваться, потому что сбывалась фантазия – поучаствовать в погоне.

На больших экранах погоня – стихийное бедствие. Мысль, что Лао станет стихийным бедствием, настолько понравилась, что он даже не спешил к машине. Он еле тащился, насвистывая какую-то безумную мелодию.

– Они же уедут! – возмущался Чэн.

– Никуда они не уедут, – ответил Лао так, что от удовольствия у него скрутило яйца.

Свет неона натянулся багряной лентой, загибающейся на перекрестках, где красавица Лиз демонстрировала Китаю свой внутренний мир. Лао отставал всего на один светофор, но заверял, что переживать не о чем, ведь всё веселье начнётся, когда они окажутся на трассе.

– Всё веселье начнется, когда мы окажемся на трассе! – искрился он безумием.

Чэн схватился за потолочную ручку. Иной раз ему казалось, что машина летела с такой скоростью, будто торопилась обогнать жизнь. Однако Лао не выказывал страха, и только поэтому старик не выпрыгнул на ходу на прошлом перекрестке, когда машина не успела проскочить на светофоре.

Лиз корёжило от злобы, слева сидел урод, который безумно орал. Её глаза слезились не то от вони из пасти Лижэня, не то от обиды, что он лапал её за грудь.

– Никто не имеет права обижать Лиз Эмерсон! – процитировала она какого-то родственника, а затем кинулась с кулаками на Лижэня.

Они едва не угодили в легковушку, которую вёл русский, чей мат услышали аж во Владивостоке. Лижэнь улыбнулся, вновь услышав знакомое ругательство.